Дикий Дракон

В первые дни своей второй жизни Иккинг Хэддок III совершенно не мог понять, куда именно он попал и что с ним происходит. Его сознание взрослого, сформировавшегося мужчины теперь было жестко заперто в хрупком теле трехлетнего ребенка. Ему приходилось заново привыкать к коротким рукам, маленьким пальцам и общей неуверенности движений. Всё вокруг казалось чужим и неправильным: каждый шаг давался с огромным трудом, особенно после долгих лет привычки к протезу на левой ноге. Кроме того, любой предмет в этом новом мире казался Иккингу непропорционально большим и физически неудобным для его детских рук. Теперь этого маленького мальчика звали Рейгар Таргариен, Принц Драконьего Камня. Он являлся законным сыном правящего короля Эйриса II Таргариена и его сестры-жены, королевы Рейллы Таргариен. Эти титулы и имена звучали мощно, изящно и красиво, но всё равно оставались для него абсолютно чужими и непонятными. Иккинг понятия не имел, по какой причине оказался в этом странном мире, и кто именно привел его сюда. Он не знал, была ли это нелепая ошибка или чей-то намеренный план, и с какой целью ему даровали эту вторую жизнь, о которой он никогда не просил. Поначалу бывший вождь искренне надеялся, что всё происходящее — лишь затянувшийся сон или галлюцинация, вызванная сильной болью и усталостью перед смертью. Но, к его глубокому сожалению, каждое утро он неизменно просыпался в одной и той же роскошной спальне. Высокие потолки, тяжелые темные шторы, массивная деревянная мебель и гобелены с трехглавыми драконами не оставляли места для сомнений. Каждое пробуждение лишь подтверждало жестокую реальность — это не сон, и ему придется учиться жить в новых условиях. Красный Замок — так называлось это колоссальное сооружение, которое ему теперь предстояло называть своим домом. Эта огромная крепость из красного камня была рассчитана на тысячи обитателей, включая бесчисленных слуг и стражников. Внутренние стены замка были выкрашены в тяжелые, темные тона, а бесконечные коридоры напоминали запутанный лабиринт. Это место было наполнено постоянными перешептываниями, пронизывающим холодом и оценивающими взглядами придворных. Здесь не было ни настоящего домашнего уюта, ни того семейного тепла, к которому Иккинг так привык, живя с Астрид на Новом Олухе. Звуки чеканных шагов стражи, шуршание дорогих тканей, запах и атмосфера замка и даже щебет птиц за окном воспринимались им как нечто глухое и враждебное. Ему постоянно казалось, что массивные своды замка психологически давят на него, требуя соответствия каким-то негласным ожиданиям. Рядом с ним теперь постоянно находились его новые венценосные родители, вызывающие смешанные чувства. Эти люди с платиновыми волосами, фиалковыми глазами и безупречно светлой кожей казались сошедшими со страниц древних легенд. Они всегда носили одежды из самых дорогих шелков и бархата, щедро украшенные золотом и редкими драгоценными камнями. Его новый отец, король Эйрис II, официально титуловался Владыкой Семи Королевств и являлся семнадцатым монархом на Железном Троне. Этому молодому человеку исполнилось всего восемнадцать лет, но он уже обладал абсолютной властью над огромной страной. Эйрис всегда говорил громко и уверенно, искренне полагая, что каждое произнесенное им слово автоматически становится непреложным законом. В каждом движении юного короля читалась неприкрытая, жадная тяга к власти, огромные амбиции и стремление к личной славе. Иккинг понимал, что такая горячность свойственна многим юношам, но сам он в этом возрасте вел себя совершенно иначе. Бывший вождь видел, что за внешним величием и обаянием Эйриса скрывается лишь надменный подросток, маскирующий троном свою незрелость. Иногда поступки отца казались ему неадекватными, чем-то напоминая поведение Дагура Остервенелого в его худшие годы. Зато его новая мать, королева Рейлла, вызывала в душе Иккинга совершенно иные, гораздо более теплые чувства. В отличие от вспыльчивого мужа, она всегда была тиха, сдержанна и редко поднимала взгляд на собеседника. В каждом её движении чувствовалась некая скованность, словно её жизнь подчинялась строгим правилам, нарушить которые она панически боялась. Рейлла казалась Иккингу глубоко несчастной женщиной, запертой в золотой клетке своего статуса. Несмотря на внутреннюю зажатость, королева проявляла неподдельную, искреннюю заботу о своем маленьком сыне. Кожа на её руках была невероятно мягкой, ясно показывая, что эта женщина никогда не занималась тяжелым физическим трудом. Её прикосновения всегда были согревающими, а голос звучал нежно и успокаивающе. Сравнивая Рейллу со своей настоящей матерью Валкой, Иккинг понимал, что они совершенно разные. Рейлла не обладала той свободолюбивой и сильной натурой, но изо всех сил старалась быть хорошей и любящей матерью. Это искреннее стремление вызывало в Иккинге глубокое уважение, которое со временем переросло в настоящую сыновнюю привязанность. Однако самым тревожным фактом о его новых родителях было даже не их близкородственное происхождение. Больше всего бывшего викинга пугал их возраст на момент его рождения. Сейчас королю Эйрису было восемнадцать лет, а ему самому, Рейгару, уже исполнилось три года. Это математически означало, что юный монарх стал отцом, когда ему было всего пятнадцать лет от роду. Иккинг вспомнил, что в прошлой жизни даже в двадцать три года сомневался в своей готовности стать отцом для Зефир. Но самое страшное заключалось в возрасте его матери. Рейлла была младше своего мужа-брата на год или два, а значит, родила его в возрасте двенадцати или тринадцати лет. Одна только мысль об этом вызывала у взрослого мужчины, запертого в теле ребенка, приступ настоящего, леденящего ужаса. Они оба были, по сути, детьми в тот момент, когда на них свалилось бремя родительства. И даже сейчас, несмотря на корону и огромную власть, они всё еще оставались незрелыми подростками. Новая реальность пугала своей абсурдностью и жестокостью традиций. Иккинг оказался в мире, где дети рожают детей, родные братья женятся на сестрах, и всё это считается поводом для гордости. Он не знал, как долго сможет выносить эту психологическую нагрузку и притворяться обычным ребенком. Но он точно понимал, что пути назад нет: отныне он — принц Рейгар Таргариен, и ему придется смириться со своей судьбой. Но это было далеко не самым страшным открытием. Настоящее, глубокое потрясение ожидало Иккинга вовсе не в пугающе юном возрасте его новых родителей и даже не в их противоестественном кровосмесительном браке. Куда тяжелее оказалось осознать саму суть традиций древней династии, в которую его забросила судьба, и понять, на чем именно был построен фундамент этого королевства. Почти сразу, в первый же день своего осознанного пребывания здесь, Иккинг услышал имя, которое местные произносили с особым благоговением. Это был король Эйгон Завоеватель, или Эйгон Дракон, прославленный основатель их правящего дома и первый Владыка Семи Королевств. Однако в душе бывшего викинга это имя вызывало не священный трепет, а лишь глухое, нарастающее отторжение. Всё, что он узнавал об этом человеке и его сестрах-женах, в корне противоречило его собственным жизненным ценностям. Рейлла с гордостью читала сыну старинные летописи о том, как Эйгон, Висения и Рейнис с помощью трех огромных ящеров силой подчинили себе весь континент. Для жителей Вестероса эта кровавая кампания считалась величайшим подвигом и непревзойденным триумфом человеческой воли. Но для Иккинга, который всю свою прошлую жизнь посвятил борьбе за свободу и взаимопонимание между людьми и драконами, эта история звучала как летопись чудовищного преступления. То, что здесь называли славным завоеванием, в его глазах выглядело как жестокое порабощение целого мира. В исторических книгах без стеснения описывались сожженные дотла замки, выжженные плодородные поля и полное истребление древних домов: Хоаров, Гарденеров и Дюррандонов. Рейлла спокойным голосом зачитывала строки о страшной смерти короля Харрена Черного, заживо сгоревшего вместе с наследниками в пламени Балериона Черного Ужаса. Не забыла летопись и об откровенном шантаже, когда Висения угрожала убить маленького мальчика-короля Роннела Аррена прямо на глазах у его матери. Все эти кровавые расправы подавались хронистами как нечто безусловно славное, политически мудрое и исторически необходимое. Но для Иккинга, привыкшего к честному бою, это было лишь проявлением дикого варварства и неоправданной жестокости. Внутри мальчика всё клокотало от бессильного гнева и острой несправедливости. Он никак не мог избавиться от гнетущей мысли, что мнимое величие этой могущественной династии целиком построено на чужих страданиях, боли и первобытном страхе. А главным инструментом этого безжалостного террора стали именно драконы, которых Таргариены безжалостно превратили в послушное орудие массового уничтожения. В своей прошлой жизни Иккинг любил этих величественных созданий, оберегал их от охотников и освобождал из железных клеток. Для него крылатые рептилии всегда были верными друзьями, разумными личностями и существами, достойными искреннего уважения, а вовсе не бездушным оружием. Балерион, Вхагар, Мераксес — эти громкие имена, ставшие для всего континента символами абсолютного ужаса, вызывали у Иккинга лишь глубокую печаль. Он был абсолютно уверен, что по своей природе они ничем не отличались от Беззубика, Кривоклыка или Громгильды, обладая собственным характером и разумом. Когда Рейлла дочитала до трагического момента гибели Рейнис и её драконицы Мераксес в песках Дорна, принц поймал себя на неожиданной мысли. Он искренне жалел не амбициозную наездницу, а именно несчастного дракона, погибшего от тяжелого арбалетного болта, пробившего глаз. Иккинг считал, что ни Мераксес, ни остальные порабощенные ящеры совершенно не заслуживали подобной участи и такой бессмысленной смерти. — Всё в порядке, мой маленький дракон? — вдруг обеспокоенно спросила мать, прервав чтение. Рейлла вовремя заметила, как сильно побледнело и исказилось лицо её ребенка от услышанного. — Всё хорошо, мама, — тихо ответил он, прилагая колоссальные усилия, чтобы скрыть свои истинные мысли. Мальчик крепко сжал маленькие ладони в кулаки, пряча под складками одеяла предательскую дрожь от нахлынувшего гнева. — Просто... это очень грустная история, — добавил он, стараясь придать голосу естественную детскую неуверенность. Рейлла тепло улыбнулась и ласково погладила сына по серебристым волосам, даже не подозревая, какой разрушительный ураган эмоций бушевал сейчас в его душе. Оставшись наедине со своими мыслями, Иккинг с горечью размышлял о чудовищной иронии своей новой судьбы. Местные правители искренне гордились тем, что превратили свободолюбивых созданий в смертоносное оружие, ошибочно принимая этот диктат за истинное величие. Это было прямым предательством самой сути драконов и олицетворяло всё то зло, с которым он бескомпромиссно сражался всю свою прошлую жизнь. А теперь он сам оказался неразрывно связан с этим проклятым наследием, став законным наследником династии, чей трон стоял на человеческом страхе и драконьем пепле. Опустив тяжелый взгляд на свои крошечные, хрупкие руки трехлетнего мальчика, он с отчаянием пытался понять, как ему жить дальше с душой взрослого человека, который помнил, какими должны быть настоящие драконы.

