Астерикс и германцы

Едва кладовка, в которой они все спали, озарилась тусклыми лучами рассветного солнца, Рунтар ощупал мышцы дочери. Они вновь приобрели тонус, сохраняющийся даже во время сна и необходимый для того, чтобы иметь возможность внезапно начать движение. Абби им была нужна в качестве козыря в рукаве, и потому было решено пока не подавать вида, что Абби исцелена и не является обезвреженной — несколько римских солдат, как и раньше, поволокут Абби на кухню. Расчеты Рунтара оправдались — через несколько минут за ними пришли. Взяв несколько пучков нужных трав из мешка, глава семьи безропотно направился в нужную сторону, за ним следовали жена, дети и Какофоникс. Стражи препроводили Рунтара и его сопровождающих на кухню, где ему предстояло готовить смесь, которая должна была заставить бесследно исчезнуть труп центуриона. Рунтара провели внутрь, остальные остались сидеть на циновке возле двери, заблокированной охранниками. Марк был заспанным и одетым в плащ и тогу тех же цветов, что и до этого, но с совершенно другим золотым узором, его вставной глаз был на месте. Он потратил всю эту ночь на то, чтобы как следует отмыться после контакта с варварами, ведь чувствовал себя замаравшимся даже из-за того, что дышал с ними одним воздухом. Он собирался проследить за процессом приготовления растворителя, чтобы зафиксировать его. С задачей потянуть время Рунтар справлялся превосходно. — Боюсь, мне потребуется подставка со ступеньками, я не достаю до этого стола. Была возможность слезать с нее, передвигать на другое место и вновь подниматься, чтобы взять другую вещь. К тому же, на изготовление этой подставки тоже будет затрачено некоторое количество времени... Однако рабы Марка Гладиолуса принесли ему простой ящик, а также намеревались исполнительно и молниеносно приносить и подавать ему ингредиенты и посуду. — Тебе не придется перемещаться самому. Немедленно составь список ингредиентов, которые тебе понадобятся, чтобы мои рабы все доставили. Время — деньги. Рунтару вручили вощеную дощечку и стилус, и он взялся каллиграфически выводить названия якобы необходимых ему позиций, на добычу которых уйдет немало времени: свежедобытая морская соль, каменное масло, несколько раковин редких моллюсков, свежайший яблочный уксус... — Пиши быстрее, варвар! — У меня корявый почерк, если я торопливо пишу. Если твои рабы принесут не то, что мне надо, то нам придется ждать еще, а я этого не хочу. Встав на ящик, Рунтар заявил: — Я заранее предупреждаю, растворитель готовится очень долго. Пока я этим занимаюсь, пригласи-ка сюда своих портных — пусть пока снимут мерки и сошьют нам всем греческую одежду. — Ты мне мозги не дури, я спрашиваю — сколько? — Ну, обычно я готовил растворитель до полуночи, если начинал на рассвете, но если твои рабы будут достаточно расторопны, то уложимся быстрее. «Единственная греческая одежда, которая вскоре понадобится вам всем — саван» — заметил про себя Марк Гладиолус. Однако он не мог заранее выдать свои истинные намерения, и потому портные принялись за дело. Для пошива греческой одежды требовалось в разы меньше мерок, и потому портные вскоре удалились с записями цифр и с указанием того, какого цвета должен быть наряд каждого. Марк стремился как можно быстрее получить желаемое. Но Рунтар не был бы Рунтаром, если бы не нашел другой способ выиграть время, раз уж он не мог самостоятельно перемещаться по кухне, двигая подставку, и то залезая на нее, то слезая с нее. Он скрупулезно отмеривал на весах ингредиенты, выковыривал швейной иглой косточки малины и семена клубники, которые якобы были необходимы для изготовления растворителя. Он ухитрялся тянуть время, имитируя при этом усердную кипучую деятельность и стремление как можно быстрее закончить. Абби, облокотившись на мраморную стену, продолжала дремать. Она чувствовала себя гораздо лучше, чем вчера вечером, но все равно ее сил было явно недостаточно для защиты от неприятелей. Да и даже если бы Абби восстановила свою силу, это имело смысл лишь в битве на кулаках — как бы она смогла противостоять дротикам с ядом? Вайлет