Астерикс и германцы

Абби и Вайлет спали без задних ног, разбитые после тяжелого дня. У взрослых же было ни в одном глазу. Едва Какофоникс уснул, ему привиделся Марк Гладиолус, который обратился удавом, прополз в их комнатку под дверью, опутал Какофоникса своими кольцами, и вкрадчиво напевал, желая убаюкать: — Крепко очи сомкни. Засыпай, сладко спи. Нужно спать жалким бардам, Если Марк где-то рядом. Время течет так плавно, Всюду покой и тишь, Спи, ведь во сне ты Едва ли себя защитишь! Какофоникс в панике раскрыл глаза и, осмотревшись по сторонам, увидел, что Марка здесь нет, а он сам просто запутался в рогоже, которой накрывался. Сон как рукой сняло, и Какофоникс поднялся и сел. Следом за ним со вздохом чистосердечного ужаса проснулась Виола, подскочив на постели. Виола энергично потерла кончиками похолодевших пальцев одной руки о другую, чтобы не разбудить мужа прикосновением ледяных рук, после чего пощупала у Рунтара пульс, а после выдохнула с облегчением при той мысли, что все то, что случилось немногим ранее, было лишь кошмарным сном. Обрадовавшись, что она не разбудила своего обожаемого Рунти, Виола осторожно поднялась, понимая, что больше не заснет, а лишь помешает своим ерзанием спать мужу, которому предстоял особенно тяжелый день. Вытащив из сложенной в углу поклажи бурдюк с водой, Виола открыла его, вылила несколько капель воды себе на ладони и пошлепала себя по лицу, чтобы восстановить душевное равновесие, а после разлила воду в две чашки, одну из которых протянула Какофониксу. После того, как они оба с жадностью осушили по две чашки каждый, Виола тихонько обратилась к Какофониксу: — Ты так много сделал для всех нас. Как мы можем отблагодарить тебя, Какофоникс? — Пока никак. Марк Гладиолус все еще представляет для нас опасность. — Это так, но я хотела бы сказать тебе спасибо за то, что ты занял мое место, когда я была настолько растеряна и напугана, что оказалась не в силах утешить собственное дитя. Сегодня я была абсолютно никчемной матерью... — Не кори себя. Ты не могла дать того, чем сама не располагала. Тебе самой требовалось утешение. — Ты чудесно справился, взяв на себя руководство этой спасательной операцией и дав утешение мне и Вайлету. Ты представить себе не можешь, как я тебе благодарна. Вы, галлы, все такие безбашенные, что готовы ринуться навстречу опасности и рисковать своей жизнью ради тех, кого едва знаете? — Да нет, только Астерикс и Обеликс. Я обычно в деревне отсиживаюсь... Я бард, а не воин... — Значит, это еще больше делает тебе чести, ведь ты сделал то, чего сам от себя не ожидал. И ты сделал это ради Вайлета, моего маленького птенчика... Виола протянула Какофониксу руку для рукопожатия, а затем они обняли друг друга за плечи в знак заключения дружбы, склонив головы друг к другу. По телу Какофоникса вновь распространилась приятная теплота. — Без тебя и твоих уникальных способностей, Виола, я бы не справился. Ты, как я понял, не только с птицами можешь разговаривать, но и людские мысли читать? — Именно. — Как ты это делаешь? — Мне нужно смотреть человеку в лицо. Он едва заметно шевелит губами, как будто проговаривая свои мысли... — И ты можешь прочитать мысли вообще любого человека? — Любого, кроме Рунти. Его мысли мне никогда не удавалось прочесть, и он всегда был и останется загадкой для меня... Я была единственной, кто видел его скрытые грани, кто мог это увидеть, потому что я была единственной, кому он всецело доверял. Я в эти моменты чувствовала себя такой... Особенной. — Знаешь, я тоже ощутил себя избранным, когда из всей деревни Вайлет пожелал общаться только со мной. Вы с Вайлетом так похожи. Ты такая же очаровательная. Уверен, твои родители души в тебе не чаяли... Едва последние слова слетели с губ Какофоникса, при виде изменившейся в лице Виолы он понял, что, сам того не желая, насыпал соли ей на рану. На глаза женщины навернулись слезы. — Мне... Мне очень жаль... — растерялся Какофоникс. — Нет, ты тут не при чем. И частично ты прав. Родителями принято называть тех, кто родил на свет. Меня вырастили приемные родители, которые много лет молили богов даровать им ребенка. Они любили меня такой, какая я есть — сумасшедшей девчонкой, которая с рождения умела общаться с птицами и любила петь, когда поет душа. Я всегда предпочитала общение с птицами человеческому. Птицы зачастую человечнее людей! — Ты знаешь, у меня с тобой много общего, как и с твоими сыном и мужем. Я ведь тоже приемыш. Я ничего не знаю о своих биологических родителях, но уверен, что мой отец был бардом. Я всегда хотел встретиться с ними, но раз этого так и не произошло, то, скорее всего, они умерли. Кто бросит на произвол судьбы свое дитя? — Ну, есть такие люди... Слабых и больных детей у нас принято топить или выбрасывать в овраги. Я могла бы умереть после того, как меня биологические родители выбросили, точно мусор, если бы меня не удочерила немолодая бездетная супружеская пара. — А откуда ты об этом узнала? — Так вышло, что я помню свою жизнь с самого рождения. Я с самого начала своей жизни столкнулась с жестокостью этого мира... Я долго не вспоминала о своем прошлом. Когда у меня чудесное настоящее, думать о том, что осталось в прошлом, не приходилось, а сейчас, когда мне и так плохо, почему-то вспоминается только плохое. Виола затем вкратце рассказала о том, как ее презирал весь остальной мир и о зарождении своих чувств к Рунтару. — Тебе очень повезло, что тебя взяли в свою семью люди, которые в течение двенадцати лет любили тебя такой, какая ты есть, и что тебе посчастливилось встретить любовь всей своей жизни. — ответил ей Какофоникс. Он слегка улыбнулся, порадовавшись за Виолу, но его глаза остались грустными. Этот разговор всколыхнул его мысли — словно во взбаламученном водоеме поднялось и показалось на поверхности то, что все это время было осевшим где-то внизу на дне. Виола, понимая, о чем он думает в этот момент, ответила: — Спасибо, что выслушал меня. Теперь моя очередь сделать для тебя то же самое. Пока Виола не предложила выслушать его, Какофоникс даже не задумывался о том, насколько он этого хочет и насколько ему это нужно. Какофоникс помолчал, словно не зная, с чего начать. Наконец решился, заговорив тихо и медленно, будто разговаривая сам с собой: — Да, для меня важно уединение, потому что я творческая личность, но мне зачастую бывает одиноко. — Я понимаю тебя. — мягко промолвила Виола. — У меня было то же самое, пока я не начала встречаться с Рунти. Одиночество и уединение — разные вещи. Одиночество — это не отсутствие людей вокруг, это невозможность поделиться с окружающими тем, что для тебя важно. Голос Виолы обладал какой-то особой энергией, и он ощутил, что против его воли его незримая внутренняя дамба дала трещину, выпустив на волю поток воды, который с силой ударял по треснувшей дамбе, высвобождая все больший и более сильный шквал воды... — Знаешь, до позавчерашнего дня для меня это было нормой, обыденностью. Я давно привык, что всем окружающим все равно, что я чувствую. Когда я встретил Вайлета, то был настолько счастлив, словно нашел тот недостающий фрагмент, без которого мозаика не складывалась. Ему было до меня дело, он интересовался моей жизнью... Я никогда не думал, что мне может быть так хорошо. Милашка Вайлет словно добрался до потаенных струн моей души, о которых не знал даже я сам... Виола улыбнулась, польщенная тем, что кто-то испытывает настолько теплые чувства к ее дитяти, и ласково погладила Какофоникса по голове. — И хоть меня постоянно избивали и связывали, когда я хотел поделиться с окружающими своими чувствами и настроением, я всегда был уверен, что не смогу их покинуть. Они все — моя семья... «Если все было настолько плохо, зачем ты там оставался?» — хотела было сказать Виола, но по своему обожаемому Рунти знала, что о коренном изменении жизни гораздо проще говорить, чем воплощать его в реальность. Однако Рунтар хотя бы осознавал, что к нему относятся как к отбросу, чужому, и искал способы сделать свою жизнь более терпимой, которые, однако, не увенчались успехом. — Знаешь ли, когда о каком-то коллективе говорят как о семье, бывает, что имеется в виду семья неблагополучная. — резонно заметила Виола. — Я была в вашей деревне только два дня, и я уже была в шоке, увидев, что тебя связали на пирушке. Семья — это когда люди думают друг о друге, когда