***

Прошёл ровно месяц с того памятного дня, когда душа Иккинга Хэддока III непостижимым образом оказалась заперта в теле маленького наследного принца. За эти долгие недели он постепенно начал привыкать к пугающей новой реальности, своему крошечному телу и совершенно чужому миру. Ему приходилось ежедневно мириться с суровыми порядками Красного Замка и отзываться на непривычное, но звучное новое имя. Процесс адаптации давался бывшему вождю викингов нелегко, однако врожденная выдержка помогала ему справляться с внутренним смятением. Каждый новый день приносил свои испытания, заставляя его всё глубже погружаться в хитросплетения дворцовой жизни. Его новое имя, Рейгар, звучало по-настоящему гордо, сильно и в высшей степени благородно. В этом коротком слове явственно ощущалась невидимая мощь древней крови и скрытая сила давно исчезнувших драконов. Королева Рейлла часто с нежностью говорила сыну, что выбрала это имя совершенно самостоятельно, и до него никто в их династии не носил подобного. Иккинг был искренне благодарен своей новой матери за этот выбор, а также за ту безграничную заботу, которую она постоянно ему дарила. Несмотря на тяжесть собственного положения при дворе, молодая женщина находила в себе силы окружать ребенка настоящей материнской любовью. Обладая острым умом взрослого человека, мальчик невероятно быстро освоил чтение на новом языке Вестероса, который назывался Всеобщим. Эти поразительные успехи стали предметом огромной гордости для амбициозного короля Эйриса, старого мейстера Пицеля и, конечно же, для самой Рейллы. Получив доступ к замковой библиотеке, Рейгар с недетской жадностью принялся поглощать тяжелые пыльные фолианты. Он методично изучал географию Вестероса и Эссоса, вникал в запутанную историю правящих домов и пытался понять законы этого сурового мира. Знания давались ему легко, но приносили больше тревог, чем долгожданных ответов на внутренние вопросы. Всё, что хотя бы косвенно касалось драконов, принц читал с особенным, трепетным вниманием. Ему было жизненно необходимо понять, что именно случилось с этими величественными созданиями в этом мире и почему они бесследно исчезли. В своих долгих поисках истины он однажды наткнулся на подробную летопись, повествующую о Танце Драконов — кровавой гражданской войне внутри самого дома Таргариенов. С каждой прочитанной страницей его охватывало всё большее потрясение от масштабов человеческой жестокости и безумия. Он читал о беспощадной борьбе за Железный трон между братом и сестрой, о сожженных дотла городах и людях, ослепленных неутолимой жаждой власти. — Они убили своих собственных драконов... — едва слышно прошептал он, закрывая тяжелую книгу дрожащими от напряжения руками. Местные правители сначала подчинили этих свободолюбивых существ, превратили их в бездумное оружие массового поражения, а затем хладнокровно погубили в междоусобице. Вскоре после этого страшного книжного открытия принц впервые решился на посещение знаменитого Тронного зала Красного Замка. Там, на высоком каменном возвышении, громоздился Железный трон, выкованный из сотен мечей поверженных врагов Эйгона Завоевателя. Страшное сидение было некогда расплавлено в беспощадном чёрном пламени Балериона Черного Ужаса, самого колоссального дракона династии Таргариенов. Вдоль высоких стен этого величественного зала были мрачно развешаны гигантские черепа других павших драконов. Один за другим они смотрели в пустоту черными глазницами, служа жутким напоминанием о былом могуществе Таргариенов. Эти почерневшие кости выставлялись напоказ как символы великой власти, хотя на деле являлись лишь прахом погубленных созданий. Рейгар застыл посреди огромного помещения, не в силах отвести взгляд от мертвых останков. Его дыхание резко сбилось, а внутри всё болезненно сжалось от невыносимой, разрывающей сердце тоски. Перед его мысленным взором мгновенно предстал Беззубик — его самый верный друг из прошлой, навсегда утраченной жизни. Та священная связь, что существовала между истинным всадником и драконом на Олухе, была жестоко осквернена в этом мире. Здесь надменные сереброволосые правители самонадеянно называли себя повелителями драконов, будучи совершенно недостойными этого высокого звания. Под тяжестью этих мыслей психика Иккинга, загнанная в рамки детского тела, в конце концов не выдержала колоссального напряжения. Прямо на глазах у всего изумленного двора маленький принц с глухим стоном осел на холодный каменный пол. Мальчик разразился жуткой, бесконтрольной истерикой, в которой причудливо слились воедино накопленная боль, слепая ярость и глубокое отчаяние. Он рыдал так горько и безутешно, как никогда не позволял себе плакать даже в самые темные моменты своей прежней взрослой жизни. Рейгар кричал, бился в конвульсиях и в кровь царапал полированный мрамор, совершенно не обращая внимания на потрясенных зрителей. Суетливые слуги и перепуганные няньки тут же кинулись к нему, пытаясь поднять бьющегося в истерике ребенка. Бледная от ужаса Рейлла упала на колени и крепко прижала сына к груди, но никакие её уговоры не могли утихомирить этот шквал эмоций. Наследного принца пришлось силой унести в его покои, но на этом страшный приступ не закончился. Целую неделю мальчик категорически отказывался от любой еды, почти не спал и не произносил ни единого связного слова. В приступах ярости он ломал дорогую детскую мебель, срывал со стен гобелены и в клочья рвал свою нарядную одежду. Его роскошная комната превратилась в зону полного опустошения, пока детский организм не ослаб настолько, что у него просто не осталось сил для слез. Только полное физическое истощение заставило его прекратить это саморазрушение и провалиться в тяжелое забытье. Придя в себя, он увидел, как его юная мать, пусть и не родная по духу, но искренне любящая, тихо плачет у края его постели. В этот момент Иккинг с горечью осознал всю нелепость и абсурдность сложившейся ситуации. Он, взрослый сорокалетний мужчина, позволил себе сорваться и устроить настоящий погром, как капризный младенец. Но, с другой стороны, сейчас его разум действительно был скован биохимией трехлетнего тела, не способного справляться с такими колоссальными стрессами. Более того, он посмотрел на Рейллу и вспомнил Эйриса, осознав, что его венценосные родители сами были, по сути, лишь сломанными детьми. В возрасте тринадцати и пятнадцати лет они стали родителями, взвалив на себя бремя правления огромной и опасной страной. Понимание этого факта заставило Рейгара, несмотря на весь свой справедливый гнев, испытать к ним искреннюю, глубокую жалость. Отныне он должен был смириться с тем, что ему придется регулярно смотреть на мертвые черепа драконов в Тронном зале. Ему предстоит и дальше слушать лживые оды о подвигах предков, не имея возможности отвернуться от этой жестокой правды, потому что он сам стал частью этого мира. — Чем же я так сильно согрешил в прошлой жизни? — мысленно спросил он, с тоской глядя в высокое окно на равнодушное небо. Каждый раз, глядя на свою юную мать, Рейгар чувствовал в груди сложную смесь искреннего сочувствия, глубокого внутреннего протеста и непреодолимого желания защитить эту хрупкую девушку. Взрослый разум Иккинга безошибочно подсказывал ему, что Рейлла стала безвольной заложницей непреодолимых обстоятельств. Она оказалась типичной жертвой древней династии, жестоких традиций, слепой преданности роду и той самой пресловутой «чистоты крови». В залах Красного замка об этой чистоте говорили почти с религиозным благоговением, совершенно не замечая очевидного безумия происходящего. Мальчик твердо решил для себя, что не позволит местным диким обычаям окончательно сломать дух его новой матери. Рейгар довольно долго не решался поднять эту болезненную тему, опасаясь ранить её еще сильнее неосторожным словом. Однако накопившиеся вопросы требовали ответов, чтобы он мог лучше понять фундамент того общества, в котором оказался. Однажды, когда они остались совершенно одни в просторных покоях королевы, он всё же осмелился нарушить привычную тишину. Мальчик подошел ближе к креслу, в котором сидела Рейлла, и внимательно посмотрел в её уставшее лицо. — Матушка, — тихо произнёс он, глядя ей прямо в глаза, — почему вы вышли замуж за отца? Заданный вопрос тяжело повис в воздухе, словно холодная капля, готовая вот-вот сорваться с каменного свода. Рейлла заметно вздрогнула от неожиданности, а её красивые фиалковые глаза потемнели, отражая не просто мимолетную боль, а давнюю, так и не затянувшуюся печаль. Она медленно опустила взгляд на свои тонкие руки, словно собираясь с разбегающимися мыслями и подбирая правильные слова для маленького сына. — Таков был мой неоспоримый долг, мой дорогой, — ответила она наконец, говоря почти шепотом. — Я рождена Таргариеном и обязана хранить нашу драконью кровь в абсолютной чистоте. Это мой единственный возможный путь и то, чего ожидают от всех принцесс нашего дома. Услышав этот покорный ответ, Рейгар машинально сжал кулаки, едва сдерживая праведный гнев, который с новой силой начал подниматься внутри него. Для его прагматичного ума эта так называемая «чистота крови» казалась не великим благословением, а проявлением дремучего невежества. Здоровое потомство рождалось в тех семьях, где родители не имели близкого кровного родства, привнося свежую силу в будущие поколения. Дети же, появившиеся на свет в результате многовековых кровосмесительных союзов, напротив, чаще всего рождались слабыми, подверженными болезням и уродствам. Но почему-то сам Рейгар, вопреки всем известным ему законам природы, оказался вполне крепким и физически здоровым ребенком, что вызывало у него немалое удивление. Внимательно наблюдая за каждым шагом Рейллы в повседневной дворцовой жизни, принц всё яснее понимал масштабы её бесправия. Формально эта хрупкая девушка носила высокий титул королевы и считалась первой среди всех женщин огромного государства. Однако на деле она оставалась лишь дорогой декорацией: без реальной власти, без собственной воли и без права решающего голоса. Её брачный союз с Эйрисом явно не основывался на любви или взаимном партнерстве, пусть даже сама идея подобных чувств между братом и сестрой казалась Иккингу отвратительной. Это было суровое политическое решение, принятое старшими членами семьи за неё, как поступали с сотнями знатных девиц до этого. Юный принц наивно надеялся, что раз уж правящие супруги приходятся друг другу родными братом и сестрой, то король будет относиться к жене хотя бы с базовым уважением. Но суровая реальность очень быстро разбила эти хрупкие надежды вдребезги, показав истинное лицо монарха. Эйрис оказался едва ли не худшим из всех мужчин, с которыми Иккингу доводилось сталкиваться за обе свои прожитые жизни. Ни один из его прежних непримиримых врагов, даже безумный Дагур в свои самые темные дни, не вызывал у него такого стойкого физического отвращения. Король Вестероса был не только глубоко эгоцентричным, но и откровенно жестоким, самовлюбленным и пугающе непредсказуемым в своих поступках. Эйрис неумело прятал свою эмоциональную незрелость за королевской властью, прикрываясь показной щедростью и отточенными манерами. Он вел себя как напуганный ребенок, который натягивает одеяло с головой, пытаясь спрятаться от собственных внутренних демонов. К тому же монарх оказался совершенно неверным мужем, что, впрочем, Иккинг считал скорее благом для своей измученной матери. Многочисленные фаворитки короля абсолютно свободно разгуливали по залам Красного замка, держась так высокомерно, словно занимали официальные придворные должности. Рейгар часто замечал, как Рейлла до боли сжимает побледневшие губы, изо всех сил стараясь не смотреть в их сторону и стоически перенося ежедневные унижения. Бывший вождь викингов решительно не мог понять, как подобное положение вещей вообще допускается в столь огромном и сложном государстве. На троне сидел неуравновешенный юнец, который оказался не способен управлять даже собственными пороками, не говоря уже о судьбах миллионов подданных. Кто же тогда в действительности держит в руках рычаги правления Семью Королевствами, пока законный монарх занят исключительно собой? Кто принимает жизненно важные решения, когда Эйрис с головой погружен в свои сиюминутные капризы, девиц и любование собственным отражением в зеркале? Рейгар логично предполагал, что за Железным Троном незримо стоит кто-то еще, чья властная тень простирается над страной куда дальше, чем это может показаться на первый взгляд. Каждый раз, когда король Эйрис позволял себе откровенно недостойное поведение, особенно на глазах у законной супруги, маленький принц старался увести её подальше. Он осторожно брал мать за руку и уводил в тихий сад, прочь от публичного позора, придворных сплетен и молчаливого издевательства. Однажды, когда они сидели на прогретой солнцем каменной скамейке под раскидистым старым деревом, Рейлла с легкой грустью наблюдала за щебечущими птицами. Она мягко улыбнулась и заботливо положила ладонь на серебристую макушку своего сына. — Ты всегда такой серьезный, Рейгар, — произнесла она ласково, устремив