Астерикс и германцы

Когда их разговор закончился, Виола и Какофоникс отправились в столовую, где уже сидели Абби и Вайлет в ожидании взрослых и готовности завтрака. Брат с сестрой играли в шахматы, причем фигуры были съедобными, чтобы иметь возможность взаправду съесть фигуру противника. Вайлет играл различными яйцами: перепелиные были пешками, белые куриные — слонами, рыжие куриные — конями, утиные — ладьями, одно гусиное — ферзем, а король, которого есть нельзя — подставкой для яиц. Абби же играла различными фруктами и ягодами: виноградины были пешками, абрикосы — слонами, сливы — конями, персики — ладьями, банан — ферзем, а королем — золотая ложка. — Сестренка, может быть, еще партейку? — предложил Вайлет. — Ну ты сказал, конечно! — воскликнула Абби, выпивая очередное яйцо. — А когда мне тогда завтракать? Начинался очередной чудесный день, Золотая Лира Орфея состоится уже завтра. Абби, зная, что за едой отец сговорчивее, решила начать с ним беседу. — Пап, помнишь, ты говорил мне, что нет границ совершенству? Рунтар кивнул, довольно улыбнувшись. — Я очень рада, что все мы живем во дворце и у вас есть возможность проявлять себя во всей красе. Ты, папа, стал губернатором, и можешь использовать свой ум на полную катушку. Ты стремишься сделать все и даже больше для нас и всего полиса. Я хочу быть такой же, как ты, я тоже хотела бы использовать свой дар — свою силу сорока варваров — во благо нашей семьи и Афин, чтобы Цезарь еще сильнее убедился в том, что ты принес полису небывалое процветание... Что мне следует делать? Я не могу сидеть без дела, а Олимпиада, где я могу прославить Афины и нашу семью, еще нескоро... Я могла бы грести с бешеной скоростью на торговых галерах, чтобы импорт и экспорт происходил быстрее. Я могла бы благоустраивать Афины, строя здания и роя канавы. Я могла бы на мануфактуру «Техно-Грек» пойти... — Надо подумать... Дай мне время, договорились? Я хочу, чтобы это занятие было в первую очередь безопасно. Абби довольно улыбнулась. Если ее отец собирался отказать, то он всегда говорил об этом сразу же.