люди нужны друг другу. Если тебя любят, ты никогда не подумаешь, что до тебя никому нет дела, ты всегда будешь ощущать теплоту и нежность... — ... так думал я вплоть до позавчерашнего дня. Вайлет — лапочка и милашка, но твой муж... Понимаешь, у меня в голове не укладывается, что твой Рунтар, с которым мы были едва знакомы и который относился ко мне довольно настороженно, в конечном итоге отнесся ко мне гораздо лучше, чем мои односельчане. Одним словом, близкие — далеко, далекие — близко... Тем более, Рунтар был прав. Всем было все равно, когда я уезжал насовсем... Так бывает — держит человек все в себе, а потом вдруг изольет душу незнакомцу или едва знакомому человеку... Какофоникс, будучи не в силах справиться с переполнявшими его эмоциями, залился слезами. — Все в порядке... Прости, не стоило на тебя все это вываливать... — Зачем нужны друзья, если с ними нельзя поделиться тем, что лежит на сердце, и разделить печали и радости? Оставайся в Афинах! Будем в гости друг к другу ходить... Если выживем. Вытащив из кармана носовой платок, Какофоникс вытерся. — А ты хоть что-то знаешь о своих родителях? — поинтересовалась Виола, чтобы Какофоникс не зацикливался слишком долго на горестных мыслях. — Никто из деревни не знает, кто мои родители, как они выглядят или как их зовут. Гетафиксу известно лишь то, что именно они выбрали для меня имя Какофоникс. — Возможно, твои родители — греки. — предположила Виола. — Слово «какофония», от которого образовано твое имя — подлинно греческое. — Вряд ли. У меня, как и у всех галлов, имя заканчивается на «икс». — Тогда, возможно, ты наполовину галл и наполовину грек или твои родители знают греческий. Мой Рунти ведь тоже не чистокровный германец, а ты не чистокровный галл. Неудивительно, что вы так похожи. — Может быть, но твоего мужа тянуло на свою малую родину, а меня в Грецию — нет. Я просто хотел найти тех, кто оценит мой талант, и мне без разницы, кто это по национальности. — Я в этом не уверена, просто предположила. Мои родители ведь не знали латыни, а назвали меня латинским именем. Это Рунти мне рассказал, что с латыни «виола» переводится как «фиалка»... — А еще виола — это струнный музыкальный инструмент. С этими словами Какофоникс указал на один из своих инструментов, находящихся в общей поклаже.

****

Через некоторое время зашевелился и поднялся Рунтар. — Рунти, и ты не спишь? — едва слышным шепотом, чтобы не разбудить детей, спросила Виола. — Ой, я уже вдоволь выспался, когда в меня прилетело снотворным дротиком. — отшутился Рунтар. Его мироощущение вновь перевернулось. Если бы Рунтару только вчера кто-то сказал, что сегодня он будет атакован римлянами и спасен варваром, галлом, Рунтар бы рассмеялся ему в лицо. Все, что Какофониксу требовалось от семьи германцев — чтобы его довезли до Афин, где он собирался строить музыкальную карьеру, и ничто не мешало ему раствориться, как только запахло жареным. Но он не бросил их. За них никто и никогда не заступался. Какофоникс вытащил из темницы его и его дочь, рискуя при этом сам быть убитым ядовитым дротиком! Более того, первой его мыслью при столкновении с Марком была решимость закрыть Вайлета собой и защитить его! До этого он еще и успокоил рыдающего Вайлета, а ранее, еще в Галлии, всячески развлекал его и заботился, как о собственном сыне, готовя мальчику его любимую еду и делая все для того, чтобы Вайлет чувствовал себя как дома. Сможет ли он когда-нибудь отблагодарить его за все это? «Идиот! — выругал Рунтара его голос разума. — Ты безоговорочно поверил этому барду? Как ты мог быть таким наивным? Раскрой глаза! Ты ведь делал ему добро только лишь с определенной целью, с пользой для себя — и ему что-то от тебя нужно! Может быть, он хочет усыпить твою бдительность, чтобы после убить тебя и заграбастать себе твоего сыночка, твое солнышко? Он ведь бездетный холостяк, возможно, имеет какие-то проблемы с зачатием детей, а Вайлет вполне симпатичен ему в качестве сына — кому может не понравиться такой умный, талантливый и воспитанный мальчик?!». «Он не такой, как ты... — выругала его совесть. — То, что тебе удалось обмануть Какофоникса и воспользоваться его