Астерикс и германцы

Зная, что Виола не от мира сего, раз обладает такими способностями, Какофоникс решил обратиться к ней за помощью — может быть, подскажет. Вот только сейчас было слишком рано — наручные часы показывали лишь шесть утра, и Виола, очевидно, еще спала в столь ранний час. — Доброе утро! — окликнули его откуда-то сверху. Голос принадлежал Абби, которая подтягивалась на турнике. Абби была в одной тунике, открывающей ее крепкие и стройные руки и ноги, на которых контурировались то одни, то другие мышцы. — Доброе утро, Астия. — задрал голову Какофоникс. — Скажи, ты ведь такая сильная в дедушку по отцовской линии? — Не только, мои бабушки и дедушки по обеим линиям очень сильные и выносливые люди, но ты прав, свои охотничьи способности я унаследовала от дедушки по отцу. Его же шмотки я и носила, они очень удобные, да и нужного размера, хотя и несколько на вырост. Абби вдруг спрыгнула с турника, села на скамью с перекладиной у изножья, предназначенной для упражнений на пресс, и жестом пригласила Какофоникса сесть рядом. — Я бы хотела с тобой кое-чем поделиться. Они практически не взаимодействовали, но он не раз выслушивал подростков, чтобы после дать совет или сказать, что понимает их. Подростковый период неспроста считается непростым, а проблема отцов и детей стара как мир. У него что, такая располагающая к себе аура, что и Абби решила к нему обратиться? Абби смотрела вниз, словно в глубь самой себя, отдирая заусенцы на огромных пальцах. — Знаешь, когда меня постоянно возили то туда, то сюда, подумать об этом было некогда, но сейчас, когда я встала раньше всех, не могу думать ни о чем другом. Мне нужно поделиться этим... — Не знаю, смогу ли тебе помочь, но обязательно выслушаю. Иногда проговорить и озвучить свои переживания тоже важно, иногда после этого ты сможешь найти ключ к их решению. Абби начала сбивчиво говорить, перескакивая с одного на другое: — Конечно, сейчас все гораздо лучше, чем могло бы быть... Вначале я хотела, чтобы папа не заставлял меня выходить замуж и позволил мне нормально питаться и не сидеть на водно-травяной диете, и он согласился на это. Папа сумел меня понять, а ты сумел воодушевить и немного успокоить меня, рассказав об Олимпиаде в Греции и показав, что Греция не такая, какой представлял ее себе мой папа. Теперь мне не надо выходить замуж ради того, чтобы мы все могли устроиться в Афинах. Хорошо, что папа не возлагает на меня тех надежд, которые я не смогу оправдать. Раньше я чувствовала свою значимость, когда за две минуты делала то, на что у мамы с папой ушел бы целый день. Я очень рада, что родителям и братишке не пришлось долго обживаться, ждать и терпеть неудобства, но вместе с тем как-то неловко, что в благоустройстве нашей жизни нет моей заслуги. Я не знаю, как все это объяснить папе. Я сама до конца не знаю, что я хочу от этой жизни. — Это нормально, ты не контактировала с миром большую часть своей жизни. — Я только недавно поняла, как сильно мне все эти годы не хватало жизни в социуме, но сейчас я продолжаю жить за стенами. Папа не позволял мне общаться со сверстниками, и потому братишка стал моей отдушиной. Я абсолютно бесталанная, моя сверхъестественная сила — это все, что у меня есть. Боги наделили меня ею, напрочь обделив всем остальным. Да и Олимпиада нескоро, только через два года... — У каждого из нас есть задатки, изменить которые нельзя, можно лишь развивать и совершенствовать данное. — Правда? — Не знаю, но кажется, я тебя понимаю. Ты хочешь проявлять себя во всей красе, тебе нужно больше времени, чем твоим родителям и брату, чтобы адаптироваться к новой жизни, ты хочешь найти свое предназначение, когда прошлое ушло, а будущее не настало. Никто не знает тебя лучше, чем ты сама, и у тебя теперь есть огромное количество свободного времени, чтобы познать себя и открыть какие-то другие свои способности, о которых ты даже не подозревала, или найти другие возможности для проявления своей силы. Ты ведь тоже не сразу обнаружила свою сверхсилу, верно? Я