****

Чтобы Какофоникс не начал петь за трапезой и не пришлось затыкать уши — жевать с кусками пробки в ушах как-то неудобно — Рунтар заводил с ним интересный разговор, благо никогда в своей жизни не лез за словом в карман. Тем самым он убивал аж трех зайцев: отвлекал Какофоникса от пения, не рискуя его обидеть, хорошо проводил время за разговором с ним, поскольку бард был весьма интересным собеседником, а еще пытался найти что-то, за что можно зацепиться и уговорить Какофоникса вернуться домой и не позориться в Афинах. — Скажи, если у вас в деревне нет бардов, то кто тебя обучал? — завел разговор Рунтар. — Я учился бардовскому искусству в Лютеции. Я тогда был чуть старше Астии, мне было пятнадцать. Бард — это не просто музыкант, поэтому я учился в академии, где постигал различные науки. — Целая академия для бардов? — ахнул Вайлет. — Не совсем. Там было несколько факультетов, некоторые дисциплины у нас пересекались. Проще же лекцию по какой-нибудь философии читать студентам со всех факультетов разом, верно? У нас были политический, медицинский, факультеты права — там учили на судей, факультет изящной словесности — там учили на бардов и преподавателей, факультет международных отношений — там учили на послов. Разве что на друидов там не учили — для этого существует отдельная академия, в Карнутском лесу, и учеба длится гораздо дольше, чем пять лет. — А тяжело было попасть туда? — Нет, туда набирали всех желающих, но очень многих отсеивали — кого за неуплату, кого за неуспеваемость... Да и не все семьи могут себе позволить высшее образование своего чада — эта учеба не только стоит денег, но и вынуждает родителей дольше содержать ребенка, вместо того, чтобы отправить его зарабатывать для семьи, поэтому не так много людей училось со мной, где-то пара сотен в целой академии. — А где ты жил, если у тебя не было никого в Лютеции? — поинтересовалась Абби. — Академия предоставляла общежитие тем, кто был не из Лютеции. Ну, как общежитие... Это было похоже скорее на приют для бездомных: кровать или гамак и отсек шкафа с номером для личных вещей, вот и все убранство. Я спал в гамаке, потому что после этого не болела спина, да и никто не возмущался, что я скриплю кроватью, когда ворочаюсь. — Ты настоящий герой. — восхищенно промолвил Вайлет. Рунтар плавно готовил сына к новой жизни с того самого момента, когда узнал о «Золотой Лире Орфея» и принял решение плыть в Афины, и поначалу Вайлета ужасала перспектива учебы в афинской школе, где ему нужно будет по несколько часов быть в обществе посторонних людей, пусть и цивилизованных, но будучи оторванным от дома и родных. Тогда Рунтар успокоил сына, сказав, что в школе Вайлет заведет много друзей и узнает много нового и интересного, а после учебы он обязательно придет домой и будет вкусно накормлен и обласкан всеми домашними. Какофоникс же получал образование, будучи оторванным от дома, в неделе пути, и круглыми сутками находился среди чужих. Улыбнувшись, Какофоникс продолжил свой рассказ: — После занятий я брал уроки музыки у барда Дискомикса, который преподавал у нас в академии историю. Дискомикс был выходцем из Арвернии, он оценил по достоинству мой состав для закрашивания седых волос. Он учил многих бардов, в том числе Лирикса и Мандолину, самых ныне знаменитых. Изначально я был намерен учиться у них, но Лирикс не собирался никому передавать свои знания и умения, даже повесил на своих воротах мраморную табличку о том, что не занимается преподаванием и что за такую работу ему никогда не заплатят достаточно, а Мандолина, первая женщина-бард в Галлии, обучала исключительно девочек. В общем, без вариантов. — Интересно, какая ей была разница? Поем же мы не тем, что отличает мальчиков от девочек! — Ну, этого я не знаю. — Ты ведь мог прикинуться девочкой! — Я даже не думал об этом. Услуги Мандолины все равно были недешевы, и на той же самой мраморной табличке были указаны расценки. Двадцать сестерциев за один часовой урок! А потом вышла рабыня, чтобы покрасить ограду и сказала мне убираться