расположением, не делает тебя хитрым или умным, это означает, что он доверился тебе больше, чем следовало. Все люди проецируют свое нутро на всех людей. Разве ты не потому боялся, что тебя отравят, что сам грешил подобным? Ты так любишь припоминать высказывания великих греков и римлян? Цицерон говорил: «Чем честнее человек, тем менее он подозревает других в бесчестности. Низкая душа предполагает всегда и самые низкие побуждения у благородных поступков». Какофоникс отнесся к тебе и твоим родным гораздо лучше, чем ты этого заслуживаешь. А ты был готов без всяких раздумий оставить этого барда на растерзание Марку...». — Я в долгу перед тобой... — начал было Рунтар. Его голос дрожал, выдавая, насколько Рунтар был тронут. — Я не сделал ничего особенного. — пожал плечами Какофоникс. — Я просто люблю детей и не мог спокойно смотреть, как поганые римляне разбивали сердце счастливому ребенку. Ты первым был добр ко мне, Рунтар. Он протянул Рунтару руку для рукопожатия, и тот, смутившись, ответил взаимностью, ощутив, что замарал Какофоникса своим прикосновением. Ночь была великолепным временем суток, спать в течение которого было самым бестолковым времяпрепровождением. Ночью зачастую сочинялись шедевральные стихи, писались потрясающие картины, рождались гениальные идеи, разговоры становились откровеннее, раскрывались тайны и секреты, а люди становились ближе. Между ними образовывались незримые узы. В окно их комнатки забрезжил рассвет, означая наступление нового дня.

****

Мозгонаизнанкус направился в сторону порта сразу же, как только узнал, что за столь важную информацию Цезарь его озолотит. Торговый корабль загружали обилием местного товара. Купец собирался плыть всю ночь с товаром, чтобы рано утром в Риме продавать это все на местном базаре и опередить конкурентов. Компактный Мозгонаизнанкус спрятался в огромной корзине оливок, которых еще и поел на халяву, а после сладко уснул. Как только его постель зашевелилась, Мозгонаизнанкус проснулся и, подгадав нужный момент, выбрался из корзины и направился в сторону дворца Цезаря, зацепившись за заднюю часть телеги с бочонками, направляющейся туда же, куда и ему было нужно. — О Цезарь, мы поймали этого бездомного, который заявляет, что он — экстрасенс. — обратились стражники, несущие Мозгонаизнанкуса под мышки. Тот не выказывал ни малейшего сопротивления. — Что прикажешь с ним сделать? — Вначале я должен выяснить, действительно ли это экстрасенс или очередной мошенник. Лгать Цезарю... — ... Значит лгать богам. — продолжил его фразу экстрасенс. — С чем пожаловал? — Марк Гладиолус убил центуриона Самодуруса ядовитым дротиком и готовит покушение на Вас, о великий Цезарь! Для Цезаря бесконечные заговорщики не были неожиданностью, поэтому сказанное вполне могло быть правдой. — Это очень серьезное обвинение, и в случае отсутствия улик нельзя назначить наказание. — Труп центуриона с фирменным ядовитым дротиком Марка Гладиолуса — это подходящая улика? А также схема того, каким образом он собирается сжить Вас, Цезарь, со свету? — Вполне... А тебе зачем все это нужно? — подозрительно сощурился Цезарь, прекрасно зная, что у любой медали две стороны. — Затем, что как только благородный Цезарь убедится в правдивости моих слов, он материально вознаградит меня за столь важную информацию. Мозгонаизнанкус после выдал все, что только узнал о Марке Гладиолусе: и что он собирал с Афин больше денег, чем было установлено Римом, а разницу складывал себе в карман, и что он собирается замести следы преступления, запугав расправой семью варваров, чтобы ее глава приготовил ему растворитель... — Рунтар собирается тянуть время в ожидании Вашего правосудия, а тогда, когда они будут проигрывать гонку со временем, он намерен приготовить усыпляющий эфир, чтобы убежать и не стать жертвами Марка. — подытожил Мозгонаизнанкус. — Варвар заодно со мной? Любопытно... — Этот варвар — сторонник романизации, а еще он не чистокровный германец... Понизив голос, Мозгонаизнанкус выдал все и даже больше о Рунтаре. — Мне это по нраву! Но дорога до Афин займет несколько часов! Им не удастся дурить Марка так долго! Он казнит их сразу же, как только поймет это!