Безумная одержимость

      Полная луна висела в ночном небе, заливая комнату призрачным светом. У окна в гостиной, покачиваясь от сквозняка, бился о стену свиток — его монотонный стук разбудил младенца в колыбели. Итати поднялся в темноте, стараясь не потревожить Саске, крепко спавшего у него на груди. Пальцы нежно скользнули по его лицу, собирая рассыпавшиеся чёрные пряди— брат наконец спал спокойно, и разрушать этот покой он не смел. Накинув кимоно, мужчина подошёл к колыбели и тихонько раскачал её, но мальчик заходился в плаче ещё сильнее. — Тише, малыш, а то разбудишь папу… — Но младенец не унимался. Даже бесконечно терпеливый Итати нахмурился — что-то здесь было не так. Он подхватил малыша на руки и, укачивая, вышел в гостиную. Он снял свиток с окна и распахнул ставни, чтобы впустить свежий воздух. Взгляд машинально скользнул к небу — и мужчина остолбенел. Лунный свет этой ночью… был кроваво-красным. Вспышка – и в сознании Итати, словно набат, громыхнула тревога. Он рванулся в спальню, прижимая к груди Сэнто, и, на ходу закутав спящего Саске в складки своего кимоно. – Саске, просыпайся! – голос прозвучал резко, как удар клинка. Саске проснулся мгновенно, тело само отреагировало на панику в голосе брата. Он даже не успел удивиться, обнаружив себя полностью одетым, — пальцы уже хватали свиток с печатями, а затем и кусанаги у стены. — Что случилось? — выдохнул он, подхватывая на бегу Сэнка. — Бесконечное Цукуёми, — прозвучало в ответ. — Нам нужно уходить, немедленно! — бросил Итачи через плечо. Хоть Саске и предполагал, что Альянс может проиграть, он не ожидал, что Мадара осуществит замысел так быстро. Кровавая луна ещё висела в небе, но на горизонте уже занималась неестественно яркая заря. Едва они пересекли границу Страны Дождя, как мир вокруг вспыхнул ослепительным светом. Они мчались, что есть сил, но человек не способен обогнать свет. Всё вокруг поглотила белесая пустота. Они застыли под палящими лучами, наблюдая, как прохожие замирают на месте. Глаза людей медленно покрывались узорами Риннегана, а ветви Божественного Древа уже обвивали их тела, превращая в коконы – один за другим. Сознание погружалось в тёмные пучины, разум затягивало пустотой. Он знал — любой другой уже давно оказался бы в плену иллюзий. Но они с Итати были Учиха, их дух был крепче стали, и только это пока удерживало их на грани. В промелькнувшем проблеске ясности он взглянул вниз. Малышка на его руках смотрела в никуда широко раскрытыми глазами. Глубокие фиолетовые зрачки, обычно живые и блестящие, теперь потускнели, словно жемчужины, утратившие сияние. Тельце одеревенело, будто у марионетки. — Сэнка! Саске в панике выкрикнул имя дочери, голос его сорвался, а сердце разрывалось от боли. Бледно-зелёные ветви обрушились с неба, обвили хрупкую девочку и вырвали её из его объятий. Он рванулся вперёд, Кусанаги сверкнул в воздухе, рассекая пустоту — но побеги были словно жидкая тень, бесконечно срастаясь после каждого удара. Крошечный кокон взмыл ввысь, смешавшись с сотнями других, и исчез в кроваво-красном небе. Потрясённый, раздираемый болью и яростью, Саске не успел броситься в