уставший взгляд в бескрайнее небо. Мальчик лишь пожал плечами в ответ на её слова, сохраняя недетскую невозмутимость. — Кто-то в нашей семье должен быть серьезным, — ответил он просто и без лишних эмоций. Грустная улыбка осталась на губах королевы, но теперь в ней отчетливо проступила тяжелая горечь. — Наверное, ты совершенно прав, мой милый, — тихо согласилась Рейлла. В тот самый момент Рейгар дал себе твердую, нерушимую клятву сделать абсолютно всё, чтобы эта измученная женщина однажды стала по-настоящему счастливой. Даже если ради этого ему вновь придется бросить вызов целому миру, он был готов бороться за её благополучие до конца. К тому времени, когда принцу исполнилось четыре года, он начал проявлять необычайно живой интерес к древним манускриптам. Его особенно привлекали пыльные фолианты, рассказывающие о драконах и забытой магии погибшей Валирии. Чтение этих сложных текстов стало для мальчика не просто увлекательным занятием, а важной частью одного масштабного плана. Рейгар отчаянно хотел понять ошибки прошлого, чтобы не допустить повторения той страшной, кровопролитной истории. Он твердо решил для себя: если крылатые ящеры когда-либо вернутся в этот мир, то исключительно ради своей собственной свободы, а не ради военных побед его безумной семьи. С каждым изученным свитком принц всё отчетливее осознавал, насколько пугающей и незавидной была судьба драконов в Вестеросе. Лишь теперь он по-настоящему понял мотивы своей матери из прошлой жизни, Валки, которая предпочла двадцать лет провести в добровольном изгнании. Она скрывалась вдали от жестоких людей, чтобы защищать драконов, и теперь Иккинг уважал её за этот тяжелый выбор как никогда прежде. Внимательно изучая скупые хроники событий, последовавших за Танцем Драконов, Рейгар с огромным удивлением обнаружил важную деталь. Оказалось, что далеко не все могучие ящеры были безжалостно уничтожены в той братоубийственной войне. По меньшей мере несколько особей пережили бойню: трое взрослых драконов — Каннибал, Сереброкрылая и Овцекрад, юная самка по имени Утро и еще один, вошедший в историю просто как Последний Дракон. Летописи гласили, что после окончания боевых действий Каннибал и Овцекрад бесследно исчезли с лица земли. Казалось, дикие звери словно растворились в густом тумане истории, не оставив после себя никаких следов. — Значит, эти дикие драконы всё-таки смогли скрыться от человеческой жестокости? — напряженно размышлял принц, вглядываясь в старые пергаменты. — Вполне возможно, они до сих пор обитают где-то там, далеко за пределами известных и нанесенных на карты земель. Если это правда, то у меня всё ещё есть реальный шанс отыскать их убежище. Может быть, мне даже удастся размножить их популяцию, как когда-то мы разводили обычных яков на Олухе. И хотя в своей прошлой жизни Иккинг никогда целенаправленно не занимался разведением драконов, эта смелая мысль дарила ему слабую надежду. Однако стоило ему перелистнуть следующую ветхую страницу, как хрупкая надежда дала огромную трещину. Летописец сообщал, что Сереброкрылая бесславно умерла в период правления короля Эйгона III, которого сам Рейгар теперь считал самым жалким монархом в истории. Более того, в тексте подробно упоминалась смерть той самой безымянной самки, вошедшей в легенды как Последний Дракон. Книга гласила, что сразу после её трагической гибели зимы в Вестеросе стали невыносимо долгими и холодными, а лето — коротким и тусклым. Складывалось стойкое ощущение, будто сама жизненная сила этого мира окончательно угасла вместе с последним огнедышащим существом. Прочитав эти строки, Рейгар молча закрыл тяжелую книгу и очень долго сидел за столом, совершенно не шевелясь. Накатившее разочарование оказалось настолько сильным, что на протяжении целой недели мальчик наотрез отказывался покидать свои покои. Ни новые игрушки, ни сладкие угощения, ни ласковые уговоры встревоженных слуг и нянек не могли вывести его из состояния глубокой апатии. Принц просто лежал в гнетущей тишине, уткнувшись лицом в мягкие подушки и совершенно не желая никого видеть. И хотя придворные уже привыкли к подобным странным приступам наследника, для любящей Рейллы это состояние сына оставалось тяжелым испытанием. Она приходила к нему каждые полчаса, с замиранием сердца надеясь, что мальчик хотя бы позволит ей молча посидеть на краю постели. Взгляды Рейгара на происходящие вокруг события по-прежнему формировались исключительно через призму его давних воспоминаний об Олухе. Он постоянно думал о Беззубике и тех отважных людях, с которыми когда-то сражался бок о бок за общее будущее. Взрослый разум внутри детского тела ясно понимал: чтобы великие драконы могли безопасно вернуться, необходимо полностью изменить саму суровую суть этого мира. Каждую ночь принц подолгу сидел у высокого окна своей комнаты, неотрывно глядя в усыпанное звездами небо. В такие моменты луна казалась ему особенно яркой, а на фоне чернильного мрака иногда мерещился знакомый силуэт Беззубика — темный, стремительный и абсолютно свободный. — Если я сумел объединить упрямых людей и драконов в своей прошлой жизни, значит, я обязательно смогу сделать это и здесь, — тихо шептал он, до побеления костяшек сжимая кулаки. — Я просто обязан хотя бы попытаться исправить ошибки своих безумных предков. Если же драконы действительно вымерли и в мире не осталось ни одного яйца, тогда мне придется совершить абсолютно невозможное. Ради этой цели мне придется стать кем-то гораздо большим, чем просто король, возможно, даже уподобиться самому богу. Я обязательно найду способ вновь вдохнуть в них жизнь, а затем создам для них Тайный мир, где никто из людей больше не посмеет надеть на них тяжелые цепи. Рейгар бесшумно приоткрыл тяжелую дверь своей спальни и выскользнул в темный коридор. За прошедшую долгую неделю острые приступы горя постепенно сошли на нет, уступив место глухой, ноющей тяжести в груди. Он замер у самого порога, когда его взгляд наткнулся на знакомую высокую фигуру сира Барристана Селми. Знаменитый рыцарь в белоснежном плаще Королевской Гвардии нес свою бессменную вахту. Даже глубокой ночью, когда весь Красный замок погрузился в тревожный сон, этот преданный воин ни на минуту не покидал своего поста. Уловив краем глаза неясное движение в полумраке, Барристан мгновенно обернулся и тут же почтительно склонил голову. Опытный рыцарь не выказал ни капли удивления, увидев маленького наследника посреди ночи в пустом коридоре. — Мой принц, вы почему-то не спите. — произнес он своим привычно ровным, вежливым голосом. — Хотите, чтобы я немедленно позвал ваших служанок или лекаря? Или, может быть, распорядиться, чтобы вам принесли теплого молока с кухни? Сказав это, высокий гвардеец тяжело опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с ребенком и внимательно заглянуть в его бледное лицо. Рейгар машинально потер ладонью прохладную щеку и перевел серьезный взгляд на седовласого воина. — Я... очень хочу пойти в Тронный зал прямо сейчас. Вы проводите меня, сир Барристан? — тихо, но твердо попросил мальчик. В его негромком голосе звучала столь искренняя, почти отчаянная мольба, что рыцарь на мгновение растерялся. Барристан ненадолго задумался о нарушении распорядка, но, посмотрев в печальные тёмно-индиговые глаза ребенка, понял, что просто не способен ему отказать. Он молча кивнул, поднялся с колен и осторожно протянул мальчику свою широкую ладонь в латной перчатке. Вскоре две фигуры, большая и маленькая, неспешно направились по гулким, неосвещенным коридорам спящей цитадели. Огромный Тронный зал встретил ночных визитеров абсолютной, почти пугающей тишиной. Просторное помещение было до краев наполнено стылым воздухом, а в тусклом свете редких факелов зловеще поблескивали искривленные мечи Железного трона. Однако внимание принца привлек не символ королевской власти, а то, что скрывалось в глубоких тенях вдоль массивных стен. Там, выстроенные в ровный ряд, покоились колоссальные черепа давно мертвых драконов. Они служили мрачным напоминанием о былом величии дома Таргариенов и одновременно свидетельствовали о том неописуемом ужасе, который это величие принесло простым людям. Отпустив руку рыцаря, Рейгар уверенно подошел к самому крупному и устрашающему черепу в этой мрачной коллекции. Это были останки знаменитого Балериона Черного Ужаса — личного дракона самого Эйгона Завоевателя. Он считался самым древним, гигантским и могущественным драконом из всех, кто когда-либо пересекал небо над Вестеросом. Его костяк занимал добрую половину каменной стены, почерневшие зубы напоминали ряды острых мечей, а провалы глазниц зияли абсолютной пустотой. Маленький принц остановился вплотную к мертвой пасти, высоко запрокинув голову, чтобы рассмотреть этот монумент былой силы. Он стоял неподвижно долгие минуты, собираясь с мыслями, прежде чем решился нарушить давящую тишину. — Мне искренне жаль тебя, Балерион, которого люди прозвали Черным Ужасом, — тихо начал мальчик, глядя в пустые глазницы. — Ты вовсе не хотел быть чудовищем, но по воле судьбы стал лишь послушным рабом, незримо закованным в крепкие цепи. Подчиняясь приказам своих жестоких наездников, ты безжалостно сжигал невинных людей, рушил города и даже убил собственного сородича в угоду безумцу Мейгору. Ты определенно не заслужил подобной участи, ведь ни одно живое существо не заслуживает участи слепого оружия. Мне так жаль, что твоя долгая жизнь оказалась наполнена лишь чужой ненавистью и пеплом. Принц говорил едва различимым шепотом, но в пустом зале с высокими сводами каждое его слово разносилось гулким каменным эхом. — Я прекрасно понимаю, что уже никак не могу изменить твое трагическое прошлое, — с горечью продолжил Рейгар. — В моих силах нет магии, способной вернуть тебе утраченную свободу или тем более саму жизнь. Но если местные боги знают хоть каплю справедливости, пусть твоя душа обретет долгожданный покой там, где никто и никогда больше не попытается надеть на тебя седло. Знай, что настоящим монстром был не ты, а те жестокие люди, что веками восседали на этом проклятом железном стуле. Эйгон Завоеватель, безумный Мейгор, даже прославленный Джейхейрис, который на долгих сорок лет запер тебя в Драконьем Логове — все они лишь бессовестно использовали твою силу. Ты же просто хотел жить и летать, и мне бесконечно жаль, что тебе не позволили этого делать. Высказав всё, что накипело на душе, Рейгар медленно отвернулся от костяка Балериона и направился к следующему огромному черепу. Это были останки Вхагар, легендарной драконицы суровой королевы Висении, а чуть поодаль покоилась кость Мераксес. Мальчик методично обходил выставленные вдоль стен трофеи, надолго останавливаясь возле каждого поверженного исполина. Он произносил слова искреннего соболезнования, тихо просил прощения за грехи своих предков и желал мертвым ящерам вечного покоя. Принц совершенно не замечал течения времени, посвятив весь остаток долгой ночи общению с безмолвными останками так, словно перед ним находились живые существа. Его тихий голос был наполнен таким глубоким сочувствием и неподдельной скорбью, которые казались абсолютно непостижимыми для ребенка трехлетнего возраста. Всё это время сир Барристан неподвижно стоял у высоких дверей, стараясь даже дышать через раз, чтобы не нарушить таинство происходящего. Опытный воин наблюдал за маленьким принцем со смешанным чувством легкого изумления и стремительно нарастающего, глубокого уважения. Этот крошечный ребенок рассуждал и говорил так, как подобает взрослому, умудренному опытом мужу с невероятно доброй и справедливой душой. В каждом произнесенном им слове сквозила поразительная мудрость, а в поступках крылось сострадание, достойное самого праведного септона. Закаленный в боях рыцарь, повидавший на своем долгом веку немало королей и лордов, внезапно поймал себя на очень смелой мысли. Впервые за годы службы он искренне поверил, что в лице этого необычного мальчика истекающий кровью Вестерос наконец обретет того мудрого правителя, которого ждал долгими веками. Когда первые робкие лучи утреннего солнца пробились сквозь высокие, узкие окна Тронного зала, Рейгар наконец завершил свою скорбную речь. Мальчик выглядел совершенно измотанным бессонной ночью, но его маленькое лицо теперь излучало долгожданное, абсолютное спокойствие. Он неспешно подошел к терпеливо ожидающему Барристану, доверчиво взял его за прохладную латную перчатку и поднял глаза. — Спасибо вам, что остались со мной этой ночью, сир Барристан, — тихо и с глубокой признательностью произнес принц. — Быть рядом с вами — это величайшая честь для меня, мой принц, — совершенно искренне ответил рыцарь, сопровождая свои слова учтивым поклоном. Затем они вместе покинули огромный зал, оставив мертвых исполинов в привычной тишине. Однако теперь в этой тишине не было прежней мрачности: великие драконы дома Таргариенов наконец-то были выслушаны, поняты и впервые за многие десятилетия достойно оплаканы. День в Королевской Гавани выдался особенно ветреным и неспокойным. Сильные порывы налетали со стороны моря, с гулом проносились по высоким башням Красного