понимаю, что ты хочешь быть полезной, но поверь, жить с осознанием того, что от тебя все зависят, очень сложно. Нужно найти баланс, иначе ты будешь зависеть от других и не сможешь ничего сделать со своей жизнью, чтобы это не повлияло на остальных. Я — бард, не воин и не друид, от которых напрямую зависит благополучие деревни; захотел — поехал в Афины, захотел — дома отсиделся. — А разве барды не учат детей, не участвуют в решении важных для общины вопросов и все такое? Мой папа говорил, что бард в Галлии — такой же важный человек, как министр... — К сожалению, я абсолютно заменим — все, что ты назвала, успешно делал и делает Гетафикс — поэтому я решил последовать совету твоих папы и брата. Твой папа был советником, вторым человеком в Одифере, и уволился по собственному желанию, решив жить с твоей мамой в уединении и спокойствии. Раз его так выживали, как он описал, значит, он был не особенно-то и нужен. Вдобавок он не мог создать семью, находясь среди варваров на нервной должности. Перемену мест и ее важность многие недооценивают. — Ты бы еще раньше уехал, будь у тебя кто-то помимо деревни? — Знаешь, я никогда раньше об этом не задумывался. Ровно до того момента, как осознал, что даже твои отец и брат, с которыми я был едва знаком, отнеслись ко мне лучше, чем мои односельчане, которых я знал с рождения. Моя главная ценность в том, что я бард, но раз никто не оценил меня по достоинству... Я очень рад, что встретил целую семью тех, кто и мои таланты оценил, и сам петь умеет... — Я, к сожалению, петь не умею, я только рычать по-звериному и свистеть по-птичьи умею, мне это было нужно для охоты. Папа приучил братишку петь для тренировки дыхательных и речевых мышц — пение полезно для здоровья, а если это приносит тебе приятные эмоции, значит, это вдвойне полезно. Казалось бы, что у них нет ничего общего, однако даже Абби, дикарка, только вышедшая в цивилизованный мир, лучше понимала его, чем все его односельчане вместе взятые. Несмотря на колоссальные различия, у них были сходные проблемы: Абби в Афинах остро ощущала свою чужеродность, не имея возможности в новых условиях проявить свои сильные стороны, среди родственников, которые были здесь как рыбы в воде; равно как и Какофоникс все эти годы ощущал одиночество и ненужность, не имея возможности проявлять себя, среди варваров, у которых, как емко выразился Рунтар... то есть Лев... только два интереса — драться и обжираться. — Ты хочешь заниматься чем-то, где необходима твоя сила и где тебе не будет равных, и чтобы это приносило пользу твоим родным, верно? — Да. Я просто не знаю, что такого есть в Афинах, чем мне можно заниматься как губернаторской дочке. Папа явно хотел обустроить нашу жизнь так, чтобы нам не приходилось заниматься черной работой, так что мое недовольство этим будет смотреться как черная неблагодарность. Я не настолько красноречива, я не хочу его обидеть. — Я уверен, твой папа будет польщен тем, что ты, как и он, хочешь сделать жизнь своей семьи еще лучше. Так ведь? Раз так, то заостри на этом его внимание. А еще твой брат постоянно цитировал мне вашего папу, можно припомнить ему какое-то из его изречений. — Я уверен, спустя время ты обязательно найдешь то, что ищешь. — Спасибо, что выслушал меня, мне это было нужно. — Мне было очень приятно с тобой поговорить. Хоть они так ничего не решили, однако они приятно провели время в компании друг друга. Абби, которая была на голову выше и в несколько раз шире Какофоникса в плечах, обхватила его настолько бережно, словно он был вазой из тончайшего хрусталя, на которую даже дышать было опасно, или мыльным пузырем, который непременно бы лопнул от малейшего сжатия. Какофоникс в ответ обхватил девочку так крепко, как только мог, но с удивлением обнаружил, что его руки закончились на ее лопатках. Со стороны это смотрелось так, словно Какофоникс обнимал вековой дуб. За разговором прошло больше часа. На одном из балконов вдруг появилась Виола, которая с довольной улыбкой осмотрелась вокруг и затем удалилась.