отсюда, потому что хозяева нищим не подают. Я всегда хотел побывать в их резиденции, но за экскурсию они требовали аж триста сестерциев, а я такую сумму не то что в руках ни разу не держал, но даже в глаза не видел. Дискомикс же учил меня за гроши, я ему немного по хозяйству помогал, где мог. У него не было ни жены, ни детей, он очень тепло ко мне относился и никогда не отпускал голодным. Он советовал мне речитатив вместо пения. Только он очень любил курить мать-и-мачеху и умел выпускать дым через уши. Он и меня пытался к этому приобщить, но я знал, что горячий дым плохо влияет на гортань и легкие, хотя Дискомикс утверждал, что так лучше поется. Я не сильно дым в себя потянул, только начал, но мне показалось, будто я вдохнул через рот горячие пары какой-то едкой кислоты. Однажды персидка Марти на концерте преподнесла ему в подарок «от почитателя таланта» великолепный мундштук для курения из слоновой кости. Покурив лишь однажды, Дискомикс навсегда лишился голоса и слуха, а после покончил с собой, сиганув с моста в Сену. Внутри стенки мундштука оказались токсичные вещества, которые вызвали необратимые повреждения голосовых связок. Какие-то люди представились племянниками Дискомикса и прибрали к рукам его дом. Действительно ли они приходились ему родственниками или нет, мне это неизвестно. Марти искали, но безуспешно. Сдается мне, она была всего лишь пешкой. — А сложно было учиться? — Ну, преподаватели были куда сложнее своих предметов. Хоть в академии преподавали исключительно галльские друиды и барды, на тот момент времени Лютеция уже была завоевана римлянами и потому многие преподаватели стремились быть большими римлянами, чем сами римляне. У нас был один маразматичный старик, Гонорикс, который в свое время выучился в римской академии и не ставил зачет, если ты разговариваешь на латыни без должного акцента. Мне кажется, сами римляне у него не сдали бы зачет. Как я тогда риторику у него сдал, ума не приложу. Мне этот Гонорикс иногда до сих пор в кошмарах снится. Я помню, как я первый раз к нему попал и он заставил меня декламировать. Я говорил без единой ошибки, нигде не перепутал ударение. Он закатил глаза, хлопнул себя ладонью по лицу и выплюнул: «Ты... Ты, отброс, недоносок, дерзнул осквернить храм науки своим омерзительным говором? Сидел бы дальше в своем захолустье, гусей да свиней пас». Самый сложный итоговый экзамен сдавался в разгар лета, когда душно и жарко. Я зубрил, сидя на бортике фонтана. От него тянуло прохладой, а шум воды заглушал гомон базара неподалеку. Колесо слетело с оси, и купец послал кучера искать того, кто починит. Жена купца, дама с жемчужными кудрями, почему-то вообще не огорчилась: «Я даже рада, что мы здесь застряли! Мы так редко гуляем по базару!», и решила прогуляться. За руку ее держала маленькая девочка — вся в бантиках и рюшечках, в шляпке с завязками и белыми розочками и с крошечным зонтиком. Я ненадолго отвлекся от конспектов — засмотрелся на крошку, которую так обожают родители. «Белочка», «Бельчонок» — так они ее называли. Мать, купив букет белых роз с красной окантовкой, была в предвкушении концерта Лирикса и Мандолины и визита к ним. Я тогда вдвойне ей позавидовал: и что у нее родители есть, и что она сейчас идет на концерт Лирикса и Мандолины, а у меня нет на это ни денег, ни времени. Я тогда решил дать отдохнуть глазам и немного размять затекшие руки. Я взял лиру и исполнил несколько аккордов, отразивших мое настроение. Тогда я не пел — берег голос для экзамена. Трели лиры разнеслись по каменным джунглям. «Мама! Папа! У дяди лира! Как у Мандолины!» — выкрикнула она и кинулась ко мне. Девочка сунула мне в руку свой леденец — павлина на палочке, который еще не начала есть. Они сели в отремонтированную колесницу и поехали дальше. Я несколько дней рассасывал этот огромный леденец, растягивая на всю сессию и подпитывая мозги, и казалось, только благодаря ему и сдал. — А кто эта девочка? — Да кто его знает... Это ведь двадцать лет назад было, сейчас она уже взрослая женщина.