замка, заунывно завывая в узких бойницах и раскачивая тяжелые флаги на острых шпилях. Воздух был плотно пропитан солью и морской влагой, а привычная теплая духота каменного замка смешивалась с освежающим дыханием прибоя. Серебристые волосы маленького Рейгара трепал ветер, разметая их по плечам, пока принц стоял на открытом балконе. Он задумчиво вглядывался в бесконечный горизонт, где синие волны с оглушительным грохотом разбивались о черные скалы глубоко внизу. Ему исполнилось всего четыре года, но мысли в его голове были мыслями взрослого мужчины. Красный замок, несмотря на всё свое великолепие, так и не смог стать для него настоящим домом. Эту холодную каменную громаду вообще было трудно назвать домом: она казалась непривычной и откровенно враждебной. Кричащая роскошь здесь соседствовала с ледяным холодом, а абсолютная власть тесно переплеталась с полным безразличием к чужим судьбам. И хотя очень многое в этом месте вызывало у Иккинга стойкое отторжение, здесь были и вещи, приносящие ему редкие минуты утешения. Ему очень нравилось бродить по узким, запутанным коридорам дворца, изучать тайные переходы, случайно находить потайные двери и слушать шепот ветра за древними стенами. Он любил спокойно гулять по тихой богороще или подолгу стоять у кромки скалистого берега под бдительным присмотром сира Барристана Селми — единственного рыцаря, которому он полностью доверял. Рейгар мог часами неотрывно смотреть, как тяжелые волны с грохотом разбиваются о прибрежные скалы, унося с собой его тревожные мысли. Но сильнее всего в этом чужом мире он любил свою новую маму. Рейлла Таргариен, по-прежнему юная и невероятно хрупкая, оставалась единственным настоящим источником тепла в его новой, пугающей жизни. После очередного тяжелого выкидыша её и без того скромные физические силы заметно иссякли. Рейгар с болью в сердце видел, как мучительно тяжело дается ей каждый новый прожитый день во дворце. Её нежная кожа пугающе побледнела, движения стали вялыми и заторможенными, а в фиалковых глазах навсегда поселилась глубокая тоска. Королева почти перестала улыбаться, но изо всех сил старалась казаться сильной исключительно ради своего маленького сына, хоть мальчик и замечал тщательно скрываемые слезы. — Мама, ты снова плачешь? — однажды тихо спросил он, осторожно заглядывая в её осунувшееся лицо. Рейлла нервно вздрогнула, затем попыталась улыбнуться и потянулась к сыну, крепко обняв его своими дрожащими, худыми руками. — Нет, мой дорогой, это вовсе не слезы. Просто резкий ветер с моря попал в глаза, — ответила она с явной, натянутой улыбкой. Но Рейгар прекрасно знал, что это была отчаянная ложь, призванная защитить его детскую психику. Он почти физически чувствовал её невыносимую боль, бесконечную печаль и звенящее одиночество в толпе придворных. Она бессильно лежала на смятой постели, будучи слишком слабой даже для того, чтобы самостоятельно встать и подойти к окну. Девушке исполнилось всего шестнадцать лет, а она уже прошла через ужас выкидышей, тяжелые ранние роды, постоянное давление двора и тиранию безумного мужа. И всё это происходило в том нежном возрасте, когда девочки-викинги на Олухе только-только начинали мечтать о своей будущей жизни. Рейгар молча подошел ближе, забрался на высокую кровать, лег рядом с ней и очень аккуратно поцеловал её во впалую щеку. Именно в тот момент он принял для себя окончательное решение: он будет заботиться о ней и станет настоящим, любящим сыном, который даст ей всё то тепло, которого она заслуживает. — Ты должна намного больше отдыхать, мама, — серьезно и по-взрослому сказал он. Его звонкий голос звучал непривычно уверенно, а поза была почти торжественной и непреклонной. Маленькие ручки упрямо скрестились на груди, а серебристые волосы слегка развевались от прохладного сквозняка, врывающегося из приоткрытого окна спальни. Рейлла лишь слабо улыбнулась, с нежностью и тихим удивлением глядя на своего необычного сына. Несмотря на то, что он был еще совсем ребенком, в его фиалковых глазах отражалась глубокая жизненная зрелость, которую она просто не могла объяснить логически. — Хорошо, мой маленький и отважный рыцарь, — послушно прошептала королева, вновь тяжело опускаясь на мягкие подушки. С того самого дня Рейгар добровольно стал её неотступной, заботливой тенью, стараясь ни на минуту не оставлять мать в одиночестве. Он регулярно приносил ей свежие цветы из королевского сада или с высокого утеса, куда бегал гулять под присмотром верного Барристана. Иногда он даже умудрялся пробраться на дворцовую кухню, чтобы лично принести ей кубок чистой воды или свежие фрукты. Для маленького принца это было весьма нелегкой задачей, так как строгие служанки и повара категорически не позволяли ему разгуливать по хозяйственным помещениям без сопровождения нянек. Но больше всего на свете он любил сидеть у её кровати и читать ей вслух. Старинные книги стали для Иккинга настоящим, надежным убежищем от суровой реальности Вестероса. С того самого дня, как он впервые открыл пыльную страницу в библиотеке замка, он был абсолютно очарован открывшимся перед ним миром знаний. В своей прежней жизни, будучи уважаемым вождем племени Волосатых Хулиганов, он никогда не имел доступа к столь обширным, глубоким и древним историческим источникам. Здесь же, в Красном замке, знания буквально окружали его: толстые фолианты, хрупкие манускрипты, подробные хроники и записанные легенды были повсюду. Просторная королевская библиотека быстро стала для Рейгара вторым домом и главным укрытием. Среди огромных стеллажей, заставленных книгами в тяжелых кожаных переплетах, он проводил всё свое свободное время. Он жадно искал ответы на мучившие его вопросы, пытаясь понять устройство этого сложного мира, его кровавую историю и менталитет людей, которые его населяли. Разумеется, особенно сильно его интересовала любая доступная информация о драконах. В многочисленных исторических томах он находил подробные описания Древней Валирии — той самой могущественной цивилизации, где впервые зародилась темная магия крови. Чем больше принц читал о древних валирийцах, тем сильнее росло его внутреннее, инстинктивное отвращение к этой культуре. В их поступках он отчетливо видел лишь безумство, крайнюю жестокость, непомерное высокомерие и пугающе холодный расчет. И если к современным Таргариенам он испытывал лишь тихое презрение, то к их далеким предкам — чистую, неконтролируемую ярость. Ведь именно валирийцы первыми додумались заковать свободных драконов в тяжелые цепи, навсегда превратив их в бездушные машины для ведения войн. Но среди всей этой огромной массы литературы он так и не смог найти ничего по-настоящему глубокого, правдивого и личного о самих драконах. Книги предлагали лишь сухие списки: чужие имена, даты сражений, запутанные родословные, списки всадников и тактические описания битв. Ни в одном трактате не было ни единого слова о том, кем же были эти величественные существа на самом деле, как они чувствовали, чего боялись и что любили. Ни один местный ученый даже не предпринял попытки понять их психологию. Именно в этот период своих тщетных поисков он впервые услышал о книге, которую все при дворе считали почти вымыслом — «Драконы, змии, виверны: их неестественная история», написанной когда-то мудрым септоном Бартом. Слухи гласили, что это был единственный в своем роде труд, где к крылатым исполинам относились не как к смертоносному оружию, а как к высокоразумным созданиям, достойным тщательного изучения и уважения. Заинтересованный Рейгар напрямую спросил об этой редкости у мейстера Пицеля во время одного из уроков. Старый ученый, как и всегда, ответил подчеркнуто вежливо, но его голос звучал отстраненно и холодно: — Увы, мой юный принц, абсолютно все известные копии этой крамольной книги были публично сожжены еще при покойном короле Бейлоре Благословенном. Его Величество справедливо посчитал данный трактат еретическим... Книга в корне противоречила священному учению Семерых, да и содержала весьма вольные идеи, которые не всем при дворе пришлись по нраву. Рейгар почувствовал, как глубоко внутри у него мгновенно закипает бессильная злость на человеческую глупость. Он крепко сжал маленькие кулаки и резко отвернулся к окну, чтобы старик не увидел его искаженного лица. «Ну конечно, — с горьким сарказмом подумал он. — Всё, что выходит за тесные рамки их примитивного понимания, они предпочитают просто уничтожать. И всё, что не вписывается в их удобную религию или угрожает абсолютной власти, они трусливо клеймят ересью». После этого разговора ему снова пришлось смиренно довольствоваться тем немногим, что осталось: сухими справочниками, где о прекрасных драконах писали исключительно как о боевых машинах и средствах политического устрашения. Однажды Рейгар сидел в покоях матери, перебирая стопку пергаментов. На этих листах он сам, еще неумело, но очень старательно, рисовал драконов, пытаясь воскресить в памяти образы из прошлой жизни. Внимание мальчика привлек один из рисунков, на котором был изображен огромный черный ящер, широко раскинувший крылья над полем боя. Это был Балерион, но на рисунке Рейгара он выглядел не как грозное оружие завоевания, а как свободное и счастливое существо. Королева Рейлла в этот день по-прежнему была слаба и не могла подняться с постели, проводя часы в полузабытьи. — Хочешь, я расскажу тебе о Балерионе? — тихо спросил Рейгар, приподнимая лист и заглядывая матери в лицо. Она медленно открыла глаза и слабо улыбнулась, едва заметно кивнув в знак согласия. В это утро ей явно стало немного легче, и Рейгар решил, что должен использовать этот редкий момент, чтобы отвлечь её от болезненных мыслей. Он поудобнее устроился рядом с ней на краю огромной кровати и начал свой рассказ. Его голос звучал по-детски тонко, но в нем чувствовались несвойственные возрасту уверенность и спокойствие. — Балерион Черный Ужас был самым великим драконом дома Таргариенов, — начал мальчик, водя пальцем по контурам своего рисунка. — Говорят, он родился еще в Древней Валирии, задолго до того, как огонь поглотил те земли. Его крылья были настолько огромными, что могли закрыть собой солнце, а дыхание плавило даже самый крепкий камень. Он пролетел через всё Завоевание вместе с Эйгоном и сжег неприступный Харренхол... Рейгар на мгновение замялся, осознав, сколько боли и разрушения скрыто за этим прославленным именем. Он не стал углубляться в подробности преступлений Эйгона и описывать ужасы войны, которые так ценили придворные историки. Ему было важно, чтобы Рейлла услышала не о пожарищах, а о невероятной силе и подлинном величии самого живого существа. Мальчик хотел показать матери, что за всеми этими легендами стояли не бездушные монстры, а создания, способные на преданность. Рейлла слушала его с закрытыми глазами, и на её бледном лице впервые за долгое время появилась легкая, почти безмятежная улыбка. — Ты так красиво и необычно рассказываешь, Рейгар... — почти неслышно прошептала она, не открывая глаз. Мальчик замолчал и внимательно посмотрел на неё, чувствуя, как его собственное сердце немного оттаивает от этой нежности. Он понял, что в этот короткий миг ему действительно удалось принести матери долгожданное утешение и покой. Рейгар улыбнулся в ответ — искренне, по-настоящему, как улыбался когда-то своим близким на Олухе. Он осторожно сжал худую ладонь Рейллы своей маленькой детской рукой, обещая себе и дальше защищать её хрупкий покой. Дни в Красном замке тянулись медленно и часто казались Рейгару совершенно одинаковыми, но он находил способы наполнять их смыслом. Он старался делать каждый день особенным для своей матери, придумывая новые способы её развеселить. Мальчик сочинял для неё сказки о далеких землях, приносил из сада самые красивые цветы и дарил вырезанные из дерева фигурки. Иногда такие фигурки ему приносили лорды, прибывавшие в Королевскую Гавань с официальными визитами. Рейгар быстро понял, что почти все эти люди были лишь фальшивыми политиками и прихлебателями, искавшими выгоды у трона. Сам замок часто напоминал мальчику театральные подмостки, где каждый играл свою лицемерную роль. Настоящую тишину и покой можно было найти лишь в стенах Твердыни Мейгора, куда редко допускали посторонних и где можно было укрыться от сплетен и тяжелых взглядов стражи. Однажды, придя к матери после прогулки, Рейгар протянул ей маленькую фигурку дракона, вырезанную из темного дерева. На ней были видны следы его собственной работы — он пытался сделать морду ящера более доброй и понимающей. — Это будет твой личный дракон, мама, — сказал он с теплой улыбкой. — Пусть его зовут Балерион. Рейлла негромко засмеялась, осторожно сжимая подарок в ладони и прижимая его к груди. Смех её звучал непривычно живо, хотя в нем всё еще чувствовалась затаенная усталость. — А где же твой дракон, Рейгар? — спросила она, ласково глядя на сына. Мальчик на мгновение задумался, и его взгляд невольно устремился в окно, за которым расстилалось море. Перед его внутренним взором вновь возник образ Беззубика — самого верного друга из его прошлой жизни, которого он потерял. Помолчав