****

Виола сидела на мягком пуфике в своих покоях и была с головой поглощена вышивкой — перед ней стояла рама с огромным отрезом атласа, на котором был нанесен набросок. Ее густые золотые пряди были распущены по плечам и спине — очевидно, ей так нравилось больше, раз дома она не заплетала их. Она была облачена в ночную тунику изумрудного цвета с узором из белых лилий. Пока что вышито было совсем немного — черные кудри и бородка, два глаза, один из которых был зажмурен, и две изящные брови. В процессе творчества Виола напевала о своей любви к Рунтару. Сделав финальный стежок, отрезав нить и осмотрев результат — темно-карий, почти черный глаз с озорным огоньком, — Виола послала воздушный поцелуй образу любимого. Затем она встала со своего места и начала пританцовывать. То ли Виола просто дурачилась, то ли это была ее ежедневная утренняя зарядка. У Какофоникса при виде этих плясок возникло ощущение дежавю. Какофоникс некоторое время топтался возле дверного проема, не решаясь прервать Виолу, а после довольно громко зевнул, уставший после уже не первой бессонной ночи. Прекратив пляски, Виола резко обернулась к источнику звука. — Виоленсия, прости, пожалуйста, я не собирался за тобой подглядывать... — пробормотал Какофоникс, защитив голову руками — он ожидал, что его сейчас чем-нибудь отхлещут. Какой даме понравится, если кто-то застанет ее в неглиже? — Я хотел спросить у тебя кое-что, а как только я тебя увидел, ты очаровала и буквально загипнотизировала меня песнями и плясками, что я забыл, зачем пришел... Я пытался провести один ритуал, но у меня ничего не вышло, и я решил, что ты можешь мне помочь... Взяв развернутый на нужном пункте свиток, Виола погрузилась в чтение. — Я сделал все по инструкции. — продолжал Какофоникс. — Может быть, ты знаешь, в чем дело? Я тогда повторил бы ритуал сегодня ночью, пока еще светит полная луна... Ознакомившись с инструкцией, Виола заметила: — Если у тебя ничего не вышло, скорее всего, твои родители живы. Какофоникс, пораженный этим открытием, едва не рухнул. — У меня появилась одна теория... Но она тебе не понравится. — ошарашила его Виола. — Выкладывай. — решительно заявил Какофоникс, глубоко вдохнув. — Если никто в деревне не знает, кто твои родители, — а не узнать, что кто-то ждет ребенка, в маленькой деревеньке на пару десятков избушек невозможно — значит, твои мама и папа родом из другого места, и они были проездом в этой деревне и подкинули тебя, после чего уехали в закат. И как ваш друид мог знать, как твои родители тебя назвали, но больше не знать о них совершенно ничего? Разве что снабдили сверток с тобой запиской... Слова Виолы звучали логично, но Какофониксу совершенно не хотелось в это верить. — В то, что я родом из другого места, я еще могу поверить — я гораздо более изящен по сравнению с другими жителями деревни, — но родители ни за что не подкинули бы меня! Я очень сочувствую, что с тобой так произошло, но ваш Одифер гораздо более дикарский в сравнении с Галлией — у нас не выбрасывают детей в овраги только из-за того, что те не соответствуют каким-то стандартам, как в Спарте! — Я просто предполагаю. — пожала плечами Виола. — Я могу ошибаться. Заметив, как пригорюнился Какофоникс от понимания этого, Виола решила перевести разговор в другое русло: — Знаешь, если у тебя никогда не было семьи, то всегда можно создать ее самому. Звучало заманчиво, и он вот уже давно думал об этом, но... На ком ему было жениться? Деревенские девушки, они все как одна были... Заурядными. А жениться ради того, чтобы было кому следить за домом, он не собирался — он живет один, и постирать или приготовить поесть для себя одного не было проблемой. Его соседи вступали в брак лишь ради совместного ведения хозяйства и рождения детей, потому что так было заведено. Между ними не было того, что было истинной любовью на взгляд Какофоникса. Обычные заурядные семьи. У него были весьма высокие стандарты для кандидатки в спутницы жизни. В мире существовало всего лишь две женщины, с которыми он бы хотел заключить брак — Виола и Бравура. Однако первая уже полтора десятка лет состоит в счастливом браке, а вторая в принципе не планирует связывать себя узами Гименея, выгодными только мужланам. — Знаешь, твоя