Астерикс и германцы

Рунтар пребывал в замешательстве. Его родительский инстинкт приказывал ринуться на помощь к дочери, но здравый смысл призывал вначале создать план, а лучше еще и запасной, чтобы самому не попасться. Но что он мог придумать, если понятия не имел, где именно искать дочь? — Нам понадобится разведчик. — наконец сказал он. — Кто владеет информацией, тот владеет миром. Виола, с полуслова поняв супруга, отодвинула дверку клетки, а затем решетку, и выудила из нее упитанного голубя с широкой грудью и шеей и темно-рыжим оперением. — Голубь? — изумился Какофоникс. — Да. Никто даже не подумает, что это разведчик. «Эта женщина сумасшедшая» — подумал Какофоникс. К его удивлению, именно голубя, судя по всему, Рунтар и собирался отправить на разведку.

****

Орленок не был быстрым или выносливым голубем, поэтому Виола практически не использовала его для доставки писем, но зато он был очень зорким и сообразительным. Именно ему она пятнадцать лет назад доверила украсть ключи от камеры одиферской темницы, где был заключен ее возлюбленный, и разведать обстановку, чтобы она могла вывести Рунтара. Тогда Виола, заручившись помощью Зебу, верного друга Рунтара, и Снежинки, своей ездовой козы, пробралась через раскрытое окно в комнату служанки, которая носила преступникам еду, усыпила ее, надела ее одежду, под которую натолкала сена, чтобы не выдать себя колоссальной разницей в ширине и объеме тела, взяла у нее миску с кашей, которую та собиралась нести заключенному Рунтару. Стражники, охранявшие темницу, спокойно пропустили знакомую им «служанку», которая открыла камеру с Рунтаром, спрятала его под своей юбкой и преспокойно вышла за пределы дворца. Под покровом ночи Виола отправила Рунтара верхом на Зебу до своего дома, где наказала ждать ее, а после, чтобы отвести подозрения, вернула на место одежду и ключи, а также забрала некоторые вещи Рунтара, которые погрузила на свою козу и поскакала домой. Но и после подпольного замужества Виолы Орленок выполнял важную задачу. Когда Рунтар под покровом ночи вместе с Зебу отправлялся за водой или дровами, чтобы этим не пришлось заниматься его беременной жене, или в лес за медом и лечебными травами, Орленок охранял их и должен был неистовым курлыканьем сигнализировать о приближении посторонних, а после делал то же самое для немного подросшей Абби, когда она ходила за водой, дровами или на охоту.