****

Рунтар где-то сочувствовал Какофониксу, где-то завидовал, а где-то не понимал. Если бы он, Рунтар, учился в римской или афинской академии и наверняка завел бы много новых полезных знакомств среди цивилизованных людей, вернулся ли бы он в Одифер, приезжал бы домой на каникулы? Однозначно нет. Какофоникс явно не был заядлым путешественником, как Астерикс и Обеликс, однако пережил множество приключений, о чем мог поведать молодняку: Абби и Вайлет слушали его, разинув рты и не моргая. Все, что сам Рунтар мог рассказать о своем прошлом, можно было кратко резюмировать: «ходит средь дубравы, собирает травы, варит всяческие отравы». Он ничего не видел, кроме треклятого Одифера, и рассказать мог только о том, что вычитал в свитках, потому что это было его щелочкой в мир. Он растрачивал свой ум на разрешение вопросов о том, чей як потоптал чью репу, венчании дураков и проведение поединков, и считал это забиванием гвоздей подзорной трубой. В случае с Какофониксом — забиванием гвоздей микроскопом или перископом Марка. Какофоникс был гораздо образованнее. Мало того, что в его распоряжении за пять лет было гораздо больше бесценных материалов, чем у Рунтара за всю его жизнь, у него была возможность дискуссий и дебатов на семинарах — умение аргументировать и отстаивать свою точку зрения еще ни для кого не было лишним. Виола, малограмотная деревенская простушка, смотрела на него с обожанием, внимала каждому его слову и воспринимала все сказанное им как непреложную истину. Максимум — что-то спрашивала или уточняла. С Какофониксом же Рунтар вел ожесточенный и невероятно интересный спор о политике. Рунтар пришел к выводу, что Какофоникс не только сделал все и даже больше для их спасения в чрезвычайной ситуации, он привносил краски и в нынешнюю жизнь их семьи. Он не хотел, чтобы Какофоникс покинул их, но было очевидно, что для него это будет лучше. Вначале Какофоникс в глазах Рунтара был угрозой для Вайлета, после — инструментом для достижения цели, а затем последовательно объектом ревности, другом Вайлета, спасителем, а затем Какофоникс стал хорошим другом не только для Вайлета, но и для всей их семьи. Он далеко не сразу впустил в свое сердце даже Виолу, потихоньку открывая ей то, что находилось на поверхности его души, не рискуя быть осмеянным. Он словно полз по тонкому льду, который постепенно истончался к центру водоема, проверяя его вытянутой рукой на прочность, перед тем, как перенести туда свой вес.