семья — идеальный пример гармонии и согласия. Вы со Львом так любите друг друга. Я хотел бы узнать некоторые ваши секреты перед тем, как сам создам семью. Насколько я могу судить, вы разные, как день и ночь... — Ну, супруги не должны быть схожи во всем, иначе можно быстро друг другу наскучить. Что касается меня с Левочкой, то мы взаимно обогащаем и дополняем друг друга. Семья — это те люди, которые хотят, чтобы ты был в их жизни, которые любят тебя таким, какой ты есть, которые искренне хотят тебя порадовать и осчастливить. Это союз людей, где никто и никогда не будет брошен и оставлен на произвол судьбы, подобный человеческому организму — у всех разные роли, но никто друг без друга не может. Выбирать спутника жизни нужно исключительно сердцем. Твое сердце работает без перерыва еще до рождения и до самой смерти, поэтому если твое сердце что-то хочет, дай ему то, что оно хочет. — А что для тебя истинная любовь? — Это искреннее стремление сделать жизнь другого человека лучше. Когда ты видишь, как счастлив этот человек, тебе станет хорошо на душе, если ты действительно его любишь. Ради этого по-настоящему любящий человек способен проявить себя с весьма неожиданной стороны. Лучший способ узнать о себе что-то новое — от всего сердца кого-то полюбить. Даже добавить нечего. Если обыкновенно он сообщал односельчанам о наступлении римлян и очень изредка выходил обороняться вместе с остальными, то сейчас, оглядываясь назад, Какофоникс был не в силах поверить, что все это действительно сделал он. Интересно, при каких иных обстоятельствах он отважился бы на такое: придумать план, возглавить спасательную операцию, остановить колесницу, связать римского центуриона, спуститься в темницу, да еще и дать афинскому наместнику по щам? Вне всяких сомнений, он сделал это ради Вайлета. С момента, когда он впервые повстречал Вайлета, между ними сформировалась неразрывная эмоциональная связь, и чем больше времени Какофоникс проводил с этим мальчиком, тем острее он ощущал эмоциональные переживания Вайлета.

****

— А как ты решил стать бардом? — озадачилась Виола. Для того, чтобы Какофоникс решил проявлять себя именно так, он должен был как минимум увидеть какого-либо барда и заинтересоваться. Не могла же его страсть к музыке возникнуть на пустом месте... Какофоникс отчетливо помнил тот день. Тогда ему было без малого пять лет, и он играл в салки с другими детьми. Внезапно до его ушей донеслись дивные звуки, очаровавшие его, отчего он замер, забыв об игре, а затем начал взбираться на растущее поблизости дерево, чтобы получше разглядеть их источник. — Кто фкафал, что можно фабиратьфя наверх? — выкрикнул Фуллиавтоматикс, который был водящим и зачем-то полез следом именно за Какофониксом, когда кругом бегала целая куча народу. Вдалеке виднелись два человека размером с муравьишек. Чтобы побыстрее спуститься, Какофоникс спрыгнул с ветки в стог сена, который везли на телеге рядом с деревом, кубарем скатился по нему, соскочил с телеги и припустил со скоростью пущенной из лука стрелы в сторону деревенских ворот. Фуллиавтоматикс, ведомый любопытством, последовал за ним. Пробежав внушительное расстояние, Какофоникс, спрятавшись за большой булыжник, завороженно наблюдал за происходящим. Перед ним пели и плясали двое взрослых — гораздо старше его самого, но гораздо младше родителей других детей. Прибывшие юноша и девушка ранее напоили коней, задали им корм, затем сами освежились из ручья, умывшись от пыли и побрызгавшись, а после, поев и откупорив амфору вина, выпили из горла и начали культурно отдыхать, энергично танцуя, чтобы размяться, и распевая на всю округу, чтобы отрепетировать свое выступление. Девушка была облачена в короткое платье, открывающее три четверти длинных стройных ножек, кардинально отличное по фасону от нарядов деревенских женщин: с кружевным воротником, короткими рукавами в четверть длины руки, с пояском и фигурными пуговицами, роскошное, но при этом весьма удобное для невероятных танцев — а ее золотые волосы закрывали поясницу. Незнакомка смотрелась совершенно иначе в сравнении с деревенскими женщинами. Так смотрелся и он, тонкокостный и хрупкий, среди других мальчишек и даже девчонок. Неизвестная была