плел макраме, чтобы скоротать время, и учил этому Какофоникса, который старался немного отвлечь ребенка от происходящего вокруг. — Знаешь, Какофоникс, благодаря твоим песням и рассказам о других странах мне захотелось объездить весь мир. Да, я все еще думаю, что Греция и Рим — лучшие страны на свете, но вместе с тем теперь я не считаю себя сторонником романизации. Этот мир многогранен и разнообразен, и не следует какой-то одной стране стричь всех под одну гребенку, стирая уникальность и неповторимость каждой страны. Папа — сторонник романизации главным образом потому, что его главным достоинством всегда был ум, а не грубая сила, которая как раз и ценится варварами. Именно поэтому мы и будем жить на постоянной основе в цивилизованном мире. То, что мальчик впервые в жизни сделал собственный вывод, говорило о том, что он начал взрослеть и думать своей головой. — Ты так зрело рассуждаешь, Вайлет. — Папа говорит, что я вундеркинд. По-германски это значит «чудо-ребенок», то есть такой ребенок, который значительно опережает и превосходит сверстников, а иногда и взрослых, по умственному развитию. Мне больше нравится со взрослыми общаться. Вундеркинд я, чудо-мальчик, Смело заявляю: Я двенадцать языков В совершенстве знаю: Греческий, латинский, Арабский и персидский, И галльский, и германский, Египетский, британский, Индийский и китайский, Гельветский и испанский! — А папа говорил тебе, чем вы будете заниматься в Афинах, когда обоснуетесь? — спросил Вайлета Какофоникс, чтобы направлять мысли мальчика в более позитивное русло. — Да, папа сказал, что я буду ходить в школу. Раньше я был в предвкушении, а теперь я боюсь... — Почему? — Ну, я был уверен, что цивилизованные люди мне ничем не угрожают — ровно до того момента, как Марк Гладиолус посадил в темницу моих папу и сестренку. Теперь я вижу, что варвар и цивилизованный человек — это не про национальную принадлежность, а про состояние души. Не все римляне и греки — цивилизованные люди, и не все цивилизованные люди — римляне и греки. А еще папа сказал, что в Афинах я буду носить имя Валентин, потому что Вайлет — не греческое и не римское имя... — А почему именно Валентин? — Потому что с латыни оно означает «здоровый», а здоровье — это единственное, чем я не обладаю. С меня медицинский справочник можно писать — за восемь лет я переболел всем, чем только можно. Папа говорит, что в Греции я буду гораздо реже болеть, потому что здесь очень мягкий и теплый климат, йодистый морской воздух и обилие свежих фруктов. Папа и петь меня приучил для здоровья — он сказал, что это замечательная гимнастика для дыхательных мышц, а также оно очень помогло мне побороть заикание — сейчас я заикаюсь, только когда очень напуган или взволнован, а раньше это происходило каждый раз, когда я говорил... — Мне б такого папу... И давно ты этому научился? — поинтересовался Какофоникс, когда Вайлет завязал готовую фенечку на его запястье. — С позапрошлой зимы. Я тогда болел ларингитом и не мог петь, а лиру забросил, потому что просто не представляю себе, как можно играть на лире и при этом не петь. — Знакомое чувство. — Вот, и чтобы я не скучал, мама научила меня плести макраме и из бисера. А после этого я начал носить лиловый шейный платок, чтобы всегда держать в тепле свой ларинкс. Так, как для путника — карта, Для капитана — штурвал, Мой фиолетовый шарфик Мне верным спутником стал. В час, когда я улыбаюсь Или на сердце беда, Мой фиолетовый шарфик Вместе со мною всегда. Он защищает мой ларинкс, Чтобы всегда мог я петь, Чтоб я учился прилежно, Чтоб я не мог заболеть! Марк взглянул на мальчика. «А этот патлатый варваренок неплохо поет. Его можно будет сделать рабом-музыкантом, он слишком слаб и непригоден даже для того, чтобы чистить мои сандалии». — А рисовать я давно умею — сначала угольком, а потом красками, меня этому тоже мама научила. — продолжил Вайлет. — Папа делал для нас краски из сушеных ягод и кореньев, которые толок до мелкого порошка и смешивал с топленым жиром, и кисточки. Так что все цветы на моей лире окрашены краской из этих же самых цветов, только