секунду, он ответил, стараясь, чтобы его голос не дрогнул: — Мой дракон сейчас очень далеко, дома. Он находится в своем Тайном мире, где у него есть большая семья, жена и маленькие детеныши. Сейчас он их вождь, а вождь всегда должен в первую очередь заботиться о своем народе. Поэтому он не может просто так всё бросить и прилететь ко мне прямо сейчас. Рейгар перевел взгляд на мать и добавил с твердой уверенностью в голосе: — Но когда наступит время и он прилетит за мной, мы снова будем летать вместе — свободно, очень высоко и счастливо. Ты ведь полетишь вместе с нами, мама? Рейлла нежно провела рукой по его мягким серебристым волосам и, едва сдерживая слезы, кивнула: — Конечно, мой мальчик. Я бы очень этого хотела. Несмотря на холод и сырость, которые часто царили в огромных залах замка, в покоях королевы всегда становилось теплее, когда там находился её сын. Он стал для неё единственным смыслом жизни и единственным светом в этом мрачном и жестоком дворце. Каждый его жест и каждое заботливое слово напоминали ей, что даже в самых невыносимых обстоятельствах может существовать искренняя доброта. Когда Рейлле снова стало хуже и она перестала вставать, Рейгар твердо настоял на том, чтобы она больше не утруждала себя. — Я сам обо всем позабочусь, мама. Тебе нужно только отдыхать и набираться сил, — решительно заявил он. Мальчик сам приносил ей еду и питье, хотя подносы из кухни порой казались ему слишком тяжелыми для ребенка. Формально для этого существовали десятки служанок, но Рейгар не хотел доверять заботу о матери посторонним людям. Он даже помогал ей приводить в порядок волосы, аккуратно распутывая серебристые пряди, когда она находила силы присесть в постели. — Ты такой заботливый и добрый, Рейгар, — сказала она однажды, принимая из его рук чашку теплого травяного отвара. Мальчик серьезно посмотрел на неё и пожал плечами, словно в его поступках не было ничего необычного. — Я просто хочу, чтобы ты была по-настоящему счастлива, — ответил он. Эти слова тронули королеву до самой глубины души, заставив её сердце сжаться. Несмотря на несчастливый брак, одиночество и тот факт, что её разлучили с любимым рыцарем ради союза с братом, у неё был сын. Она искренне молила богов, чтобы они сохранили сердце Рейгара таким же чистым и сострадательным навсегда. Для пятилетнего ребенка мир обычно ограничивается игрушками и первыми попытками проявить волю, но для Рейгара Таргариена всё обстояло иначе. Его разум, сформированный десятилетиями жизни Иккинга Хэддока, давно перерос хрупкие рамки детского тела. В глазах окружающих принц выглядел пугающе серьезным, слишком проницательным и независимым для своего возраста. Пока другие дети играли в рыцарей, он изучал людей, пытаясь понять правила игры в этом холодном и чужом королевстве. В коридорах Красного замка за ним быстро закрепилось прозвище «Дикий Дракон». Слухи приписывали авторство этого имени одной знатной леди из Западных земель, чьего имени Иккинг принципиально не желал запоминать. Мальчик случайно узнал её постыдный секрет, застав её юного сына в объятиях конюха в одном из пустующих переходов замка. Эта находка стала для него первым уроком придворного лицемерия: за напудренными лицами и высокими титулами всегда скрывалась грязь. Прозвище же прижилось из-за его явной неприязни к семейным традициям и вызывающего упрямства. Красный замок с его бесконечными мозаиками и высокими сводами казался Рейгару не домом, а огромной каменной клеткой. За внешним величием он видел лишь пустоту и фальшь, которая пропитывала каждое слово придворных. Лорды рассыпались в комплиментах, надеясь на милость короля, а слуги кланялись с затаенным безразличием. Всё это вызывало у мальчика острое отторжение, заставляя его искать уединения в самых отдаленных уголках крепости. Он чувствовал себя чужаком, запертым в декорациях чужой и очень жестокой пьесы. Особенно сильно он ненавидел Тронный зал, где Железный трон стоял как памятник боли и человеческому тщеславию. Эта груда железа, выкованная из оружия тысяч павших воинов, внушала ему не благоговение, а искреннее отвращение. Проходя мимо черепов драконов, выставленных вдоль стен словно охотничьи трофеи, он каждый раз сжимал кулаки от ярости. Эти величественные создания были для него не символами власти, а порабощенными жертвами безумной династии. Он знал цену их жизней лучше, чем кто-либо другой в этом проклятом замке. Однажды, ведомый внутренним протестом, Рейгар оказался у распахнутых дверей пустого Тронного зала. Солнечные лучи падали на шипастое, холодное сиденье, заставляя металл зловеще поблескивать. Мальчик долго стоял в тишине, глядя на символ власти своего отца, а затем решительно шагнул вперед. Сделав несколько шагов к самому подножию, он демонстративно и резко плюнул в сторону трона. Придворные, случайно оказавшиеся в тени колонн, замерли от ужаса, и в зале повисло тяжелое, давящее молчание. Слухи об этой дерзкой выходке разлетелись по замку быстрее, чем он успел вернуться в свои покои. Король Эйрис II, который и сам был еще вспыльчивым и неуравновешенным юношей, пришел в неописуемую ярость. Он немедленно велел привести сына в зал, чтобы устроить ему публичный разнос перед рыцарями и советниками. Король мерил зал шагами, его глаза горели нездоровым огнем, а руки нервно теребили золотую цепь на груди. Едва завидев маленькую фигуру сына, он взорвался обвинениями. — Как ты посмел осквернить символ нашего величия, щенок?! — закричал Эйрис, нависая над ребенком всей своей мощью. Рейгар не отшатнулся и не опустил головы, глядя отцу прямо в глаза с несвойственным ребенку спокойствием. Его серебристые волосы слегка шевелились от сквозняка, придавая его маленькой фигуре странную, почти мистическую стать. В этом хрупком теле жила воля сорокалетнего вождя, которую не могли сломить крики и угрозы. Придворные затаили дыхание, ожидая, что мальчик расплачется и начнет просить прощения. — Это не трон великих правителей, — четко и звонко произнес Рейгар, чеканя каждое слово. — Это всего лишь ржавая груда железа, собранная из оружия людей, погибших из-за гордыни Эйгона и его сестер. Эйрис замер, онемев от такой неслыханной дерзости, и его лицо начало медленно наливаться багровым цветом. Он уже готов был отдать приказ о суровом наказании, чтобы проучить наследника за непочтение к великому Завоевателю. Гвардейцы напряглись, а по залу пронесся испуганный шепот лордов, не веривших своим ушам. Но прежде чем король успел произнести роковое слово, двери распахнулись, и в зал стремительно вошла Рейлла. Она закрыла сына собой, обняв его так крепко, словно пыталась защитить от самого огня. — Он всего лишь ребенок, Эйрис, — тихо, но удивительно твердо сказала она, глядя в глаза своему брату и мужу. — Он должен сам пройти свой путь и понять, кто он есть. Не смей ломать его своей царской волей. Король долго смотрел на них, и его кулаки заметно дрожали от едва сдерживаемого бешенства. Наконец он резко развернулся и, не проронив ни слова, покинул Тронный зал, оставив за собой лишь звон шпор и запах гнева. С того самого дня в его взгляде, обращенном к сыну, навсегда поселилась холодная, колючая настороженность. Он больше не видел в Рейгаре своего наследника, теперь он видел в нем скрытую и непонятную угрозу своей власти. Мальчик же не чувствовал страха, он лишь укрепился в мысли, что никогда не станет подобием этого человека. Учеба у мейстера Пицеля стала для Рейгара еще одним испытанием на терпение и выносливость. Старик настойчиво пытался вдолбить ему основы законов, хроники правления и тонкости дворцового этикета, которые мальчик считал пустой тратой времени. Каждое занятие превращалось в тихую дуэль между догмами мейстера и скептицизмом принца. Иккинг, знавший цену настоящему лидерству, с трудом сдерживал раздражение, слушая о «великих» деяниях своих предков. Его разум, привыкший к прагматизму и честности, отвергал эти приукрашенные сказки о власти. — Зачем мне учить эти списки предательств и войн? — спросил он однажды, отталкивая очередной свиток с датами битв. — Здесь нет истории созидания, здесь только костры из человеческих тел и мечи, залитые кровью. Я не хочу знать, как убивать, я хочу знать, как строить мир, который не рухнет. Пицель посмотрел на него с искренней озадаченностью, поглаживая свою длинную, ухоженную бороду. Его тон стал покровительственным, как у учителя, столкнувшегося с капризным, но способным учеником. Он заговорил о долге, о крови дракона и о том, что наследник обязан знать путь своих отцов, чтобы удержать Железный трон. Рейгар лишь тяжело вздохнул, понимая, что мейстер всего лишь повторяет заученные фразы, лишенные подлинной мудрости. В этом старике было слишком много осторожности и слишком мало честного желания понять своего ученика. — Настоящие учителя не читают скучных нотаций, — пробормотал он себе под нос, вспоминая Готти. — Они заставляют тебя думать, пока ты пытаешься увернуться от палки. Пицель не понял смысла этой фразы, но в его душе поселилось смутное беспокойство относительно личности принца. Он уже давно замечал, что рассуждения мальчика слишком глубоки, а его манера говорить выдает в нем зрелую, почти древнюю душу. Вместо изучения родословных Рейгар всё чаще требовал карт далеких и неизведанных земель за Узким морем. Его манили дикие племена Скагоса, джунгли Сотороса и руины Ультоса — места, где люди всё еще бросали вызов судьбе. Он мог часами изучать извилистые береговые линии, мечтая однажды оказаться вдали от этой каменной клетки. Особое место в его изысканиях занимали драконы, но в книгах он находил лишь сухие описания их как боевых единиц. Он искал в текстах хоть крупицу того, что связывало его с Беззубиком — душу, преданность и разум. Чем больше он читал о Старой Валирии, тем сильнее становилось его презрение к этой легендарной цивилизации. Для него это было общество мясников, которые не укрощали природу, а методично уничтожали её ради своего величия. Его возмущало, что за магией и башнями скрывался примитивный культ силы и порабощения живых существ. — Это не была великая империя мудрецов, — заявил он мейстеру, закрывая книгу с барельефами валирийских лордов. — Это был дом хищников, которые пожирали всё, чего не могли понять или подчинить. Мейстер Пицель нахмурился, не ожидая такой резкой и философской оценки от пятилетнего ребенка. В голосе Рейгара звучала не просто детская обида, а тяжелая, накопленная веками боль и разочарование. Старик попытался возразить, напоминая об укрощении драконов и строительстве великих дорог, которые стоят до сих пор. Но принц лишь горько усмехнулся, глядя на свои маленькие ладони, и покачал головой. Он ответил, что истинная сила не нуждается в цепях, и что Валирия строила своё величие на страхе, который в итоге её и погубил. После этих бесед Пицель начал смотреть на принца с опаской, понимая, что перед ним сидит нечто совершенно уникальное и опасное. Рейгар не походил ни на одного из Таргариенов, чьи портреты украшали залы замка, — в нем было слишком много свободы. Его поведение во дворе только подтверждало статус «Дикого Дракона», который мальчик носил с явным удовольствием. Он мог часами бегать босиком по плитам, лазать по отвесным стенам и кормить птиц украденным с королевского стола хлебом. Учителя не могли справиться с его независимым нравом, а стражники лишь с улыбкой наблюдали за его акробатическими трюками. Особый интерес он проявлял к тренировочному двору, где гвардейцы и рыцари оттачивали свое мастерство владения мечом. Рейгар садился в тени колонн, внимательно анализируя каждое движение, каждую стойку и каждый выпад воинов. Он не просто наблюдал за боем, он искал слабые места и просчитывал баланс оружия, задавая вопросы, которые ставили в тупик ветеранов. Сир Барристан Селми, заметив этот интерес, часто подходил к мальчику, поражаясь глубине его суждений. Рыцарь чувствовал, что в этом ребенке живет воля непокоренного духа, которая однажды изменит судьбу всего Вестероса. — Ты слишком умен для своих лет, мой принц, — сказал однажды Барристан, глядя, как мальчик изучает его клинок. Рейгар посмотрел на рыцаря со спокойной, взрослой иронией, которая заставила Селми невольно вздрогнуть. — Я просто не верю в сказки, которыми няньки пытаются уложить меня спать, — ответил мальчик, возвращая меч воину. — особенно в сказки про Белых Ходоков. В его голосе не было детского хвастовства — только знание человека, который уже видел гибель миров и потерю самых близких друзей. Барристан невольно рассмеялся, но в его смехе была нотка искреннего уважения к этому маленькому человеку. Гвардеец понимал, что Рейгар никогда не впишется в тесные рамки дворцовых ожиданий, и в этом была его истинная сила. Дикий Дракон рос, и вместе с ним росла уверенность в том, что его путь будет принадлежать только ему самому. Иногда удушливая атмосфера Красного замка становилась для Рейгара совершенно невыносимой, и тогда он искал способ сбежать. Мальчик уже давно изучил несколько скрытых проходов и потайных коридоров, некогда выстроенных по приказу Мейгора Жестокого. Этим ходам было не одно десятилетие, но юный