****

Виола затем, к удивлению Какофоникса, начала курлыкать по-голубиному, объясняя питомцу, что от него требуется. — Я с рождения владею всеми птичьими языками, голубиным — в совершенстве. — объяснила она Какофониксу в ответ на немой вопрос в его недоуменном взгляде. Какофоникса не удивляла сверхъестественная сила Обеликса и его взаимопонимание с Догматиксом, потому что он знал, что послужило причиной каждому из этих явлений. В случае с женской половиной этой семьи все было иначе. Если Обеликс обрел свою силу после того, как в детстве упал в котел с волшебным зельем, в свою очередь Абби просто родилась с силой сорока варваров, что связали с ее рождением в момент кольцевого солнечного затмения, а истинной причины этого никто не знал. Если Обеликс приручил Догматикса и они понимали друг друга потому, что были хозяином и питомцем, то Виола с рождения понимала не только своих голубей, а вообще всех птиц, вне зависимости от их вида, и даже сама могла разговаривать по-птичьи, и даже гораздо раньше, чем научилась говорить. Вскоре возвратившийся Орленок, сев на запястье хозяйки, принялся оживленно ворковать. Виола перевела мужу полученную информацию и призвала следовать за голубем, и Рунтар решил действовать. Один из ручных голубей его жены отыскал место, куда заточили Абби, и это уже было полдела. Оставалось только проникнуть внутрь и освободить ее. Рунтар проводил всех ожидать его в уединенный живописный скверик, окружавший главный афинский театр. В театре никого не было — представлений на сегодня запланировано не было, а репетиции обычно проходили во второй половине дня, чтобы актеры могли отоспаться после ночного кутежа. — Сладенький мой пирожочек, прошу тебя, будь осторожен. — опустилась перед ним на корточки Виола. — Я очень скоро вернусь, мой нежный цветочек. — заверил ее Рунтар, а после обратился к сыну: — Вайлет, солнышко, подожди немного, я вернусь и мы сразу же пойдем на рынок за греческой одеждой, чтобы слиться с местными жителями. Глотнув волшебного зелья и озарившись вспышкой желтого света, Рунтар устремился вслед за голубем, стараясь быть как можно менее заметным. Абби заметила, как слабый солнечный свет, поступавший со стороны крошечного окошка под высоким потолком, внезапно перестал поступать, и непроизвольно повернула голову в нужную сторону, решив, что началось солнечное затмение. Ее радости не было предела, когда она увидела своего родителя, пролезающего через это окошко ей на помощь. — Папа! — обрадовалась Абби. — Ты здесь! Рунтар вздохнул с облегчением — дочь была в сознании. Значит, ее не придется тащить. Это было хорошо, но вместе с тем странно. Если Абби пришла в себя, почему она до сих пор не разорвала свои оковы и не убралась отсюда? — Конечно, я здесь, моя хорошая. Я выпил волшебного зелья, сейчас я сломаю твои кандалы, и мы убежим отсюда... «Иногда мой размер бывает очень кстати» — подумал Рунтар. Он всю свою сознательную жизнь страдал от акрофобии, но необходимость спасения дочери и страх за свою кровиночку мгновенно сдвинули фобию на задний план. Рунтар, сгруппировавшись, спрыгнул вниз, в глубину бездонного подземелья. — Как?... — все, что мог сказать Рунтар при виде удерживающих дочь кандалов, которые та без труда порвала бы одним пальцем. — Это какие-то магические цепи, которые могут удержать любое существо, каким бы сильным оно ни было. — тяжело вздохнула Абби. — Поверь мне, я пыталась. В этот момент Рунтар заметил черные синяки на запястьях и лодыжках дочери, которые появились после тщетных попыток вырваться из оков. Он приблизился к кандалам с намерением их разорвать и освободить дочь. Не успел Рунтар коснуться цепей, как к нему тихо и внезапно подобрались со спины римские стражники, вырубив с помощью дротика со снотворным, после чего он разделил судьбу своей дочери. Хоть Абби успела это заметить и криком предупредить отца, это не слишком помогло — стражников было слишком много, и даже в маленькую юркую мишень они попали без труда. На глазах у Абби ее отца усыпили с помощью дротика и заковали в такие же кандалы. Она вновь дернулась, порываясь защитить отца от этих гадов, но в ее истерзанные запястья и лодыжки вновь впились металлические оковы. Абби заплакала от боли, отчаяния и бессилия. Ей было больно осознавать, что она — самый сильный человек, когда-либо ходивший по земле, а сейчас она не в состоянии защитить своего родителя. Она даже не могла вытереть свои слезы — ее руки и ноги были скрещены и заведены назад.

****

Неизвестно, сколько времени прождали Рунтара остальные, потому что секунды напряженного ожидания тянулись, будто часы. Но, судя по тому, что их одежда и волосы, насквозь промокшие от падения в море, начали высыхать на жарком и сухом воздухе, а Вайлет устал стоять и теперь переминался с ноги на ногу, было очевидно, что времени прошло слишком много. Хоть сейчас было только утро, даже в тени было невыносимо жарко. Пусть Виола и Вайлет не выносили холода, а жару любили, однако в Афинах июньская жара была на порядок сильнее, чем в Одифере или Галлии, а к такому они не привыкли. К тому же, их одежда, призванная удерживать тепло вокруг тела в прохладное лето, совершенно не подходила для Греции. Мать и сын расшнуровали и сняли вышитые войлочные жилеты, но это не особо помогло. Они продолжали ждать, устремив взоры в ту сторону, куда отправился Рунтар, потому что больше им ничего не оставалось. Казалось, что через минуту Рунтар выйдет на свежий воздух, ведя за руку спасенную Абби, и со всех ног устремится к ним. Но этого все не происходило. Какофоникс хотел как-то помочь Вайлету и его матери, которые не находили себе места, но что он мог сделать, чего не мог Рунтар? Они оба были в незнакомой обстановке, они оба не были воинами, у них обоих было волшебное зелье в распоряжении. В этот момент Какофоникс горько пожалел, что отклонил предложение Астерикса сопровождать его. Но это не означало, что Какофоникс собирался стоять в стороне. Он был бардом, и мог развлечь и отвлечь их. — Как насчет песенки, чтобы скрасить напряженное ожидание? — предложил он. — Я сочинил ее, пока мы плыли... — Это было бы удовольствием. — слегка улыбнулась ему Виола, прекратив нервно кусать губы. — Какой ты многозадачный, прямо как мой Рунти!