****

«Отлично! Сейчас я спрошу его, зачем он тогда вернулся в свое захолустье, он расчувствуется и поспешит туда! Я гений!» — воскликнул в мыслях Рунтар. — Ты учился и потом вернулся в свою деревню, чтобы быть учителем, арбитром и членом совета, как и ваш друид, я правильно понял? — пожал плечами Вайлет. — Ты учился в городе, который был частью римского мира не чтобы там остаться, а чтобы вернуться? — Я должен был знать Рим, чтобы наша деревня не стала Римом. Как бы тебе это объяснить... Ты мне сказал, что хочешь попугая. Чем они отличаются, к примеру, от кур? — Ну, у попугаев яркое оперение и их можно научить разговаривать и делать всякие трюки... — Куры ценны в хозяйстве, потому что у них больше мяса и перьев. Все птицы учатся через подражание, да и не только птицы. Если посадить птенца попугая в курятник, он, когда вырастет, не будет петь по-попугайски. Это нивелировало бы разницу между птицами. Ты ведь рассказывал мне, как ты умеешь различать птиц по пению. И ты говорил мне, что каждая страна по-своему уникальна. Мы, неукротимые галлы, как попугаи. Мы должны знать голоса других птиц и их повадки, но только для того, чтобы различать их с нашими собственными. Твой папа был советником потому, что его папа был советником, а твоя мама держала ферму своих приемных родителей. Я должен был поддерживать и защищать нашу галльскую уникальность, как и Гетафикс. — Не совсем подходящая аналогия. — возразил Рунтар. — Это мы — попугаи, которые в варварской стране были не нужны из-за малого количества яиц, мяса и перьев и которые не были оценены за уникальные для попугаев способности, которые отыскали применение в римском мире! Вайлет, переводя взгляд с отца на Какофоникса и обратно, с интересом следил за уже не первой их дискуссией на эту тему. — В споре рождается истина... — заметил он, отправляя в рот кусочек рулета. — Разве сейчас ты не в римском мире? — не умолкал Рунтар. — Ты согласился полностью превратиться в грека, как только узнал о музыкальном конкурсе! — Я ни в кого не превращался! Я хочу, чтобы мне дали шанс! Это другое! Я ни за что бы не стал заниматься этим маскарадом, если бы эти националисты согласились слушать галла! Не важно, где, а важно, с кем! — Ты вернулся в деревню, потому что боялся, верно? Ты даже не попытался выбиться в люди! Проще ведь быть лучшим среди необразованных дурней, а не соревноваться с равными. Я бы душу продал за возможность получить высшее образование! Мне больно понимать, что ты так небрежно отнесся к этому редкому дару судьбы, о котором я даже мечтать не смел! Эта глава биографии Какофоникса вызвала отклик и в прагматичном разуме Рунтара, и в его совести. Рунтар одновременно и возмущался нелогичным действиям Какофоникса, и собирался провоцировать его, чтобы тот вспомнил, зачем он вернулся в деревню двадцать лет назад и поспешил вернуться и сейчас, чтобы завтра не позориться на всю Грецию. Он надеялся, что это сработает, ведь напрямую признаться Какофониксу в своем коварстве было выше его сил. — Лев, а где бы ты взял деньги, чтобы за учебу платить? — Мы бы продали Виолино подворье и учились бы вместе. — Если ты собирался бы яростно учиться, у тебя точно не было бы времени работать, а деньги тратятся очень быстро. Кто отвозил бы тебя на учебу и привозил бы домой? Кто отправлял бы тебе передачи с провизией, деньгами и многим другим? — То, что ты описал, похоже на долговое рабство. Тебе так не кажется? Зачем ты вообще тогда пошел в эту академию? Выступать в Лютеции с музыкой ты мог бы и без знаний по философии и экономике, да и на обучение только у Дискомикса денег бы тебе хватило с избытком... Если бы я собирался учиться, например, на врача, зная, что не смогу закончить учебу без всеобщей поддержки — зачем мне было бы это? Ради того, чтобы потом оперировать немытых вшивых варваров? Даже если так... Остался бы в Лютеции, заработал денег, преподнес бы своему друиду дорогие подарки. — Наш почтальон, Телеграфикс, передавал мне мешок с едой, свечи, чтобы можно было готовиться к семинарам в холодные месяцы, когда рано темнело, и немного денег от Гетафикса, чтобы за учебу заплатить. Если Гетафикс отправлялся в Карнутский лес, путь в который лежал через Лютецию, он навещал меня. Летом я приезжал назад в деревню, и все мне очень радовались. Ну, или мне так казалось... Может быть, им действительно хорошо без меня... — подытожил Какофоникс свой рассказ. Вайлет задумался. Хоть его папа рассказывал ему об Анкутме, Гауде и прочих, он делал это в единственном контексте — ненависть, не стихшая спустя столько лет, и неугасаемое желание убить. Справедливая расплата. Какофоникс же не сказал ничего хоть сколько-нибудь худого о своих односельчанах, в его воспоминаниях даже проскальзывала некая теплота. Вайлет сразу понял, куда может подуть ветер — мальчик счел, что если бы Какофоникс принял окончательное и бесповоротное решение остаться в Афинах, он не вспоминал бы сейчас свою деревню. Вайлета такой поворот событий явно не устраивал. Он не допустит того, чтобы его лучший и единственный друг и названный дядюшка покинул его! — Ты порываешься вернуться, не так ли? Мне кажется, ваш друид отлично справлялся со всем этим, и его, в отличие от тебя, уважали. Ты абсолютно заменим в своей деревне, но незаменим для меня. Оставайся с нами навсегда! Дядюшка Константин, ты открыл для меня целый мир. Папа собирается нанять мне учителей. Не хотелось бы тебе учить одного меня всему тому, чему ты учился в академии? Не бесплатно, конечно! Рунтар поймал ощущение дежавю. Как объяснить ситуацию сынишке? В голове Рунтара молнией сверкнула мысль. Отлично! Зачем уговаривать Какофоникса вернуться в деревню, если есть Лютеция? — Ты бы мог остаться в Лютеции. Ты произвел впечатление культурного, эрудированного и интеллигентного человека, а иначе, будь ты необразованным крестьянином или ремесленником, я бы тебе не позволил даже подойти к моему солнышку. Ты постигал и терпел такие трудности, чтобы учить деревенских недорослей? Ты растрачивал свой потенциал. — Если у меня ничего не выйдет в Афинах, то моим запасным планом будет Лютеция. — Зачем тратить время? Едь в Лютецию прямо сейчас! Я могу тебе даже колесницу для этого дать! — ответил ему Рунтар. — Ты знаешь этот город, ты можешь быть полностью уверен, что в Лютеции тебя оценят, а за греков я ручаться не могу... — Ты хочешь сказать, что цивилизованным грекам не понравится мое пение? — Ну... Может быть и такое. Я ведь тоже многого не знал о Греции и многое стало для меня шоком... — Только через мой труп я уеду отсюда, не выступив! «Образованный, а такой тупой. Его действия не поддаются абсолютно никакой логике» — заметил про себя Рунтар, а затем взвыл: — Все, больше не могу! Бард, я уговорил тебя плыть с нами в Афины на конкурс, чтобы ты с треском провалился и чтобы мое солнышко потом на твоем контрасте выступило, победило, и мы обзавелись домом! Он ожидал какой угодно реакции на свои слова: оскорблений, криков, слез, рыданий, обвинений, даже ударов, — но не усмешки. — Лев, ты замечательный человек, но чувство юмора — явно не твое. Шутить ты не умеешь. — ухмыльнулся Какофоникс. — Я абсолютно серьезно! Это не шутка. — Лев, тебе надо отдохнуть от дел губернаторских, а то голова уже кругом идет. Да и вид у тебя какой-то нездоровый. У тебя случайно лихорадки нет? — Нет... — возразил Рунтар, пощупав свой лоб. — Странно, лихорадки нет, а ты бредишь... Рунтар был отнесен в спальню. — Ой, все в трудах мой сладенький рулетик, все в трудах... — томно вздохнула Виола при виде дочери, уносящей отца на руках. — Точно пчела... «Вот это у меня, конечно, талант. — горько усмехнулся Рунтар в мыслях. — Убедительно врать и неубедительно говорить правду».