принц ориентировался в них лучше, чем любой другой обитатель крепости. Если ему удавалось ускользнуть от надзора нянек, он пробирался в сады, наполненные ароматами цветов, или в конюшни, где прятался среди сена и кормил лошадей украденными с кухни фруктами. Личные покои Рейгара со временем превратились в его неприступную крепость. Здесь царил живописный беспорядок: повсюду лежали раскрытые книги, свитки, зарисовки драконов и подробные карты дальних земель. Мальчику нравился этот хаос, ведь в нем он чувствовал настоящую, дикую жизнь, лишенную придворного пафоса. В своей комнате он мог позволить себе быть самим собой, скрываясь от холодных взглядов и пустых церемонных слов. Он с жадностью собирал любые доступные знания: от хроник древних времен до легенд о драконах и географических трактатов. Особую страсть Рейгар питал к картам, над которыми мог просиживать часами. Мальчик внимательно изучал изгибы побережий и горные цепи, представляя, как однажды покинет столицу навсегда. Он мечтал отправиться туда, где никому не будет дела до его фамилии и «чистоты крови». Порой мечты о будущем невольно пробуждали в нем болезненные воспоминания о прошлом. В такие моменты он отчетливо слышал родной, чуть раздраженный, но бесконечно теплый голос Астрид. — Иккинг! Мне надоело вечно за тобой убирать! — звенело у него в ушах. — Немедленно прибери всё это барахло сам! Так она всегда ворчала, когда в их доме на Новом Олухе скапливался очередной ворох чертежей и инструментов. Он готов был отдать все сокровища Вестероса, чтобы вновь услышать её окрик или почувствовать тепло её ладони. Однако в этой жизни ему, похоже, не было суждено вновь разделить с ней даже повседневные ссоры. Слуги в замке были безмолвны и бесцветны, словно не живые люди, а часть интерьера. Они лишь низко склоняли головы и молча исчезали за дверью, не решаясь даже на мимолетный взгляд. — Они словно мебель, а не люди, — с горечью думал Рейгар, глядя в окно на линию горизонта. Ему претило это рабское смирение, которое он видел на каждом шагу. Он часто шептал себе под нос, что лучше станет одичалым на краю света, чем останется принцем в королевстве, построенном на страхе. Но в пять лет он мог лишь терпеливо ждать, надеясь на ветер перемен, который однажды унесет его прочь. Празднование пятилетия принца Рейгара Таргариена стало самым грандиозным событием, которое он когда-либо видел в обеих своих жизнях. Торжество поражало размахом: пиры, турниры и бесконечные поздравления придворных должны были подчеркнуть величие династии. Однако сам именинник ждал лишь одного — обещанной прогулки за пределами Красного замка. Сопровождать его вызвался сир Барристан Селми, чей безупречный белый плащ и спокойная уверенность внушали мальчику инстинктивное доверие. Старый рыцарь держался чуть позади, внимательно следя за толпой, но не докучал маленькому принцу лишними наставлениями. В Селми чувствовалась та редкая честность, которую Иккинг так ценил в своей прошлой жизни на Олухе. Они выехали за тяжелые ворота верхом, и Рейгар с нескрываемым удовольствием правил своим белоснежным боевым конем. Мальчик дал жеребцу имя Снежок, что звучало довольно банально, но вполне в духе его новой детской роли. Лошади нравились ему своей покладистостью, хотя он подсознательно всё еще сравнивал их грацию с мощью драконов. Обычно детям его возраста не позволяли садиться на боевых скакунов, считая это слишком опасным. Однако Иккинг проявил характерную для него упертость: он самостоятельно взобрался в седло и направил коня через двор, прежде чем конюхи успели его перехватить. Видя его уверенную посадку, король в кои-то веки не стал возражать. Улицы Королевской Гавани уже вовсю кипели жизнью под лучами утреннего солнца, наполняясь привычной городской суетой. Повсюду сновали торговцы, выкладывая товары, а дети со звонким смехом носились между тяжелыми телегами. У общественных колодцев собирались женщины, громко обсуждая последние сплетни и новости столицы. Юный принц с жадным любопытством наблюдал за прохожими, подмечая мельчайшие детали быта простых горожан. Эта живая картина странным образом напоминала ему времена, когда он сам был сыном вождя и проводил целые дни в копоти кузницы. — Этот город... он кажется мне очень странным, сир Барристан, — негромко пробормотал Рейгар, морща лоб от обилия новых впечатлений. Особенно его поразили резкие запахи, которые буквально атаковали его органы чувств на каждом углу. С одной стороны доносился аппетитный аромат свежевыпеченного хлеба и пряностей, а с другой — удушливое зловоние сточных канав и навоза. Мальчик инстинктивно прикрыл нос рукавом нарядного камзола и недоуменно взглянул на своего спутника. Ему было трудно соотнести величие Красного замка с той грязью, которую он видел под копытами своего коня. — Почему здесь так неприятно пахнет? — спросил он с искренним удивлением. Сир Барристан едва заметно усмехнулся, явно ожидая подобного вопроса от ребенка, привыкшего к дворцовой чистоте. — Это и есть настоящий город, ваше высочество, — ответил рыцарь, поравнявшись с принцем. — Королевская Гавань — это живой организм, в котором красота всегда соседствует с нищетой и вонью. Сколько я себя помню, здесь всегда было именно так, и ничего не меняется десятилетиями. Рейгар обвел взглядом улицу, зацепившись глазами за изнуренную женщину, которая терла грязный ковер прямо в сточной канаве. Рядом с ней сидели двое босых детей, жадно грызших сухую корку хлеба и провожавших всадников голодными взглядами. — С этим определенно нужно что-то делать, — тихо произнес он, почти не осознавая, что говорит вслух. Барристан внимательно посмотрел на мальчика, пытаясь осознать смысл его слов, но принц не стал продолжать. Где-то глубоко в его сознании, привыкшем к созиданию, уже начал формироваться план по обустройству этого запущенного места. Он продолжал движение, подмечая глубокие трещины в стенах домов и кучи мусора, лежащие прямо на проезжей части. Рейгар понимал, что столица нуждается в переменах гораздо больше, чем в очередном торжественном пире. Вскоре они остановились у небольшой лавки, откуда потянуло густым ароматом свежего меда и корицы. Пекарь как раз выкладывал на прилавок горячую выпечку, и этот запах показался Рейгару самым приятным во всём городе. Он глубоко вдохнул, наслаждаясь моментом, и на мгновение прикрыл глаза. — Вот это пахнет гораздо лучше, чем всё остальное вокруг, — с искренним восхищением пробормотал мальчик. Пекарь, заметив сереброволосого ребенка в сопровождении гвардейца, моментально узнал наследника и поспешно склонился в глубоком поклоне. — Ваше высочество, не желаете ли попробовать мои свежие булочки? — заискивающе спросил он, суетливо вытирая руки о фартук. — Да, пожалуйста! — выпалил Рейгар, на мгновение совершенно забыв о придворном этикете. Мужчина протянул ему небольшую плетеную корзинку, в которой лежала дымящаяся выпечка. Мальчик с жадностью откусил кусочек и зажмурился от удовольствия: тесто было невероятно мягким и буквально таяло во рту. — Спасибо, это действительно очень вкусно, — сказал Рейгар и потянулся к поясу, чтобы достать кошелек с монетами. Пекарь неловко замахал руками, наотрез отказываясь принимать плату от королевской особы. — Оставьте, мой принц, это скромный подарок для вас, — пробормотал он, смиренно опуская взгляд. Рейгар недовольно нахмурился, вспомнив наставление своего прежнего отца, Стоика Обширного. Тот всегда повторял, что за любой честный труд полагается честная плата, и долг правителя — не обкрадывать своих подданных. Тяжело вздохнув, принц закатил глаза и, не терпя дальнейших возражений, положил золотые монеты прямо на деревянный прилавок. Затем он поправил поводья и поехал дальше, прижимая к себе корзинку, в которой осталось еще несколько булочек. Сир Барристан, наблюдавший за этой сценой с явным уважением, молча последовал за своим подопечным. Они продолжили путь по узким улочкам, негромко беседуя о прочитанных в библиотеке книгах, далеких странах и истинной справедливости. В какой-то момент Рейгар резко замолчал, заметив группу детей, стоявших в тени покосившегося от времени дома. Это были оборванные и босые ребята, которые с нескрываемой завистью смотрели на его богатые одежды и ароматную еду. Принц не раздумывал ни секунды: он направил коня прямо к ним и остановился на расстоянии вытянутой руки. Наклонившись с седла, он протянул корзинку самым маленьким из группы. — Хотите угоститься? — спросил он просто. — У меня здесь слишком много, я точно не справлюсь один. Дети замерли в оцепенении, не веря, что сам принц обращается к ним с таким предложением. Сладкие медовые булочки были для них немыслимой роскошью, о которой они не смели даже мечтать в своих самых смелых снах. — Спасибо, мой принц, — прошептала маленькая девочка, осторожно принимая угощение. Её товарищи быстро последовали примеру, и через мгновение корзинка полностью опустела. Ребята поклонились и моментально скрылись в ближайшем темном переулке, прижимая булочки к груди как величайшее сокровище. Барристан Селми смотрел на принца с одобрительной улыбкой, чувствуя непривычную гордость за своего наследника. — Это был по-настоящему великодушный поступок, ваше высочество, — негромко заметил он, когда они возобновили прогулку. Рейгар лишь сдержанно кивнул, не считая свои действия чем-то выдающимся или заслуживающим похвалы. Улочки становились всё уже, а дома — беднее и ведшее, словно подпирая друг друга в тесном пространстве. Принц с возрастающим интересом изучал этот сложный мир, который так разительно отличался от его напыщенного и холодного дворца. Их путь пролегал через одну из самых оживленных артерий города — знаменитую Стальную улицу. Эта широкая и шумная дорога брала свое начало у юго-западной окраины площади Рыботорговцев и круто уходила вверх, взбираясь на холм Висеньи к величественным сводам Великой септы Бейлора. Здесь, в тесноте каменных домов и прохладе глубоких подвалов, сосредоточилось сердце ремесленной жизни Королевской Гавани — её кузницы. Улица буквально вибрировала от непрекращающегося звона тяжелых молотов и пронзительного шипения раскаленного металла. Чем выше путник поднимался по склону, тем искуснее становились мастера и тем дороже обходились их услуги, ведь здешние оружейники славились на весь Вестерос. Рейгар не случайно попросил сира Барристана привести его именно в это место. В глубине его сознания всё еще жили яркие воспоминания о прошлой жизни на далеком северном острове Олух, где он проводил целые дни в прокопченной кузнице. Будучи сыном вождя, он не гнушался черной работы: чинил зазубренные мечи, проектировал сложные седла для драконов и мастерил механизмы, облегчающие жизнь его племени. Его наставником был Плевака — грубоватый, но бесконечно добрый ворчливый кузнец, который привил ему не просто навыки ремесла, а настоящую страсть к созиданию. Именно в горне Олуха родились величайшие изобретения Иккинга: от искусственного плавника для Беззубика до огнеупорных доспехов. Он всегда чувствовал себя прежде всего творцом, а не воином или наследником власти. Остановившись у входа в одну из кузниц в нижней части холма, Рейгар замер, наблюдая за работой мастера. Высокий широкоплечий мужчина с засученными по локоть рукавами методично обрушивал молот на раскаленную полосу стали, выковывая будущий меч. Капли пота градом катились по его лицу, блестя в багровых отсветах горна, но кузнец оставался предельно сосредоточенным на каждом ударе. Его движения были точными и ритмичными, выдавая в нем человека, знающего цену своему труду. — Можно мне посмотреть поближе? — негромко спросил Рейгар, указывая на наковальню. Кузнец на мгновение замер, вытер лоб тыльной стороной руки и, узнав в маленьком посетителе принца, тут же отвесил глубокий поклон. — Разумеется, мой принц, для меня это великая честь, — ответил он, отступая на шаг и давая мальчику возможность рассмотреть процесс. Рейгар подошел вплотную к верстаку, жадно впитывая каждый запах и звук, которые были ему так знакомы. Его фиалковые глаза вспыхнули живым восторгом, а в голове уже проносились схемы и методы закалки. — Превращать необработанный металл в клинок — это настоящая магия. — произнес Рейгар, почти не дыша. — Но не та магия, о которой пишут в старых свитках, а та, что рождается в умелых руках. Барристан Селми, стоявший за спиной принца, лишь слегка улыбнулся, пораженный серьезности этих слов. — Истинная сила правителя, как и мастера, кроется в знаниях и неустанном труде, мой принц, — добавил рыцарь. —Я обязательно буду работать в кузнице, — неожиданно твердо заявил Рейгар, оборачиваясь к рыцарю. В его детском голосе прозвучало не минутное увлечение, а осознанное, почти взрослое решение. Кузнец, услышав это, негромко усмехнулся и отложил тяжелый инструмент в сторону. — Принц у наковальни — зрелище диковинное для нашей Гавани, но рука у вас, видать, будет верная, — сказал мастер. Он ненадолго отошел в глубь мастерской и вернулся, неся в руках небольшой предмет, завернутый в грубую ткань. — Вот, примите это, — кузнец протянул мальчику маленький железный шлем, украшенный чеканкой