невероятно грациозна и гибка: садилась на шпагат, делала сальто, причем не прекращая петь и играть на инструменте, ее жесты были изящными и приковывали к себе взгляд. — Если вы, нахмурясь, выйдете из дома, Если в школу надо в солнечный денек, Там, быть может, будет новый ваш знакомый — Музыкально одаренный галльский паренек! И улыбка, без сомненья, Вдруг коснется ваших глаз, И хорошее настроение Не покинет больше вас! — Скоро годовщина ваших отношений, На подарок денег нету? Не страдайте зря! Для своих любимых песню спойте лучше, Лучше всяких слов порою песни говорят! И улыбка, без сомненья, Вдруг коснется ваших глаз, И хорошее настроение Не покинет больше вас! — продолжил ее спутник. — Я никогда не видел ничего подобного... — восхищенно проговорил Какофоникс. — Пофмотрел? Фкорее пошли нафад! — потянул его за рубашку Фуллиавтоматикс. — Нам нельфя выходить фа ворота! — Ну так возвращайся. — отмахнулся Какофоникс, не отрывая взгляда от бардовской пары. — Зачем ты пошел за мной следом? — За розовым морем, На синем побережье Построен здесь галльский Столичный городок. Живет там девица, И вечером с надеждой Приходит к ней с лютней Под окна паренек! Он танцует до упаду И под желтою луной Посылает серенады В милое окно! Длинноносый парень ударил по струнам своего инструмента. «Ага, значит, это называется лютня. — отметил в мыслях Какофоникс. — Интересно, а как называется то, на чем играет эта мадам?». — Студеною зимой, Иль теплою весной Мы с лапушкой моей Гастролируем! Серьгами я звеню, Пою, не говорю: Я так тебя люблю, Моя милая! Танцуешь День целый напролет, Как лира, Душа твоя поет! Динь-динь-динь, Ты так щипаешь струны, Динь-динь-динь, И так чудесно, Так чудесно Музыка звучит! Какофоникс, очарованный этим зрелищем, замер, не отрывая взгляда и не моргая, словно ничего больше не существовало. Но все рано или поздно заканчивается — двум юным бардам требовалось продолжать путь, и они взялись запрягать коней в повозку. Какофоникс вышел из транса и со всех ног устремился им навстречу. — Здравствуйте, мадам, вы случайно не моя мама? — робко спросил Какофоникс. Заметив маленького мальчика, девушка испуганно и пронзительно взвизгнула, словно увидела мышь, а затем схватила своего партнера за руку, запрыгнула в повозку и стегнула коней так, что они припустили во весь опор прочь отсюда, подняв облако пыли. Эскупрустанна, которая ранее полоскала белье в ручье и точила лясы с Латимерией, мгновенно все бросила и устремилась вслед за сыном. Гетафикс, который собирался идти в лес и увидел Какофоникса, последовал за ней. Эскупрустанна потащила сына за ухо, шлепая его по заднице и ругая за то, что он не слушается. Маленьким детям, таким, как они, разрешалось выходить за пределы деревни, но совсем недалеко. Однако они пробежали несколько миль. —  Что я говорила тебе про незнакомцев? Тебя могли украсть и продать в рабство, ты понимаешь это или нет, олух?! — визгливо вопила она. Фуллиавтоматикс сердито посмотрел на Какофоникса, который остался стоять как истукан, непонятно чего ожидая. — Больше ты вот с ним вот общаться не будешь! — выкрикнула Эскупрустанна, указав на Какофоникса. — Я запрещаю! Он плохо на тебя влияет! Называть Какофоникса подкидышем не позволял Гетафикс, а называть мальчика по имени ей не позволяла гордость. Через несколько секунд к нему подбежал Гетафикс и повел домой. — Мама... — пробормотал Какофоникс, обернувшись назад. После того, как он сбивчиво рассказал друиду об увиденном, которое его так сильно впечатлило, Гетафикс спросил расстроенного воспитанника: — Какофоникс, сколько тебе лет? — Четыре годика. — ответил Какофоникс, не понимая, почему Гетафикс забыл об этом. — Скоро будет пять... Гетафикс успел рассмотреть неизвестных, прежде чем они смотали удочки. — Этой девушке лет пятнадцать или шестнадцать на вид, и ты не мог бы родиться, когда ей было одиннадцать или двенадцать. — Я знаю эту прошмандовку! — выкрикнула Эскупрустанна, которая вместе с друидом направлялась в деревню. — Она явно старше! Ей минимум двадцать! — Эта девушка совсем юная, она не выглядит на двадцать, максимум на шестнадцать. — возразил Гетафикс. — Она не могла бы тра... ой, то есть кувыркаться со своим хахалем в десять лет! Я видела