высушенных. Виола была рада видеть своего сына увлеченным рукоделием и разговором. Вайлету лучше не осознавать того, в насколько опасном и нестабильном положении они сейчас находятся. К счастью, Вайлет не видел встревоженного и сосредоточенного лица матери и хищнического выражения физиономии Марка Гладиолуса. Виола, не отрывая взгляда от лица Марка Гладиолуса, взывала к милости всего пантеона греческих и римских богов, в особенности Афины, в подвластном которой городе они сейчас находились. Только бы Цезарь прибыл сюда вовремя... «О великая Афина, ты ведь богиня мудрости и справедливой войны во имя защиты. Умоляю тебя, защити нас от Марка Гладиолуса и позволь нам мирно жить в твоем городе. Ты ведь покровительствуешь наукам, позволь обосноваться здесь моему мужу, который является умнейшим человеком в Германии, и не только в Германии...» — горячо шептала она. Марк захватил с собой записной свиток, чтобы произвести некоторые расчеты в ожидании готовности растворителя, однако даже не заглянул в него — решил насладиться моментом. Однако когда Вайлет начал петь, Марк впал в ступор, словно время остановилось и ничего больше не существовало, кроме этой песни. Тембр голоса Вайлета, тонкий и звонкий, был удивительно похож на голос его матери, да и сам мальчик имел с ней некоторое внешнее сходство. В горле у афинского наместника встал ком. Корнелия чудесно играла на арфе, и именно поэтому Марк питал слабость к арфистам. Перебирая струны своей лиры, Вайлет ненароком затронул потаенные струны его души. Марк отошел к окну, повернулся к варварам спиной и с небывалым интересом уставился на открывающийся вид, чтобы никто не увидел, что он плачет.

****

Марк перенесся в далекое прошлое, где он лежал в мягкой постельке, на краю которой сидела его мать и своими тонкими пальчиками перебирала струны арфы. Он засыпал и просыпался под звуки арфы — нежные и плавные, или бодрые и энергичные, в зависимости от ситуации. — Маркуша, пора спать! — окликнула мать сына, склонившегося над игрушками. Марк показал матери игрушечного солдатика с кособокой конструкцией на плечах, отдаленно напоминающей крылья. — Ты мне рассказывала про Дедала и Икара, и я решил сделать лучше. Я пока не придумал, как назову это, но я сделаю это большим и пришлю папе в гарнизон, чтобы он мог атаковать варваров с воздуха, победить их и вернуться домой! — В войне нет победителей. Самая лучшая война — та, которой удалось избежать. А Цезарь не успокоится, пока не завоюет все. Завоюет все на Земле — будет завоевывать Солнце и звезды. Помнишь, я рассказывала тебе про бочку Данаид? Марк был не по годам взрослым и рассудительным. — Если война — это так ужасно, зачем тогда папа пошел воевать? Я хотел бы, чтобы он был с нами! — Как думаешь, Маркуша, много ли людей захотят пойти туда, где нет никакого комфорта, нужно жить в полевых условиях, каждую секунду рискуя погибнуть или стать калекой? — Нет... Было бы хорошо, если все варвары просто согласились бы сдаться без боя. — Никто не хочет, чтобы их убили. Ты ведь не хотел бы, чтобы на нас напали чужаки и под угрозой смерти заставили бы тебя жить по своим правилам — например, есть землю и насекомых и ходить без какой-либо одежды? — Нет... — Запомни одну вещь, сынок — никогда не относись к другим так, как не хотел бы, чтобы отнеслись к тебе. Война похожа на игру в шахматы. — заметила Корнелия, расставляя фигуры на клетчатой доске. — Как думаешь, почему пешка никогда не бьет прямо, а только наискосок? — Не знаю, такое правило... — Все игры несут в себе частицу реальности. Пешки — это пехота, низшее звено в армии. Если пешка начнет бить прямо, она увидит перед собой такую же пешку, которую оторвали от семьи, от дома, и она поймет, что ее враг — король, оторвавший ее от семьи и дома и отправивший на верную смерть во имя каких-то своих интересов. Люди, которые играют в шахматы, хорошо знакомы и зачастую дружат, а фигуры не нападают друг на друга без приказов и распоряжений свыше. — А как люди решаются пойти воевать, если это так рискованно и опасно? — Нужно заинтересовать людей, пообещав