в виде драконьей головы. — Я закончил его на днях и почему-то подумал, что он подойдет именно вам. Работа, может, и не чета тем, что делают на вершине холма, но сталь здесь добрая. Это подарок для нашего «Дикого Дракона», — добавил он с доброй ухмылкой. Рейгар принял дар с таким благоговением, словно это была святыня, и осторожно провел пальцами по выгравированным узорам. — Благодарю тебя, мастер. Это прекрасная работа, и она мне очень дорога, — искренне ответил принц. Кузнец довольно кивнул и вновь взялся за щипцы, подмигнув мальчику. — Если захотите по-настоящему узнать, как огонь приручает металл — приходите снова. Я научу вас всему, что знаю о молоте и горне. — Я обязательно вернусь, — пообещал Рейгар и, еще раз взглянув на уходящую в небо улицу, последовал за своим гвардейцем. Сир Барристан, шагая рядом с подопечным, долго молчал, прежде чем негромко произнести: — Подобное ремесло не совсем подходит для человека вашего положения, мой принц. Рейгар промолчал, хотя внутри него всё протестовало против этого сословного предрассудка. В прошлой жизни он бы немедленно возразил, что созидание важнее титулов, но здесь, в Вестеросе, он учился сдержанности. Мальчик понимал, что этот мир устроен иначе, и его идеи равенства пока слишком опасны для неокрепшего ума. Когда их долгое путешествие по шумным кварталам подошло к концу, Рейгар остановился у подножия Красного замка. Его лицо сияло от избытка чувств, ведь сегодня он увидел столицу не с высокого балкона, а изнутри, почувствовав её настоящий ритм. Это был город запахов, криков, тяжелого труда и неприкрытой бедности, и это жизнь была куда честнее дворцовых интриг. — Я хочу выходить в город чаще, сир Барристан, — уверенно произнес мальчик. — Здесь так много того, чего не встретишь в книгах мейстера Пицеля. Селми посмотрел на него со всей серьезностью, на которую был способен ветеран многих войн. Он уже давно догадывался, что внутри этого ребенка живет разум, умудренный опытом, который он не может до конца осознать. — Разумеется, ваше высочество, — ответил он, положив руку на рукоять меча. — Но вы не должны забывать, что даже в самом мирном переулке принц находится в опасности. Особенно вы, Рейгар. Здесь далеко не все сердца полны доброты, и за приветливой улыбкой часто скрываются черные мысли. Рыцарь сделал паузу, чтобы его слова глубже проникли в сознание мальчика, и заговорил строже. — Когда вы раздавали булочки тем оборванным детям, вы совершили благородный жест. Но знайте: любой из них мог в тот же миг выхватить нож или попытаться сорвать кольцо с вашей руки. В этом городе есть люди, готовые продать даже кровь королей за горсть золотых драконов. Ваше милосердие для таких людей — лишь удобная мишень, которой они не преминут воспользоваться. Рейгар нахмурился, осознавая справедливость этих суровых слов. Если в прежней жизни его главными врагами были свирепые драконы или безумные охотники на драконов и рабов, то теперь его противниками стали люди, прячущие свои намерения за учтивыми поклонами. Мир Вестероса был пропитан ядом предательства, и беспечность здесь стоила жизни. Мальчик медленно обвел взглядом наполняющиеся людьми улицы, чувствуя, как внутри него растет ответственность за этот запущенный и жестокий город. — Я всё понимаю, сир Барристан, — наконец произнес он с несвойственной ребенку серьезностью. — В Королевской Гавани есть много того, что мне по душе, но еще больше того, что требует перемен. Нам предстоит огромная работа, и я не собираюсь оставлять всё как есть. Он замолчал, вглядываясь в очертания крепостных башен, а затем добавил: — Если мне суждено стать королем, то я буду тем правителем, который принесет этому народу не только страх, но и достойную жизнь. Пора начинать строить планы на будущее. Барристан посмотрел на принца с невольным восхищением, скрытым за маской суровости. Он не знал, какое будущее уготовано этому ребенку, но был уверен: Вестерос еще никогда не видел подобного наследника. — Тогда начните с возвращения в замок, мой принц, — с легкой усмешкой сказал рыцарь. — Настоящие перемены требуют ясного ума и сытого желудка, а нам еще предстоит объясниться с королевой за столь долгое отсутствие. Рейгар кивнул, и они вместе направились к воротам цитадели, вдыхая напоследок живой и противоречивый аромат проснувшейся столицы. Когда они вернулись под своды Красного замка, Рейгар всё еще не выпускал из рук железный шлем. Сир Барристан, следуя долгу, подробно доложил Эйрису о деталях их прогулки и посещении Стальной улицы. Король выслушал рассказ с брезгливой гримасой, а когда его взгляд упал на грубое железо в руках сына, он недовольно нахмурился. — Наследник престола не должен опускаться до блуждания по сточным канавам и бесед с чернью, — холодно отрезал Эйрис, окинув шлем таким взглядом, словно это была куча мусора. — Подобные увлечения недостойны истинного Таргариена. Рейгар не стал спорить и не проронил ни слова в ответ на резкое замечание «отца». Он лишь крепче сжал пальцы на холодном металле, чувствуя, как внутри закипает знакомый, глухой гнев. Он не собирался плакать или оправдываться, понимая, что его слова всё равно не достигнут цели. Мальчик молча смотрел в пол, стараясь скрыть пламя, разгоравшееся в его тёмно-индиговых глазах. В этот момент пропасть между ним и человеком, носящим корону, стала еще шире. «Больной придурок, — мрачно подумал Рейгар, провожая отца взглядом. — Вот до чего доводит это вечное желание спать только с собственными сестрами». Он чувствовал, как горечь смешивается с презрением к законам династии, которую он теперь представлял. В его сознании, всё еще хранившем мудрость Иккинга, эта гордость за «чистоту крови» казалась лишь оправданием для медленного увядания разума. Мальчик глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в руках и успокоить бешено колотящееся сердце. Позже тем вечером, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом и замок погрузился в тревожную тишину, Рейгар сидел у открытого окна. Ветер с залива ласково перебирал его серебристые пряди, а взгляд был прикован к ночному небу, усыпанному незнакомыми созвездиями. Он невольно вспоминал другие звезды — те, что сияли над лесами и скалами его прежнего мира. Там не было золотых клеток и тяжелых тронов, а были лишь бескрайнее небо и свист ветра в ушах. В тишине покоев ему на миг показалось, что он снова слышит хлопанье могучих черных крыльев. Он отчетливо помнил ту роковую ночь, когда стоял на краю утеса с арбалетом, целясь в стремительную тень. Тот выстрел, сделанный на удачу, навсегда изменил траекторию его судьбы. Когда он нашел раненого дракона в лесной лощине, он был готов нанести решающий удар, чтобы доказать свою силу племени. Но, заглянув в испуганные, почти человеческие глаза существа, которого все считали монстром, он увидел в них себя. Он увидел такого же одинокого и уязвимого изгоя, не вписывающегося в рамки жестокого мира. Именно тогда, в ту далекую секунду, он осознал, что не может и не хочет убивать. Эти воспоминания, пришедшие из другой жизни, наполняли его новой силой и уверенностью. Пусть его нынешнее тело принадлежало роду Таргариенов, но душа оставалась верна идеалам Иккинга. Он понимал, что его ценности никогда не совпадут с ценностями тех, кто возвел жестокость в ранг добродетели. Эмпатия, которую он обрел тогда в лесу, стала его главным оружием и проклятием в этой новой реальности. Рейгар прижал железный шлем кузнеца к груди и плотно закрыл глаза, прислушиваясь к шуму моря. В глубине его сердца родилась тихая, но непоколебимая клятва, которую он не осмелился бы произнести вслух. Он станет тем, кто остановит это безумие, даже если ему придется пойти против всей своей семьи. Если боги дали ему второй шанс, то не для того, чтобы он стал очередным тираном на Железном троне. Он найдет способ изменить этот мир, превратив его из пепелища в место, где ценятся созидание и жизнь. С этого момента он перестал быть просто ребенком, плывущим по течению обстоятельств. В его маленьком теле окончательно утвердился дух реформатора и строителя, готового к долгой и тайной борьбе. Он знал, что впереди его ждут годы притворства и опасностей, но свет его внутренней цели был ярче любого факела. Рейгар еще долго сидел у окна, вглядываясь в темноту, пока усталость не взяла свое. В его снах той ночью не было замков — только бескрайний океан и верный друг, парящий рядом в облаках. На следующий день, едва первые солнечные лучи разогнали ночной туман над крышами Королевской Гавани, Рейгар снова отправился в город. Его бессменным спутником оставался сир Барристан Селми, чей белый плащ ярко выделялся на фоне пробуждающихся улиц. Столица уже вовсю гудела: торговцы с криками расставляли свои лотки, слуги суетливо сновали с поручениями, а городская беднота выбиралась из своих каморок навстречу теплу. Рейгар шел неспешно, жадно впитывая звуки и запахи жизни, которая так разительно отличалась от застывшего величия Красного замка. Когда они свернули на одну из более тихих жилых улочек, мальчик заметил группу детей, увлеченно играющих в пыли. Ребята звонко смеялись, бросали друг в друга мелкие камешки и с азартом гонялись друг за другом, не замечая ничего вокруг. В стенах цитадели Рейгару практически не с кем было общаться; те немногие дети знатных лордов, что жили при дворе, казались ему маленькими стариками. Они были скованны этикетом, вечно настороженны и смотрели на него с опаской, считая наследника слишком странным и непредсказуемым. Глядя на этих простых сорванцов, Рейгар почувствовал укол застарелой тоски, знакомой ему еще по прошлой жизни на Олухе. Там он тоже долго оставался одиночкой, проводя дни в кузнице или в лесу, пока не нашел своего лучшего друга — Беззубика. Одиночество всегда было его верным спутником, но сейчас, в этом новом теле и новом мире, он вдруг остро захотел от него избавиться. Он хотел почувствовать себя не будущим королем или «кровью дракона», а обычным мальчишкой, у которого нет иных забот, кроме игры. — Сир Барристан, вы ведь не будете против, если я к ним присоединюсь? — спросил он, обернувшись к рыцарю с задорным блеском в глазах. Селми, уже привыкший к необычным просьбам своего подопечного, лишь тяжело вздохнул и поправил ремень щита. — Мой долг — охранять вашу жизнь, ваше высочество, а не запрещать вам радости детства, — ответил он с мягкой иронией. — Идите, но прошу вас, будьте осторожнее с бродячими псами и не вздумайте лезть под колеса телег. Рейгар не заставил себя ждать и, сорвавшись с места, подбежал к играющим. Дети моментально замерли, растерянно разглядывая нежданного гостя в дорогом камзоле и с необычными серебристыми волосами. Они сразу поняли, что перед ними кто-то из «высоких», но открытая улыбка Рейгара и его нетерпеливый вид быстро растопили лед недоверия. После короткой паузы самый бойкий из мальчишек, оценив решительный настрой принца, звонко крикнул: — Догоняй нас, Дикий Дракон! Рейгар залился искренним смехом и бросился следом, моментально влившись в общую кутерьму. Он бегал до хрипоты, прыгал через канавы и, спотыкаясь, падал в дорожную пыль, совершенно не заботясь о чистоте своих нарядных сапог. В эти мгновения он чувствовал себя по-настоящему живым, наслаждаясь свободой движения, которой ему так не хватало в душных залах замка. Прохожие останавливались, с изумлением наблюдая, как наследный принц возится в грязи с безродными сорванцами, словно один из них. — Посмотрите только, наш маленький дракон совсем не боится запачкать шелка! — со смехом воскликнула какая-то женщина, прислонившись к дверному косяку. — Да уж, видать, в его жилах течет не только огонь, но и обычное озорство, — добавил проходящий мимо торговец, одобрительно качая головой. Рейгар не обращал на них внимания, полностью погрузившись в мир детской фантазии, где не существовало титулов и Железного трона. Здесь он был просто Рейгаром, быстрым и ловким, и это было для него важнее любого королевского указа. Когда игра закончилась и все, запыхавшись, повалились на ступени ближайшего крыльца, к нему подошла немолодая горожанка. Она была одета в потертое серое платье, но её лицо светилось доброй и немного робкой улыбкой. Женщина протянула ему две небольшие деревянные фигурки — рыцаря и дракона, — которые были вырезаны с удивительным мастерством и тщательностью. — Возьмите это на память, ваше высочество, — тихо сказала она. — Вы сегодня подарили моим детям столько радости, а у меня нет ничего дороже этого скромного подарка. Рейгар принял игрушки с искренним благоговением, бережно проводя пальцами по тонким линиям крыльев деревянного дракона. Он оценил мастерство резчицы, понимая, сколько труда и души было вложено в эти кусочки дерева. Подняв глаза на женщину, он тепло улыбнулся и, к огромному удивлению всех присутствующих, вежливо склонил голову в почтительном поклоне. — Спасибо вам, добрая женщина, я буду хранить их, — серьезно ответил он. Резчица покраснела от смущения, не ожидая такой учтивости от королевской особы, и долго смотрела вслед мальчику, который уходил прочь, крепко сжимая в руке своего нового деревянного друга.