****

Рунтар виделся Виоле совершенством от макушки и до пят, и потому все его характерные черты в случае обнаружения у других людей по умолчанию казались ей достоинствами. Как только Виола произнесла уменьшительно-ласкательную форму имени своего супруга, ее глаза озарились неведомым сиянием — таким же, которое Какофоникс видел у Вайлета, когда мальчик заметил его лиру, или когда Вайлет с восхищением говорил об отце или Афинах. Много чего в поведении Виолы казалось окружающим странным. Она любила есть то, что в Одифере считалось несъедобным: цветки сирени, да не абы какие, а с пятью или шестью лепестками, засохшую древесную смолу, сок из лепестков клевера, молодую хвою ели и сосны... Она с рождения умела и любила общаться с птицами на их же языке. Она пела, когда пела ее душа. Она была не такой, как другие. Ее называли сумасшедшей, на нее показывали пальцем. Другим детям не позволяли играть и разговаривать с ней: родители одних считали ее аномальную худобу признаком страшной заразной болезни, родители других считали ее бесноватой. Но Виола всегда была себе на уме и предпочитала общение с птицами человеческому, и потому ей никогда не было особенного дела до этого. К тому же, птицы любили ее, считали своим сородичем и жалели, думая, что эта бедная пташка потеряла почти все перья и теперь не может летать. Она обладала массой способностей, полезных и не совсем. Виола была влюблена в Рунтара задолго до того, как они начали встречаться — когда он со своей матерью, дворцовой знахаркой, ходил в лес за травами и корешками, Виола, собирая ягоды и грибы, точно зачарованная, украдкой глазела на маленького черноволосого, черноглазого и чернобрового мальчика, не в силах отвести взгляда, и томно вздыхала, не смея даже подойти к объекту своего обожания. Она никогда не видела таких глаз — черные, как сладкие и вязкие ягоды черемухи; зрачки терялись в этом цвете, полном непроницаемого блеска и глубины. Его мать определенно была одета гораздо более роскошно, чем родительница самой Виолы. Сколько ему лет, Виола не смогла навскидку определить: незнакомец был гораздо ниже, но его лицо было не по-детски задумчивым и серьезным, а слова, которыми он оперировал в разговоре с матерью, в большинстве своем были витиеватыми и непонятными ей. Систематически следя за ним и подслушивая, о чем он разговаривает со своей матерью, Виола смогла узнать о нем очень многое: его имя, которое отныне и впредь смаковала во рту, точно дивную сладость, возраст, а именно младше ее на один месяц, день рождения — двадцать второго июня, в день летнего солнцестояния, вкусовые предпочтения, его происхождение, а именно сын княжеского советника... «Что я скажу ему? Рунтар — сын княжеского советника, а я — деревенская девчонка. Он отвергнет меня!» — крутилось в голове у Виолы. Спустя несколько лет, когда от старости умерли ее горячо любящие родители, Виола ощутила ужасающее чувство всепоглощающего одиночества. Именно в этот момент она ощутила, что ей уже недостаточно просто лицезреть Рунтара. «Я напишу ему письмо, не зря же меня писать научили. Пусть Рунтар с самого начала поймет, что я грамотная, как и он. Даже если откажет — хотя бы успокоюсь и не буду по нему страдать». Виола очень долго составляла в уме текст письма и очень долго выводила на пергаменте строки из идеальных каллиграфических букв с дивными завитками. Виола была безумно благодарна своей матери, которая научила ее писать, прежде чем покинуть этот мир — это позволило Виоле не только зарабатывать на жизнь и писать для последующей отправки голубиной почтой письма под диктовку, разумеется, за дополнительную плату, но что самое главное — написать объекту своего воздыхания письмо с предложением встречаться. С этого и начались их отношения, продолжающиеся вот уже четверть века. Чем больше Виола узнавала Рунтара, тем больше влюблялась в него. Видимо, чтобы разглядеть в человеке то, чего никто больше не замечал, действительно нужно быть сумасшедшей...

****

Какофоникс тронул струны лиры и запел: — Ах, не надо сентиментов, Я в Афины поплыву, Знаю точно я — в Афинах Я прекрасно заживу! Здесь я точно всем понравлюсь Как прекраснейший певец, Буду ездить на гастроли И прославлюсь наконец! Плывем в Афины, Плывем в Афины, И я от радости пою, В такое счастье Едва я верю, На всякий случай помолчу! Слегка переведя дух, он продолжил свой концерт для узкого круга лиц, сожалея о том, что сейчас здесь нет Рунтара — тому бы наверняка понравилось. — Дорогой длинною, Да утром солнечным, Да с песней той, что вдаль летит, звеня, Плыву в Афины я, И скоро буду там, Где как певца признают все меня! Как и ее сын, Виола была в восторге от его пения. — Тебе... Действительно очень нравится? — спросил Какофоникс у Виолы, не веря своему счастью. — Еще бы! Твое пение очень похоже на то, как мой сладенький пирожочек поет серенады мне и колыбельные нашим детишкам! Какофоникс, ощутив, как земля уходит из-под ног, пропустил последние слова мимо ушей.