погоню — сознание уже было на грани краха. Вспышкой мелькнули образы: родители суетятся на кухне, а брат, вернувшийся с задания, обнимает его в гостиной, помогая с уроками... Саске резко распахнул глаза в изумлении, а алые зрачки постепенно начали затягиваться лиловым туманом. — Саске! Смотри на меня! — знакомый голос раздался у самого уха. Чьи-то руки в панике трясли его за плечи, губы обожгла боль — вкус крови вернул к краткому проблеску сознания. С трудом разлепив веки, он увидел перед собой лишь томаэ шарингана, стремительно сменяющие свои узоры. Мир погрузился во тьму, оставив лишь кроваво-черные всполохи — словно ад, пылающий в огне самосожжения. Итачи использовал на нём Цукуёми. — Нии-сан...не делай этого. Он безвольно обмяк в объятиях, которые сжимали его так сильно, будто стремились переломить кости. Эта боль, разрывающая плоть и душу, мгновенно вернула его в ту дождливую ночь — где черное пламя пожирало все вокруг. Где он был слабым. Беспомощным. Где его снова бросали одного. — Не оставляй меня! Не бросай меня одного! Итачи наложил последнюю иллюзию Цукуёми. Его алые глаза начали окрашиваться в фиолетовый. В затуманенном сознании мелькнула тихая радость: «Хорошо хоть, что я не оставил на тебе свою метку…» Из пустых глаз бесшумно скатилась слеза, что только коснулась щеки Саске лёгким поцелуем, как стрекоза воды. А хриплое прощание прозвучало как проклятие: — Саске… живи. Тело, которое ещё прошлой ночью прижималось к нему во сне, словно лишилось души. Как бы Саске ни кричал, ни бил его — оно не отзывалось. Ветви, будто из ниоткуда, оплели тонкую талию Итачи, зелёными волнами поглотив его с головой. Саске, обезумев, бросился вперёд, срубая всё на пути, даже использовал аматэрасу — чёрное пламя вспыхнуло… и тут же было поглощено Божественным Древом, оставив лишь клубы копоти. — Верните мне его! Он никогда в жизни не был так истерзан. Его голос, сорванный до хрипоты, выплёвывал кровавую пену. Он не удосужился стереть её — лишь яростно впивался пальцами в побеги, не желая отпускать. Рвал их до тех пор, пока боль не проела кости. А потом взошло солнце. Последняя лоза плотно обвила бледное лицо Итати, навсегда скрыв его от глаз. Саске рухнул с высоты, бессильно наблюдая, как кокон, унёсший брата, растворяется в небе, словно дым. — А-а-а-а-а!!! Его рёв разорвал тишину. Он кричал в пустоту, словно молил небо и землю о милости — но в ответ получил лишь эхо собственного отчаяния. Теперь он одинокий безумец, отвергнутый небом и преданный землёй. Даже когда весь мир погрузился в сладкие грёзы, ему одному было суждено брести по бескрайней пустоши, оставаться трезвым среди всеобщего безумия и хоронить всех, кого он когда-либо знал. Живи? Весь мир стал огромной могилой. Саске поднялся на ноги, озирая безлюдные дали, поднял взгляд к первозданному хаосу небес. Выйдя из леса, он впервые по-настоящему увидел этот бескрайний мир — и издал свой первый, бесконечно горький вздох. Брат... ты оставил меня одного. Ты велел мне жить. Но скажи — если даже весь мир обратится в пустоту, если не останется ни единой души... ты всё равно хочешь, чтобы я продолжал идти вперёд?