****

— Это я виновата... — понурила голову Абби. — Я не должна была грузить тебя... — Астия, ты совершенно ни при чем. Я беспокоюсь о другом. И ты можешь мне помочь. Рунтар попросил дочь незаметно для Виолы притащить на чердак огромный ствол самого большого дерева, которое только она сумеет найти. Абби не знала, зачем, но имела предположение, что это как-то связано с тем, что четырнадцатого июля ее родители отпразднуют пятнадцатилетнюю годовщину своей свадьбы, и отец собирается вырезать из этого дерева подарок для ее матери. Рунтар вытащил из своих вещей деревянную урну с резной надписью. Там был прах его верного четвероногого друга, недавно умершего от старости, прожив больше двадцати лет — немалый возраст для яка, — его имя и рядом — фамилия Хьюмонгус-Фэзэрбиквинг. Зебу все эти годы был полноценным членом его семьи. Взяв нож, Рунтар добавил дефис и фамилию Голубий. — Ты всегда меня поймешь, Зебу. Он сжимал урну — она казалась теплой, словно храня в себе тепло того, кто лишь пару месяцев назад уже не вставал на копыта, но еще терся головой о хозяина и выпрашивал свою любимую морковь. Остаток дня был весьма насыщенным. Абби удрала куда-то почти на весь день. Вайлет, помня о том, что Какофоникс единственный из всех, кого знает мальчик, умеет ездить верхом, попросил его научить. Какофоникс учил Вайлета держаться в седле — помог мальчику взобраться на лошадь, сел за ним и учил держать уздечку. Конь шел шагом, но Вайлет хотел сразу скакать во весь опор. — Я хочу скакать галопом, Чтобы быстро, как полет... — выдал Вайлет. — Если ты сломаешь шею — Твой отец меня убьет! — ответил ему Какофоникс. Оставшись в одиночестве, Рунтар, понимая, что близкие ничем не смогут помочь ему расхлебать кашу, которую он сам заварил, вместо отдыха отправился в дворцовую библиотеку. Проблема необходимости облагородить голос знакома многим и наверняка уже кем-то решена. Рунтар перерыл все свитки и манускрипты в библиотеке Марка и в библиотеке полиса, но не нашел там ничего. Ускорить излечение сладкозвучного горла, осипшего от голосовой нагрузки — это одно, а сделать сладкозвучным горло, с самого начала звучащее как ржавая труба — совершенно другое.

****

Пока Обеликс был в силах, было решено добираться до Рима вплавь, через Адриатическое море, разделявшее Грецию и Рим. На этот раз их приключение было лишено обыкновенной уверенности в своих силах и некой легкости. Нет оружия, нет денег, нет волшебного зелья. Лишь отчаяние, растерянность и необходимость быть крайне осторожными, чтобы лишний раз не нарываться на неприятности. Римляне были хорошо ему знакомы, германец Лев — нет. Как он сумел оказать такое мощное влияние на Какофоникса, которого видел впервые в жизни? Гипноз на расстоянии? Или посредством своего сынишки? Ранее Астерикс вперился взглядом в пассажиров плота, и его насторожило то, что Лев вытащил из внутреннего кармана складной гельветский нож и зачем-то продемонстрировал его Какофониксу — до слуха Астерикса порывом ветра донеслись обрывки фраз: «Хороший ножик, от папаши достался, не раз меня выручал». А может быть, они вообще не семейка, а просто притворяются, а на самом деле это преступная шайка? А что, если они сейчас ищут уже не Какофоникса, а его останки? Эта мысль сжала Астериксу горло. «Будь я Какофониксу хорошим другом, нас бы здесь не было» — отметил в мыслях Астерикс, двигаясь в уже знакомом ему направлении, в сторону римского невольничьего рынка. Догматикс пытался отыскать запах Какофоникса, но у песика это не вышло. «Наверное, Какофоникса не вели в кандалах, а тащили сюда связанного, как торбу. Эта Абби вполне могла бы нести его на плечах» — решил Астерикс. — Обеликс, пусть Догматикс попробует поискать здесь Абби! Вы ведь играли все вместе, он должен помнить ее запах! Оказалось, что Абби также не проходила здесь. Астерикс окинул взглядом римский базар, кишащий людьми — покупателями, торговцами и выставленными на продажу рабами, — но не заметил Какофоникса. Он вновь осмотрелся, на этот раз внимательнее, понимая, что Какофоникса могли постричь или переодеть. Расспросив всех работорговцев и описав того, кого они ищут, Астерикс и Обеликс так ничего и не добились. Чего-либо о галльском барде никто знать не знал, никто не покупал его и не продавал. Горестно вздохнув, Астерикс принял решение отправляться в порт и искать попутный корабль до Египта, где также находился невольничий рынок. Подвезти двух пассажиров, которые смогут защитить его судно от пиратов — какой торговец откажется от такого предложения?