****

Пусть в любящих глазах Виолы все в Рунтаре было идеальным, однако его голос был объективно неприятным. Скрипучий, как у старого деда, гнусавый, как у законченного пьяницы, гудящий, как у подростка с ломкой голоса, и сиплый, как у насквозь простуженного. С самого детства Рунтар обладал крайне писклявым голосом, который к тринадцати годам стал гнусавым. «Сынок, ты начал превращаться в мужчину. — успокоила и обрадовала его тогда мать. — У тебя ломается голос. Совсем скоро твой голос станет низким, гулким и раскатистым!». Однако с тех пор прошла четверть века, а голос Рунтара не претерпел абсолютно никаких изменений. Но это никогда не было для Рунтара хоть сколько-нибудь значимой проблемой — Виола считала его голос восхитительным и обожала слушать стихи и любовные оды, которые он посвящал ей, а других одиферцев куда больше заботило его телосложение. Рунтар был человеком науки, но уважал искусство как сферу жизни цивилизованных людей, и всячески старался впечатлить и порадовать свою возлюбленную, воспевая и восхваляя ее. Однако сочинение стихов давалось ему непросто, и он множество раз стирал слова с листка пергамента, чтобы заменить на более подходящие, и все же они никогда не были достаточно складными, в то время как и Виола, и Вайлет сочиняли стихи и песни буквально по щелчку пальцев. Рунтар всегда был довольно красноречив и умел восхвалять свою возлюбленную, но куда более легко и охотно делал это в прозе, сравнивая то волосы Виолы с горным ручьем с отраженными в нем солнечными лучами, то ее глаза — с лесными фиалками, то ее губы — с лепестками алых роз, то ее смех — с перезвоном колокольчиков, растущих на берегу горного ручья, то ее руки — с тонкими и нежными цветочными стебельками...