им золотые горы. Мало кто хочет идти воевать, и потому за военную службу платят гораздо больше, чем за работу какого-нибудь ремесленника. Если папа будет работать днями и ночами, ты все равно не будешь его видеть. Для того, чтобы стать высокопоставленным человеком и хорошо зарабатывать, будучи гражданским, нужно много и усердно учиться, а это далеко не каждому под силу. Много кто клюет на высокое жалованье, но этого все равно слишком мало, и поговаривают, что Цезарь намерен создать законопроект об обязательном призыве, чтобы военная служба стала поголовной и принудительной. Всегда завлекали пряником, а сейчас собираются загонять кнутом. Хоть бы все это оказалось газетной уткой... Папа очень любит тебя, мой Маркуша. Он хочет, чтобы у тебя все было, он хочет, чтобы ты выбился в люди и стал важным человеком. Ее глаза теплого янтарного цвета излучали любовь и гордость, смотря на сына. Она рассказывала Марку, как сильно она с Титом ждали его рождения, как перебирали различные варианты имени... Тит отличился и потому дважды бывал в кратковременном увольнении. В первый раз, когда ему было двадцать два, мать подыскала ему невесту, и вернувшись на неделю домой, он оперативно женился, и новоиспеченные супруги зачали ребенка. Перед тем, как Тит вновь отправился на службу, Корнелия заказала у художника его портрет, чтобы хотя бы образ мужа всегда был рядом с ней. Во второй раз Корнелия была уже глубоко беременной. — Тит, милый, у нас будет сын! У меня живот высокий! — Чтобы уж точно родился мальчишка, надо сходить на гладиаторские бои! Корнелия надела свое лучшее платье и отправилась на игрища. Это зрелище явно не было предназначено для беременной, и потому при виде крови у нее начались схватки, и вскоре она родила мальчика. — Ну и сын! — обрадовался Тит. — Рожден на стадионе во время гладиаторского поединка! Надо назвать его в честь этого! О! Марк, в честь Марса и гладиаторского молота! Корнелия просила мужа остаться, но тот возразил: — Корнелия, милая, мне хорошо платят, кормят и одевают за счет империи. Я делаю это ради тебя и ради Марка. Когда я отслужу двадцать лет, я получу надел. К сожалению, Мойры, или Парки, как их называли римляне, отмерили Корнелии не слишком длинную нить судьбы. В один из дней внезапно почувствовав себя ужасно, Корнелия послала одного из рабов за врачом. — Неизвестная болезнь крови. — заключил врач, Эскулапус, досконально изучив все характеристики пульса. — Кровь безнадежно испорчена, но я попробую помочь больной и сделаю все, что в моих силах. Врач сделал ей кровопускание, чтобы удалить непригодную кровь, и потекшая струйка была почти черной. Эскулапус держал слово и пытался сделать все, что было в его силах, а его пациентка верила в свое выздоровление и делала все для этого — ей нужно было жить ради своего Маркуши, — однако Корнелия сгорела за считанные недели. Она бледнела, слабела и худела с каждым днем, а ее чудесные волосы выпадали клочьями, что Корнелия попыталась скрыть под белым платком от сына. В один из дней, когда Марк зашел к матери, она лежала без движения, ее изможденное болезнью лицо с заострившимися чертами было бледнее подушки и белого кружевного платка и казалось окаменевшим, а ее глаза закрывали пленочки век без ресниц. Марк знал, что нельзя будить больного, ведь сон помогает выздороветь, но также знал, что и во сне человек немного, но шевелится, а его мамочка лежит застывшая, словно изваяние. Марк слегка приподнял похолодевшую кисть матери, которая безвольно упала сразу же, как только мальчик ее отпустил. Слова застряли у Марка в горле, и он побежал за врачом. — Мама не шевелится! — выкрикнул испуганный Марк, указывая на одро больной. Эскулапус пощупал пульс, припал ухом к груди больной, и оттого, как он изменился в лице, Марка забила крупная дрожь. — Доктор, что с мамой? — Она ушла в мир иной. — ответил врач. Хоть он не произнес пугающее слово «смерть», Марк прекрасно понял то, о чем даже не решался подумать до этой минуты. Его любимая мамуля мертва. Мальчик крепко зажмурился и потряс головой, надеясь проснуться от этого страшного