***

Небо было словно индиго, вымоченное в красках, с прожилками тщательно выгравированных облаков. Ранняя весна. Лёд уже растаял, и воды бурлили, огибая скалистые берега. На краю обрыва стоял высокий молодой человек с благородными чертами лица. Его брови были сведены, а во взгляде читалась настороженность, смешанная с растерянностью. — Итачи? Чего ты тут прячешься? — раздался звонкий голос, который звучал одновременно знакомо и чуждо, будто его эхо затерялось много лет назад. Итачи обернулся и увидел мужчину с пакетиком тайяки в руках. В его собственном голосе прозвучало редкое замешательство: — Шисуи? Это сон, — тут же напомнил себе Итачи, отрицая всё увиденное ещё до того, как разум успел это осознать. — Что за лицо? Будто привидение увидел, — рассмеялся Шисуи, протягивая ему сладкую рыбку. Заметив его напряжённость, не удержался от подколки, нарочито протяжно добавив: — Она же замуж выходит. Неужели даже не заглянешь поздравить? Зная, что перед ним лишь иллюзия, Итачи всё равно не смог сдержать лёгкой гримасы: — Это меня не касается. Шисуи притворно возмутился, в его глазах танцевали насмешливые искорки: — Да она же годами в тебя влюблена была. Хоть немного великодушия прояви. В сознании Итачи мелькнула невероятная догадка. Он медленно повернулся к Шисуи, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность: — Кто? Шисуи, увидев его искреннее непонимание, сам удивился. На миг задумавшись, он небрежно отмахнулся, как бы между прочим: — Ну вот ещё! Беги уже — Саске ждёт. Сегодня он... особенно прекрасен. Саске? Сердце сжалось как в тисках. Остатки ясности и самообладания в одно мгновение вылетели вон — Итачи забыл, что всё это всего лишь сон под действием Цукуёми. Он швырнул тайяки обратно в руки Шисуи, и мгновенно исчез, растворившись в воздухе. Шисуи посмотрел на сладкую рыбку в своих руках, затем на пустынный берег реки. Долго мучившая его загадка наконец получила ответ: Вот оно как... Его одержимость младшим братом перевешивает даже любовь к сладкому. Улицы клана Учиха кишели народом. Бумажные фонарики качались под ветром, оповещая о торжестве. Итачи пробирался сквозь толпу, то и дело слыша обращённые к нему возгласы: — Капитан! — Итачи-сан! С каждым таким приветствием в его душе росла пустота. Знакомое давно чувство горечи сковало спину. Всё это не настоящее. Всё — ложь. Эти лица, эти голоса, эти живые, тёплые люди — все они уже мертвы. Он сам убил их много лет назад. Он пробивался сквозь толпу, следуя за потоком людей, пока не достиг места проведения церемонии. Его высокую худощавую фигуру бросало из стороны в сторону, когда он пытался прорваться к центральной платформе. Людей было так много, что даже его навыки ниндзя оказались бесполезны — прыжок в таких условиях был невозможен. Толпа сомкнулась плотной стеной, и даже его рост не позволял разглядеть ничего, кроме мелькающих голов на возвышении. Когда он наконец увидел ведущего церемонии, разум будто отключился. Итачи застыл на месте, позволяя толпе толкать себя. Перед ним стоял Фугаку — такой же строгий и суровый, каким запомнился. Его голос, полный непререкаемого авторитета, громко произносил свадебные клятвы. Видя отца на платформе, Итачи почувствовал, как кровь стынет в жилах. Голосовые связки словно парализовало. Солнечный свет высвечивал его глубочайший страх: отец проводил церемонию бракосочетания Саске... с кем-то другим. А он мог лишь беспомощно наблюдать. Внезапная ярость охватила его — если это Бесконечный Цукуёми, почему он должен видеть воплощение своих самых больших кошмаров? С отчаянной силой он прорвался сквозь ненавистную толпу. Его обычно аккуратные волосы рассыпались по плечам черным водопадом. Достигнув края платформы, он крикнул хрипло: — Подождите! Воцарилась