****

Какофоникс был просто переполнен приятными эмоциями, а его глаза заблестели от навернувшихся слез радости. Это был первый случай за всю его жизнь, когда его вокал пришелся по вкусу кому-то из его ровесников! Эти эмоции требовали выхода, и самым лучшим было выпустить их через песню: — Я распелся, Разогрелся, Ведь теперь я оценен! Разыгрался, Размечтался, В Афинах теперь я, и чувствую ритм, Все, что мне надо — Фанат мой один лишь! Но все стало в момент лучше еще, Чем мог я желать! Ведь сказала ты мне: «Ах, Какофоникс, ты чу́дно поешь!». И я вновь спою, раз тебе По душе мой вокал, Ведь о признаньи Мечтал я всю жизнь! Небо все еще оставалось ясным, однако набежали редкие облачка, принимавшие разные причудливые формы, и пошел мелкий грибной дождик. Солнце по-прежнему светило во всю свою мощь, и потому вскоре завеса крошечных капель влаги приняла вид радуги. Все они стояли в тени раскидистой магнолии, поэтому дождь их не намочил. Веяло свежестью и приятной прохладой, гораздо легче дышалось, и жара уже не так донимала. — Это не все! Сейчас я про Афины спою! Подпевайте! Вайлет тронул струны своей лиры, и на пару с матерью запел. Оказалось, что у них практически одинаковые голоса, звонкие и невероятно тонкие. — Сказочная Греция — волшебная страна, Здесь на берег набегает пенная волна, Здесь из мрамора шедевры создавали мастера, Прямо с самого утра трудились дотемна. Очень любят в Греции и петь, и танцевать, Сыром и оливками друг друга угощать, Греки издавна по миру отправляли корабли, Много всяческих диковинок они нам привезли, Мифы греки сочиняли про богов и про людей, Про Геракла, и про Зевса, и как плавал Одиссей, Жили в Греции когда-то Архимед и Пифагор, Их изобретениями пользуются до сих пор! Ах, Греция, ах, Греция, прекрасная страна, Шедеврами, легендами и сказками полна, А солнышко, а солнышко приветливое здесь, Недаром говорят, что в Греции все есть! Все трое — то поочередно, то все хором — пели под аккомпанемент Какофоникса и Вайлета, и слегка пританцовывали, желая снять напряжение. За ними с довольно значительного расстояния следила пара янтарных глаз. — Очаровательно... — протянул Марк Гладиолус, наблюдая за ними через перископ. — Веселитесь, варвары, пока можете. Скоро и до вас очередь дойдет... Перископ был также оснащен усилителем звука, который Марк включил, как только Какофоникс сомкнул губы и убрал пальцы со струн лиры, что было знаком того, что ужасающее пение, способное повредить тонкий механизм, прекратилось. Услышал он следующее: — Думаю, это достойно «Золотой лиры Орфея»! — заметил Какофоникс, жеманно поправив волосы. — Ну надо же! — радостно воскликнул Марк. — Никогда бы не подумал, что музыкальный конкурс, разрешение на проведение которого запросили у меня меценаты, поможет мне получить галльского барда буквально на блюдечке! На ловца и зверь бежит! Марк закусил губу, а после облизнул губы и зубы, точно хищник при виде стада пасущихся травоядных. — А я пока не решил, с чем буду выступать... — пожал плечами Вайлет. — Ну да, сложно выбрать, у тебя ведь все песни про Афины... — Нет, не все! — возразил Вайлет. — У меня есть одна песня про Одифер! — Ну-ка, ну-ка... — заинтересовался Какофоникс. — Взрослые и дети, Ни за что на свете Не ходите больше В Одифер гулять! Там живут уроды, Там живут болваны, Там живут тупицы И бараны! Будут вас кидать, Чахлым называть, В общем, не ходите В Одифер гулять! Гнилью там воняет, Холодно и мрачно, Вы сюда не суйтесь — Это однозначно! Однако совсем скоро их напряжение лишь возросло. Из окон афинского дворца внезапно вылетел еще один почтовый голубь и устремился в сторону моря. Вновь приманив голубя угощением, Вайлет схватил свернутую записку и, прочитав, едва не упал в обморок. Его отца также схватили и заключили в темницу, о чем известили Самодуруса, того самого, чье письмо они перехватили ранее. Вайлет не мог поверить в произошедшее, он был в отчаянии. Каким должен быть Марк Гладиолус, чтобы одолеть Абби, которая является сильнейшей из всех людей, и его отца, который является умнейшим из всех людей? Да, папа говорил ему, что мир жесток и бессердечен, но пока рядом с ним был папа, он делал все для того, чтобы Вайлет был в безопасности и был счастлив и доволен жизнью. Рунтар решал все за сына, не возлагая на худые плечи мальчика тяготы ответственности. Благодаря этому мир всегда был для Вайлета безмятежным и безопасным местом, полным цветов, птиц и сластей, а жизнь его всегда была гладкой и сладкой. Кажется, до сих пор. Будучи не в силах справиться с таким стрессом, Вайлет зарыдал. В тот же момент мать и Какофоникс обняли его с обеих сторон, надеясь успокоить. Вайлет несколько раз закрывал и открывал глаза, тер их, щипал себя, надеясь, что все это окажется продолжительным ночным кошмаром, но увы... Вайлет заикался, его слова смешивались со скулением, однако Виола и Какофоникс сумели разобрать, что именно он говорил: — Я боюсь всего на свете, и лишь цивилизованных людей я мог не бояться. Теперь, выходит, я боюсь вообще всего! Папа заблуждался, говоря, что Афины — это рай на земле! Виола пыталась успокоить свое дитя, но она сама была встревожена ничуть не меньше сына и нуждалась в успокоении не менее, чем он. Да, она пятнадцать лет назад вытащила Рунтара из тюрьмы, украв ключ от его камеры с помощью Орленка, но это было в ее родном Одифере, сейчас же она была в чужой стране и незнакомом городе. При виде горьких слез Вайлета Какофоникс, который не мог спокойно смотреть на испуганных или плачущих детей, ощутил невероятную злобу по отношению к двум участникам этой переписки. Этот мальчик явно хотел спокойно добраться до Афин, любуясь морем и небосводом и витая в облаках, и эта поездка в Афины пока что причиняла ему только горе. Его мечты обратились в кошмары. Он не заслуживал этого. Галльская деревня жила словно на пороховой бочке, и хоть остальные ее жители сталкивались с куда меньшим количеством потрясений, чем Астерикс и Обеликс, этого все равно было предостаточно. Но все же козни римлян давно стали для жителей этой деревни чем-то обыденным. Одним богам было известно, как перепугался Вайлет, который всю жизнь до настоящего момента прожил точно под железным колпаком, тщательно оберегаемый от всяких бед, а сейчас впервые столкнулся с такими ужасами.