сна. Но когда Марк открыл глаза, мать лежала все так же тихо. Взрослели обычно не от хорошей жизни. Марк, открыв свою шкатулку, вручил Эскулапусу деньги, поблагодарив за то, что тот жалел его милую мамочку, но доктор, сочувствуя мальчику и его утрате, не взял их. Спровадив врача, чтобы тот не видел его, без пяти минут второклассника и уже почти взрослого, плачущим, Марк лег к матери и крепко обнял ее, тщетно пытаясь найти хоть немного тепла в ее теле. По его лицу и шее струились слезы, руки беспомощно теребили мамино платье. Марк плакал навзрыд, обвивая руками еще теплое тело, обглоданное, лысое, и лишь отдаленно напоминающее его любимую маму. Выплакав все слезы до единой, Марк вытащил из своей копилки сестерций и положил матери под язык, чтобы Харон перевез ее по загробному миру с максимальным комфортом. Марк приблизился к арфе матери, стоящей неподалеку от изголовья ее ложа, на уровне вытянутой руки, и попытался извлечь из инструмента те чудные переливы звуков, которые выходили у Корнелии, словно надеясь на то, что это поможет ей ожить. От услышанного Марк поморщился. Он придвинул арфу вплотную к кровати матери и положил ее руки на основу арфы. Именно с тех пор Марк ожесточился. Между его вздохами на земле умирали и рождались новые люди. Целому человечеству наплевать на чью-то смерть, а когда человек теряет любимого и дорогого ему человека, ему становится наплевать на все человечество. Марк, уже умея читать и писать, начертал отцу письмо следующего содержания: «Папа, мама умерла. Приедь с ней проститься, если сможешь». Скопировав обратный адрес с последнего письма отца и вытащив из шкатулки еще сестерций, Марк ринулся в ближайшее отделение голубиной почты. Назначив своего опциона замещать его во время отсутствия, Тит приехал проститься с женой, и благодаря этому Марк не сошел с ума от горя и не покончил с собой. Старший Гладиолус, в отличие от образа на портрете, уже был облачен в форму центуриона, а его тело украшало еще несколько новых шрамов. Подхватив сына на руки, Тит закружил его и подбросил вверх. — Какой же ты уже большой, мой Марк! Я последний раз видел тебя воочию, когда ты только родился! Радость встречи несколько смягчила обоюдное горе утраты. Переодевшись в гражданское, центурион Гладиолус взял сына за руку и вместе с ним направился в траурной процессии. Тело Корнелии неделю находилось перед домом, чтобы все желающие простились с нею, а затем начались похороны. Корнелию вместе с арфой кремировали, ссыпав прах в урну, которая стояла у Марка на полке рядом с портретом отца. Едва похороны закончились, Тит собрался возвращаться. Марк даже не смел предложить отцу остаться, однако, пораскинув мозгами, решил предложить следующее: — Папа, может, я пойду перед школой газеты разносить, чтобы нам с тобой хватало денег и ты мог остаться? — Нет, у меня были свои трудности с получением образования, а ты должен закончить школу и академию, ты очень способный мальчик. Я делаю это ради тебя и твоего будущего, мой Марк. Когда тебе исполнится шестнадцать, я закончу службу и получу от Цезаря надел, чтобы ты смог обзавестись домом. Оглянуться не успеешь, уже вместе будем. Оставив мешок с деньгами и наказав отпрыску усердно учиться, Тит возвратился на службу. Через несколько дней, когда начался новый учебный год, Марк отправился в школу в сопровождении одного из рабов. Учеба стала его мотивацией для мести и возможностью занять время и мысли. Корнелия умерла, когда Марку было всего семь лет, а портретов после нее не осталось, но Марк отчетливо помнил ее внешность. Иссиня-черные шелковистые локоны, хрупкая фигура, тонкие черты лица, лебединая шея, длинные тонкие пальцы, извлекающие из струн арфы чарующие мелодии, а рост... Когда Марк в последний раз видел мать, ему приходилось вставать на цыпочки, чтобы обнять ее за талию. Теперь бы ему пришлось наклоняться, чтобы обнять ее. Марк был в большей степени похож на мать, унаследовав от нее изящное телосложение, тонкие черты лица и теплые янтарные глаза. На своего высокого и коренастого отца Марк походил лишь каштановыми кудрями.