ее на нашем пляже лет шесть назад, когда она со своим ухажером там кувыркалась! — Быть может, сейчас мы видели их младших брата и сестру. — Тогда это еще хуже! Такого обилия орущих гадов Галлия не выдержит! Ничего хорошего от подобных ждать не стоит! — не умолкала Эскупрустанна, вновь указав на Какофоникса. — Мой сын начал вот из-за него выражаться раньше, чем говорить! — Эскупрустанна, милая, тебе самой не надоело? Пять лет уже прошло с тех пор... — Да хоть пятьдесят! — оборвала та друида. — А ты до сих пор не поняла одной простой вещи. Эскупрустанна, если ты не хотела, чтобы Фуллиавтоматикс сквернословил, нужно было следить за своим языком. Эскупрустанна недовольно закусила губу, понимая, что ей нечего сказать. Какофоникс на некоторое время замолк, смотря в никуда и не меняясь в лице. То, что так обворожило его, бесследно исчезло. Какофоникс был сам не свой: он сидел на берегу деревенского ручья, полностью погруженный в свои мысли и находящийся вне времени и пространства. Он вспомнил, как подрагивали и вибрировали струны лиры под тонкими пальчиками девушки, — так же, как и все его существо в тот момент — и решил попробовать повторить это ощущение: — Как лира, Душа моя поет... Он, закрывая глаза, представлял себе, как он поет, стоя на табуретке, а на него смотрит эта пара музыкантов и хвалит. — Здорово! Он затянул свою первую песню, придуманную на ходу, под впечатлением от увиденного. — Как вы, я стать хочу! Плясать, как вы, И петь, как вы, Я не шучу-у! Пусть все хотят Стать таким, как я! Короче говоря, Я бардом стать хочу! Небо моментально закрылось тяжелыми черными тучами. Куры переполошились, разбегаясь кто куда. Матери потащили упирающихся детей домой, чтобы те не промокли под дождем. Фуллиавтоматикс и Антигигиеникс, которые в очередной раз что-то не поделили, с явной неохотой отпустили друг друга и поплелись вслед за матерями, на мгновение обменявшись многозначительными взглядами. — Ну весь в отца! — недовольно воскликнули Эскупрустанна и Латимерия, осмотрев перепачканных сыновей. — Какофоникс, скорее домой! — выкрикнул Гетафикс, кидаясь к воспитаннику. Гетафикс начал энергично сушить полотенцем промокшие волосы мальчика, который затем выдал: — Гетафикс, теперь я знаю, кем я хочу быть. Бардом.

****

Сейчас его пробирал невероятный стыд за себя, четырехлетнего, пристававшего к незнакомой и совсем юной девушке с неудобным вопросом. Виола была способна его разговорить. Она не осуждала его, не смеялась над ним. — Ты все правильно сделал, тебе нечего стыдиться. — мягко промолвила Виола, ободряюще положив руки Какофониксу на плечи. — Это ведь вполне могла быть твоя мама, которая искала своего сына... Как бы ты еще мог узнать, твоя ли это мама или нет, не подойдя к ней? Ты ведь рассказывал, что тебя неоднократно похищали. Наш мир очень опасен... С этими словами Виола тяжело вздохнула, вспомнив свои собственные переживания, когда похитили и заточили в темнице ее дитя. — К сожалению, я не обладаю экстрасенсорными способностями, но я уверена, Цезарь со своим верным Мозгонаизнанкусом еще не раз посетит наш дворец. Мы обязательно спросим у него о твоих родителях, обещаю. Какофоникс обнял Виолу со словами: — Ты просто чудесная женщина, Виоленсия. Я очень рад, что ты пожелала называть меня братом. Я искренне завидую и твоему сыну, и твоему мужу. Знаешь, тогда та девушка очаровала меня так же, как и ты сейчас. — подытожил Какофоникс. — Вы даже внешне очень похожи... Некоторое время они простояли в объятиях друг друга, удивительно похожие на две ломкие веточки, связанные в прочный веник. Виола рассказала ему одну из германских легенд — о Лорелее, чье пение зачаровывало проплывающих мимо, заставляя уставиться на прекрасную златовласую девушку и забыть обо всем. На протяжении реки Рейн было одно место, где баркасы и лодки чаще всего разбивались о камни. Германская версия сирен, которые своим пением заставляли моряка остаться с ними. — В моей жизни было целых две Лорелеи. — заметил Какофоникс. — Плыви я в лодке в тот момент, когда кто-то из вас пел, да еще и с такими танцами, я бы повторил судьбу всех этих людей в лодках. У той девушки был настолько громкий голос, что я услышал его на расстоянии в несколько миль.