мертвая тишина. Фугаку с удивлением смотрел на своего всегда сдержанного старшего сына, теперь растрепанного и взволнованного. Его брови гневно сдвинулись, на лице отразилось явное неодобрение: — Итачи! Ты ведешь себя неподобающе! Шёпот зрителей напоминал рой возбуждённых ос. Столько лет свадебных подарков — и вот наконец-то настоящий скандал! Но Итачи не слышал ничего, кроме стука собственного сердца. Его взгляд прикован к Саске в бледно-лиловом кимоно, чье лицо внезапно померкло при виде брата. — Са... — рука Итачи непроизвольно потянулась к брату, но он резко остановился. Что-то было не так. Кто вообще носит бледно-лиловое кимоно на свадьбе? Присмотревшись, он заметил девушку в белоснежном сиромаку, стоящую перед Саске. Её миндалевидные глаза, полные странной смеси радости и печали, смотрели на него с немым укором. Лицо казалось знакомым... Изуми? Саске действительно был на платформе. Но в роли цветочного мальчика. Так это не его свадьба. В одно мгновение Итачи восстановил ледяное самообладание. Его лицо стало невозмутимым, будто ничего не произошло. — Прошу прощения за беспокойство... — его голос звучал абсолютно ровно, — Не могли бы вы бросить букет в мою сторону? Фугаку едва не лишился чувств: — Позор клана! — прошипел он, наблюдая, как Итачи смиренно отходит в сторону. В толпе снова зашептались: — Наш гений, альфа высшего ранга... и так отчаянно хочет жениться? Церемония благополучно завершилась. Изуми, как и обещала, бросила букет прямо в руки Итачи. Когда гости разошлись, невеста робко приблизилась к нему: — Я рада, что ты пришёл. Итачи сохранял ледяное спокойствие, хотя внутри горел от стыда. Теперь он понимал всю абсурдность ситуации: Конечно, если кто-то из Учиха женится, церемонию ведёт глава клана. А Саске, в этом мире, всего лишь мальчишка — четырнадцать лет, ещё даже не прошёл дифференциацию. Только Итачи собрался извиниться, как маленькая рука схватила его за рукав. Он обернулся и увидел младшего брата с надутыми щеками, который сердито смотрел на него: — Нии-сан, пойдёшь со мной за помидорами. Обратно они шли молча. Итачи прекрасно чувствовал, что Саске дуется, и внутренне вздохнул. Конечно, сегодня он полностью разрушил свой образ идеального старшего брата. Чтобы как-то сгладить ситуацию, по пути он зашёл в лавку и купил два онигири с бонито. Саске принял угощение, но так и не проронил ни слова. У самого порога он вдруг выхватил у Итачи свадебный букет и швырнул его в мусорное ведро: — Неужели тебе так горько из-за этой девицы? Нет. Я думал, что женятся на тебе. Эти слова застряли в горле. Как можно сказать такое 14-летнему брату? Короткая пауза была воспринята как подтверждение. Глаза Саске вспыхнули, в груди закипела обида — он резко развернулся и убежал в спальню, громко хлопнув дверью. За ужином Фугаку нервно кашлянул и произнёс со всей отцовской строгостью: — Итачи, твоё поведение сегодня неприемлемо. Как капитан полиции и будущий глава клана, ты должен... Только теперь Итачи осознал — в этом мире он уже в 18 лет возглавил полицию клана. Мысли его спутались. 18 лет... чем он должен был заниматься в этом возрасте в настоящем мире? Микато тем временем подложила ему ещё еды, игриво улыбаясь: — Вот уж не ожидала! Ты всегда был таким необщительным, столько омег за тобой ухаживало — а ты даже взглядом не удостаивал. И вдруг сегодня так рвёшься за букетом? — Она лукаво подперла подбородок рукой: — Неужели у нашего Итачи наконец-то появилась пара? Сын молчал, и её любопытство только разгоралось: — Вы уже держались за руки? А первый поцелуй был? Или может... Прости, мама. На самом деле у нас уже есть ребёнок— мысленно ответил Итати, чувствуя лёгкое жжение на щеках. Раздался резкий стук чашки о стол. — Я наелся, — холодно бросил