****

«Никогда не относись к другим так, как не хотел бы, чтобы отнеслись к тебе» — поучала его мать. Но теперь это не имело для него значения, поскольку мир, словно вытряхнув на его голову колоссальное количество мусора и нечистот, нарушил пакт о ненападении и должен поплатиться за это. Марк неспроста считал змею своим тотемным животным — змеи никогда не нападают первыми... С одной стороны, ему было горестно оттого, что мама не простилась с ним, но вместе с тем он был рад, что она ушла из жизни во сне. Каково было бы ей покидать этот мир в страшных муках и с осознанием, что ее семилетний сын останется сиротой? С точки зрения Марка, варвары были повинны не только в гибели его отца, но и в смерти матери, ведь Марку было известно, что то, что портит нервы, портит также и кровь, а нервов у Корнелии явно потрепалось немало из-за постоянной и непрерывной тревоги о муже. Корнелия приучила Марка ходить в храм бога Марса и молиться об отце — явно тревожилась, и это было единственным, что она была в силах сделать... Варвары в его понимании были единым конгломератом, чисто номинально рассредоточенным по разным территориям, а значит, и виновны в его несчастьях были все варвары поголовно. Желая отогнать внезапно нагрянувшие мрачные мысли и сосредоточиться на мести, Марк повелел подать ему связку бананов для быстрого завтрака и пригласить арфисток, которые завели бодрую песнь, прославляющую изобретательного афинского наместника: — С давних пор человек Про механику знал, И все, что нужно было, Из частей собирал. Но явился тут Марк, Чтоб с ума нас свести: Изобрел он механизм, Чтоб эффективнее войну вести! Ведь он Техно-Грек! В наш дремучий век! Умный человек, Скоро будет он купаться в деньгах, Ведь он Техно-Грек! Он держит фабрику, Сам всего достиг, Он на вершину мира взойдет! Марк, стряхнув нахлынувшие воспоминания, задумал отыграться на варварской семейке и на Какофониксе в особенности, мстя им всем за свое сиротство и жизненные неурядицы. Ему претило то, что эти варварята до сих пор купаются в любви и заботе обоих родителей, а эта варварская парочка живет не порознь, когда вначале их разделила военная служба, а затем сама смерть, а воссоединились они только на том свете. «Этот мелкий варвар может быть мне полезен. — подумал Марк, наблюдая за процессом приготовления растворителя. — А что, если отрезать ему язык и оставить в качестве ученого раба? Будет готовить по моим рецептам боевые отравляющие вещества, поскольку даже при использовании фильтрующей маски наносится непоправимый вред здоровью. Да и вообще, даже если не отрезать им языки, кто в здравом уме поверит словам этой грязи? Убивать надо только в самых крайних случаях, а если отрезать им всем языки, то я смогу извлечь пользу из каждого, да еще и дополнительно поиздеваться над ними, сделав их мучения пожизненными. Дикарка удивительно стройна и красива, я смогу использовать ее в качестве наложницы, громила-горилла будет работать в рудниках и каменоломнях и крутить рычаг, что позволит мне добывать энергию вроде той, которая заключена в молниях, патлатый недоросль сгодится в качестве раба-музыканта, а поганого галльского барда я сделаю подопытным. Благодаря ненависти к нему я очень плодотворно работал последнее время и всего за месяц создал дротики со снотворным и ядом, а также кандалы для удержания сверхсильных, и разрабатываю новые приспособления. Он мне и поможет испытать их. Это будет адекватной расплатой за то, что он сделал — он встал на моем пути, а теперь будет способствовать моему творческому процессу. Муа-ха-ха!». Виола нервно сглотнула и продолжила еще более ревностно молить богов. Эта перспектива была еще более ужасающей, чем убиение. Марк раздевал Виолу глазами, с причмокиванием пожирая ее взглядом. Ему хотелось сделать с этой женщиной то, что сделал весь мир с ним и его мечтами о возвращении отца со службы в армии: растоптать, унизить, сделать беззащитным, вселить отчаяние и безысходность, заставить рыдать. Только следует быть осторожным — надо будет отдать рабам приказ тщательно и до скрипа вымыть эту дикарку в семи водах с целой кучей химикалий.