Саске и направился на кухню. Фугаку нахмурился: старший и младший будто сговорились — оба сегодня какие-то странные, как будто одновременно вступили в период бунта. — Вы поссорились? — недоумённо спросил он, пристально вглядываясь в задумчивое лицо старшего сына. Микото только усмехнулась и вздохнула: — Они договаривались, что Итачи придёт посмотреть, как Саске будет шафером. Он с самого утра наряжался так старательно…А ты не только опоздал, но и устроил сцену из-за букета. Естественно, он обиделся. Так вот что имел в виду Шисуи. Он поднялся, чтобы последовать за братом — и вдруг острая боль пронзила виски. Итачи рухнул на колени, схватившись за голову. Саске ждал его. — Папа… мама… — Итачи с трудом произнёс давно забытое обращение, голос его звучал неестественно грубо, будто ржавый механизм. Он вдруг понял: чем глубже погружался в этот мир, тем сильнее стиралось воспоминание о настоящем. В отчаянии он решил разорвать сон собственными руками: — Я виноват перед вами. Я… не уберёг Саске. Я позволил ему страдать. Поэтому я больше не могу его бросить. Он… он всё ещё ждёт меня. Я должен вернуться. Голова стала тяжёлой, как жёрнов. Когда он поднял взгляд, Фугаку и Микото улыбались ему — а в следующий миг мир рассыпался в прах. Будто содрали старый струп, вскрыли гноящуюся рану. Он снова уничтожил всё, что любил — даже в сладком сне не позволил себе ни мгновения покоя. Но пробуждение не наступило. Ощутив свободное падение, Итати обнаружил себя стоящим у двери Саске с подносом в руках. Впервые за эту ночь его охватила паника — он думал, что осознание иллюзии разрушит Цукуёми. Очевидно, техника оказалась сложнее. Дверь открылась, обнажив надувшееся от обиды личико. Несмотря на злость, мальчик молча пропустил брата внутрь. Сидя за столом, он болтал ногами в белых носочках. Подростковое тело, хрупкое, как нераспустившийся бутон, заставило Итати задержать взгляд. Все те годы, что он пропустил... теперь лежали перед ним, как подарок судьбы. — Перекуси немного. Ты почти не ужинал. Итачи поставил тарелку на письменный стол, нежно потрепав брата по мягкому животику. Саске поднял пиалу, шумно отпил несколько глотков бульона, но взгляд — спрятанный за краем чашки — всё равно искал лицо брата. Спустя некоторое время он сдержанно пробормотал: — Ты... расстроен из-за свадьбы Изуми? — Нет. Доедай и запей водой. Он протянул чашку. Саске, кажется, немного расслабился, уткнув босые ступни в бедро брата: — А зачем ты тогда ловил букет? Хочешь найти мне невестку? Итачи оставался невозмутимым. Подхватив подростка, он уложил его в прогретую солнцем постель, поправив непослушную чёлку. — А ты хочешь невестку? Саске тут же замотал головой: — Нет! Мама говорит, что тогда ты не сможешь спать со мной. Уголки губ Итачи дрогнули. Этот Саске оказался куда откровеннее его собственного — в нём сохранилась детская чистота, не тронутая жестокостью мира. — Но мама ещё сказала, что я вот-вот начну дифференцироваться. Даже без невестки нельзя будет... — голос Саске стал тише. Он натянул одеяло до носа, оставив на свободе только глаза-оленёнка, в которых читалось разочарование. Итачи лёг рядом, обняв брата поверх одеяла — так крепко, будто хотел впитать в себя весь этот мир, где Саске рос любимым и защищённым. — А кем ты хочешь стать? — спросил он, лёжа на боку и тыкая пальцем в пухлую щёчку. Саске ответил без колебаний: — Конечно, альфой, как ты! Потом — сильнейшим ниндзя, чтобы помогать тебе возродить клан Учиха. Родители твердили об этом с детства, и Саске безоговорочно верил. С двенадцати лет он с затаённым волнением следил, как один за другим его сверстники проходят через дифференциацию — даже тот неудачник из семьи Четвёртого, шумный и вечно отстающий, уже стал альфой — это заставляло его тайно нервничать. Но у него есть Итачи. Итачи — лучшее доказательство того, кем он должен стать. Он верил: он тоже станет таким. Тоже будет исключительным. Итачи не сводил с него взгляда. В его чёрных глазах отражались чувства, которые Саске не мог расшифровать. На губах — неуловимая полуулыбка, в которой не было ни одобрения, ни возражения. Наклонившись, он поймал губы в ловушку своих зубов, слегка прикусывая. Будто пробуя первый весенний побег на вкус. Когда они наконец разъединились, во рту остался сладковатый привкус. — Н-нии-сан... — Саске покраснел до кончиков ушей, но взгляд его цеплялся за алые губы брата. — Это... что? — То, что могут делать только альфы и омеги, — голос Итати звучал сладким ядом. Он гладил щёку младшего, наслаждаясь его невинностью. — Ты хочешь стать альфой для кого-то другого... или только моим... омегой? Саске не до конца понимал, что только что произошло. Он знал лишь, что прикосновения брата наполняли его странным теплом. Будто он утонул в бочке выдержанного вина — опьяняющий аромат обволакивал всё тело. — Я... хочу быть альфой, — ответ прозвучал уже не так уверенно. Итати продолжал мягко смотреть на него. После поцелуя его обычно бесстрастное лицо приобрело опасную красоту. Глотая воздух, он обвил руками шею Итачи: — Ещё... Сделай это ещё раз. Юноша надул губки, медленно закрывая глаза — робкий и нетерпеливый, будто распускающийся бутон, предлагающий свою невинность. Но вместо ожидаемого жара его встретила прохладная ладонь, преградившая путь поцелую. — М, нии-сан? — Саске вздрагивает, удивлённо распахивая глаза. Итачи улыбался — нежно и беспощадно. Его голос звучал как медовая ловушка: — Если ты станешь альфой для других… такие вещи ты сможешь делать только со своим омегой. Саске, словно мотылёк, попавший в паутину, тут же клюнул на приманку: — Не хочу других! Только с тобой... — Хороший мальчик, — поощрительно погладив его по лбу, Итачи, наконец, подарил желанный поцелуй. Сначала это были лишь нежные прикосновения, но вскоре невинная игра превратилась во вторжение. Влажный язык разрушил все преграды, исследуя девственную территорию с методичностью завоевателя. Запах крепкого сакэ заполнил лёгкие. Саске застонал, впервые ощутив чужеродный жар, разливающийся по телу. Его пальцы вцепились в простыню, беспомощно извиваясь под натиском: — Горячо... Нии-сан. Ладонь Итати коснулась лба Саске — кожа пылала, будто в лихорадке. Первая течка. Мысль ударила, как обухом. Он тут же попытался сдержать свой альфа-аромат, но было поздно - близкий к дифференциации организм Саске уже отреагировал на его феромоны. Худые пальцы брата рванули воротник, обнажая шею — будто очищая молодой лотос от зелёной кожуры. Правая рука судорожно мяла грудь, левая бессознательно потянулась к промежности. — Н-нии-сан... — голос звучал прерывисто, — горячо, там все жжётся. Прозрачная жидкость стекала по внутренней стороне бёдер, промочив тонкое хлопковое бельё. Невинный член, прежде знавший лишь пару ночных поллюций, теперь набух под тканью, образуя неприличный бугорок. — Я... я заболел? — Саске в ужасе ухватился за руку брата, глаза расширились от паники. — Всё в порядке, — он мягко опустил руку под одеяло, обхватив горячую плоть через ткань. Саске аж подпрыгнул. Он и не подозревал, что его тело способно на такое. Волны удовольствия били в позвоночник, как электрические разряды. Итати двигал ладонью в чётком ритме, наблюдая, как прозрачные капли выступают на головке. — А-а... нии...— Саске выгнулся, будто пчела, опьянённая нектаром. Его реальность сузилась до крошечной вселенной — пульсирующей на кончиках этих пальцев. Он кончил с тихим стоном, испачкав пальцы брата первой невинностью. Юное тело обмякло на постели. Саске лежал, уставившись в потолок мутными глазами, когда теплый голос брата прошептал у самого уха: — Подожди немного, я сейчас вернусь. Пальцы Саске вцепились в рукав с внезапной силой, словно тонущий, нашедший последнюю доску спасения: —Не уходи... Мне страшно... Его глаза, полные необузданного желания, балансировали между невинностью и развратом. Эта покорная беспомощность будоражила в Итачи больную жажду контроля. «Так и должно быть», нашептывал внутренний голос. Он должен был стать тем, кто откроет Саске его собственное тело. Раскрыть каждую грань удовольствия и превратить гордого брата в блудницу, трепещущую в его руках. Костлявые пальцы раздвинули ткань кимоно, обнажив теплый торс: — Кх...! Саске вздрогнул, когда пальцы сжали розовые бутоны, выкручивая и щипля их с непривычной жестокостью. – Странно... Нии-сан, это... ax! Его собственное тело будто предавало его. То, что раньше казалось просто частью одежды, теперь пылало под пальцами брата. Он бессознательно выгнулся, пытаясь усилить давление, но это лишь разожгло странное беспокойство под кожей. Правая рука медленно скользнула вниз, обнаружив влажную теплоту между округлых ягодиц. Указательный палец наткнулся на сжимающееся колечко невинного входа, нежно исследуя бархатистые складки. В ответ брызнула прозрачная сладость, а крошечное отверстие жадно проглотило сразу две фаланги. — А-а-а! Т-туда нельзя... — Саске впился ногтями в плечи Итачи, оставив кровавые полосы. Почему брат трогает такие грязные места? Пальцы внутри продолжали неумолимо двигаться, выталкивая из распаленного входа непристойно влажные звуки. Итачи, будто намеренно, бил прямо по чувствительной точке, заставляя Саске выгибаться, как рыбу, выброшенную на берег. Его тело дергалось в судорогах, полностью подчиняясь движениям брата. Когда прозрачная струя брызнула из его возбуждённого члена, Саске не понял, что это просто реакция тела. Вместо этого гордость мальчика была мгновенно раздавлена — ему казалось, что он, в четырнадцать лет, описался на глазах у брата. — Н-нет... Вынь... — слёзы позора катились по щекам. Итачи слегка оттянул палец, но внутренние мышцы тут же сжались, будто жадный ротик, не желающий отпускать. — А-а... Не надо, постой, нии-сан, — голос Саске дрожал, противореча сам себе. Мужчина наклонился, целуя ключицы, покусывая розовые соски, скользя губами по рёбрам и пупку, оставляя соблазнительные следы зубов на упругих ягодицах. Он почти потерял контроль, когда поднял белоснежное бедро, готовый утолить свою похоть, но в последний момент застыл. Взгляд прилип к чистой, нетронутой коже внутренней стороны бедра. И мозг взорвался от боли. Там, где сейчас была лишь гладкая кожа, должен был зиять рубец до кости. В ушах зазвучали отголоски того вечера в пещере — проклятия, отчаянная борьба. Его любимый брат предпочёл изрезать себе бёдра, чем просить о ласке. Их первая ночь. Настоящая. Окровавленная. Идиллия рассыпалась как мыльный пузырь. Под ним уже не было застенчивого мальчика — лишь искажённое сладострастием лицо. Палец нежно скользнул по его груди, а сладкий голос шипел, как змеиный язык: — Разве не этого хотел нии-сан? Улыбка Саске, исчерченная слезами, помутнела, будто готовая раствориться в воздухе. В ужасе Итачи рванул подростка к себе, обхватив так крепко, что его руки дрожали, как сито. В бредовом полушепоте он бормотал: — Нет... Саске... только не ты... Тебя я не могу потерять. Да, именно так. То, что сейчас перед ним — и есть реальность. А та ужасная ночь, вся в боли и крови — была всего лишь мучительным кошмаром. Он мог отказаться верить в смеющихся сородичей, в друзей, полных жизни, в родителей, которые тепло улыбались за одним столом. Но в Саске — он не мог не верить. Он не мог смириться с тем, что Саске — тоже всего лишь иллюзия.