***

Двор Красного замка всегда жил своей суетливой и шумной жизнью, подчиняясь невидимым ритмам дворцовых интриг. Лорды и знатные дамы неспешно прогуливались между мраморных фонтанов и ухоженных клумб, обмениваясь короткими фразами и колкими замечаниями. В этом водовороте шелков и драгоценностей каждый брошенный взгляд служил проверкой — придворные постоянно вычисляли, кто сегодня в милости, а кто стал целью очередного заговора. Атмосфера была пропитана фальшью, но для обитателей крепости это была единственная привычная среда обитания. Среди этой пестрой и шумной толпы, на самом краю широкого фонтана, сидел маленький принц Рейгар. Ему недавно исполнилось пять лет, но в его взгляде не было той наивной беспечности, что обычно присуща детям его возраста. Он смотрел на игру воды с выражением глубокой задумчивости, словно решая в уме сложную задачу, непосильную для взрослых. В руках мальчик вертел небольшую мягкую игрушку — самодельную копию дракона Беззубика, на создание которой он потратил не один вечер. Это была его тайная связь с прошлым миром, осязаемое воспоминание о друге, которого он потерял. Навыки шитья и работы с тканью он принес с собой из прежней жизни, и эти умения не стерлись даже после перерождения в теле принца. Чтобы не вызвать подозрений у нянек и стражи, Рейгар часами просиживал рядом с простыми служанками, притворяясь, будто просто наблюдает за их работой. Он внимательно следил за тем, как их иглы пронзают полотно, запоминая типы стежков и способы обработки краев. Когда его начали расспрашивать о странном интересе, он просто заявил, что научился всему сам, лишь глядя на их руки. Вскоре после этого он уединился, чтобы втайне от всех сшить себе маленького черного дракона. По двору уже давно ходили шепотки о странностях молодого наследника, которые пугали и одновременно восхищали придворных. Рыцари в шутку поговаривали, что в мальчика вселился дух покойного короля Бейлора Благословенного, а дамы шептались, что королева Рейлла во время беременности, должно быть, ела только свитки из библиотеки. Мейстер Пицель, у которого с принцем сложились натянутые отношения, жаловался королю на непредсказуемость и «дикость» ребенка. Слухи о том, как Рейгар однажды ударил мейстера тяжелым томом по голове и сбежал с уроков, оставив старика лежать среди пыльных свитков, стали излюбленной темой для обсуждения на пирах. Простолюдины же, напротив, видели в Рейгаре задатки великого правителя и часто сравнивали его с благородным принцем Бейлором Сломикопье. Его ценили за острый ум и феноменальную способность схватывать любые знания на лету, хотя и ворчали по поводу его исключительного упрямства. Королева Рейлла искренне гордилась каждым успехом сына, находя в нем единственное утешение в своей нелегкой жизни. Однако с отцом, королем Эйрисом, отношения оставались холодными и натянутыми. Между ними пролегала невидимая пропасть, наполненная взаимным непониманием и скрытой настороженностью. Служанки часто переговаривались между собой, называя мальчика истинным даром богов за его воспитание и необычайную сметливость. Принц поражал их своей простотой: он не придавал значения титулам и относился к калекам, бастардам или детям шлюх так же уважительно, как к великим лордам. В его сознании, закаленном опытом Иккинга, все люди были равны перед лицом трудностей, и социальное происхождение не имело никакого веса. Это пугало знать, привыкшую к жесткой иерархии, но вызывало искреннюю преданность у тех, кто стоял на низших ступенях социальной лестницы. Однажды во время игры в прятки Рейгар настолько увлекся, что вместе с несколькими городскими детьми случайно пробрался на задний двор неприметного дома. Густые кустарники и высокая каменная стена казались ему идеальным укрытием от бдительных глаз гвардейцев. Лишь позже выяснилось, что это место было одним из самых злачных борделей столицы, а его товарищи по игре — детьми работавших там женщин. Мальчик, привыкший к честности своего племени, даже не подозревал о существовании подобных заведений. В тот день он впервые столкнулся с изнанкой жизни Королевской Гавани, услышав грубую ругань и пьяные выкрики. В какой-то момент во двор вошел взрослый мужчина, чей хищный и оценивающий взгляд сразу выдал его дурные намерения. К счастью, женщины и старшие подростки, даже не подозревая, что перед ними принц, инстинктивно бросились на защиту ребенка. Они кричали на негодяя, отталкивали его и закрывали Рейгара своими телами, стараясь уберечь его от опасности. Завязалась яростная перепалка, привлекшая внимание прохожих на улице. Владелец заведения, быстро сообразив, что перед ним наследник престола, начал угрожать, надеясь получить за мальчика огромный выкуп. Крик женщин был настолько громким, что патрульные золотые плащи, проезжавшие мимо, почуяли неладное. Через несколько минут рыцари Красного замка с обнаженными мечами ворвались в бордель, положив конец конфликту. Рейгар был спасен, а злоумышленники немедленно арестованы и отправлены в темницы под замком. Позже, по личному распоряжению короля и Десницы, владелец борделя и потенциальный покупатель были казнены на площади. Публичная расправа была жестокой, но и знать, и простолюдины сошлись во мнении, что такая участь была полностью заслуженной за посягательство на жизнь принца. Рыцари, по чьей оплошности Рейгар смог улизнуть в город, были помилованы лишь благодаря личным мольбам самого мальчика. Тем не менее, их лишили всех чинов и имен, отправив искупать вину на Стену в рядах Ночного Дозора. Те же, кто встал на его защиту — бедные женщины и один пожилой ремесленник — получили щедрую награду от короны. Им даровали собственные дома, а их детей приняли на обучение в замок под присмотр мастеров. После этого случая Рейгару строго-настрого запретили выходить за ворота без усиленной охраны, и его свобода оказалась еще сильнее ограничена каменными стенами. Его размышления внезапно прервал нарастающий шепот придворных, который волной прокатился по внутреннему двору. Те, кто мгновение назад обсуждал погоду или сплетни, теперь все как один обернулись в сторону дворцового входа. По каменным плитам шла величественная пара — лорд Тайвин Ланнистер, Десница короля, и его супруга, леди Джоанна. Их появление всегда становилось событием, заставляющим замолчать даже самых заядлых болтунов. Оба они выглядели так, словно были сотворены из чистого золота: сияющие волосы, безупречная осанка и изысканные наряды подчеркивали их исключительный статус. Тайвин шел с прямой спиной, и каждый его шаг по камням двора звучал уверенно и размеренно. Его лицо представляло собой маску ледяного спокойствия, не выражавшую ни единой лишней эмоции, но внушавшую благоговейный трепет. В нем чувствовалась та власть, которой не нужно повышать голос, чтобы добиться немедленного повиновения. Прозвище «Золотой Лев Запада» подходило ему идеально — глядя на него, люди инстинктивно отводили взгляды. Тайвин Ланнистер не просто занимал высокую должность, он сам был воплощением непоколебимой воли и железного порядка, который он установил в своих землях. Рядом с ним грациозно ступала Джоанна, чье спокойствие казалось Рейгару живым и настоящим. Она улыбалась мягко, но в этой улыбке достоинства было больше, чем во всей напыщенности придворных дам, вместе взятых. Принц невольно залюбовался ею, пораженный её естественной красотой, которую трудно было описать обычными словами. В её облике сила удивительным образом сочеталась с изяществом, создавая образ женщины, способной усмирить даже такого человека, как Тайвин. Она была не просто женой Десницы, но его верным союзником и единственным человеком, которого лорд Ланнистер по-настоящему слушал. Рейгар хорошо помнил их свадьбу, состоявшуюся почти год назад, которая стала самым пышным праздником в истории замка. Вино лилось рекой, факелы освещали ночное небо, а музыка и танцы не прекращались до самого рассвета. Мальчику, как ребенку, позволили присутствовать лишь в начале торжества, удалив его из зала после завершения основных церемоний. Но даже те несколько часов врезались в его память ярким пятном золота и багрянца. Именно в тот день он, по просьбе своей матери, должен был произнести торжественный тост за молодоженов, что стало серьезным испытанием для четырехлетнего ребенка. Сначала он сильно волновался, глядя на сотни знатных гостей, короля и сурового Десницу, ожидавшего его слов. Но когда он начал говорить, волнение чудесным образом испарилось, уступив место искренности. Он пожелал Тайвину и Джоанне долгой совместной жизни, крепкой любви и процветания их дома, надеясь на мир во всем королевстве. Речь маленького принца оказалась неожиданно глубокой и трогательной, лишенной пустой придворной лести. Лорд Тайвин, обычно скупой на эмоции, тогда едва заметно, но одобрительно кивнул, признавая достойное поведение наследника. Леди Джоанна подошла к нему сразу после тоста, ласково обняла и поцеловала в щеку, поблагодарив за добрые пожелания. Её тонкий аромат и тепло этого жеста остались с Рейгаром надолго, став одним из немногих приятных воспоминаний о дворцовых праздниках. В знак признательности Ланнистеры подарили ему изысканный золотой меч с рукоятью в виде львиных голов, украшенный мелкими драгоценными камнями. Сейчас этот меч лежал в его комнате на почетном месте, и мальчик часто рассматривал его, вспоминая добрую улыбку леди Джоанны. — Мой принц, — мягко произнесла Джоанна, подходя ближе и приседая в безупречном реверансе. Её голос звучал мелодично, напоминая Рейгару звуки арфы в тихий вечер, и в нем чувствовалось неподдельное тепло. Лорд Тайвин лишь коротко и сдержанно склонил голову, но в этом жесте сквозила безупречная выучка старого аристократа. — Добрый день, принц Рейгар, — добавил Десница своим глубоким, резонирующим голосом. Юный Таргариен отложил плюшевого дракона и поднял на них свой внимательный, не по-детски серьезный взгляд. Он прекрасно знал, кто стоит перед ним: человек, чье имя заставляло содрогаться врагов и чья тень падала на весь Вестерос. В его голове невольно зазвучали тревожные ноты «Рейнов из Кастамере» — песни, ставшей символом беспощадности лорда Ланнистера. — Лорд Тайвин. Леди Джоанна, — ровно ответил мальчик, вежливо склонив голову. Его манеры были безупречны, а голос звучал спокойно и уверенно, как подобает наследнику короны. Тайвин окинул его долгим, проницательным взглядом, в котором читалось не столько любопытство, сколько привычка оценивать каждого встречного. Похоже, увиденное его вполне удовлетворило, так как суровые складки в уголках его губ едва заметно разгладились. Джоанна же, не дожидаясь приглашения, грациозно опустилась на каменную скамью рядом с Рейгаром. Она тепло улыбнулась мальчику, и в этом жесте было столько искренности, что она напомнила ему добрую тетушку, приехавшую навестить любимого племянника после долгой разлуки. — Мы слышали, мой принц, что в последнее время вы всё чаще отдаете предпочтение старым картам и книгам, — начала она, внимательно наблюдая за его реакцией. — Говорят, вы даже начали пропускать уроки фехтования и наставления мейстера Пицеля ради своих изысканий. Рейгар слабо пожал плечами, продолжая машинально поглаживать плюшевого Беззубика, которого не выпускал из рук. Он не видел смысла оправдываться за свои истинные интересы перед людьми, которые явно понимали больше остальных. — Карты куда интереснее деревянных мечей, — ответил он, помолчав. — Они показывают огромный мир, который раскинулся далеко за этими душными стенами. Книги же помогают заполнить пустоту, но мне больше по душе рассказы о далеких землях, чем скучные перечни законов или бесконечные генеалогии великих домов. Тайвин, внимательно слушавший этот ответ, слегка приподнял бровь, заинтригованный столь зрелым суждением. — Я слышал, вам не слишком нравится история вашего собственного дома, — заметил Десница, и в его голосе проскользнул неподдельный интерес. — Разве это не странно для наследника престола? — Истории о былой славе Таргариенов не кажутся мне такими уж славными, лорд Тайвин, — прямо ответил Рейгар, не отводя взгляда. — Большинство этих летописей повествует лишь о завоеваниях, реках крови и бессмысленных потерях. Мои предки погубили собственных драконов, растеряли валирийские клинки и столетиями спорили о том, чья очередь сидеть на троне, ведя себя при этом как... идиоты. Тайвин неожиданно усмехнулся, и в этой усмешке не было издевки — скорее холодное, но искреннее одобрение. Он редко встречал людей, способных так трезво смотреть на вещи, а уж услышать подобное от пятилетнего ребенка было и вовсе за гранью обыденного. — Вы весьма метко подметили суть дела, — проговорил Ланнистер. — Иногда суровую правду действительно проще всего услышать из уст ребенка, еще не научившегося лгать самому себе. Джоанна лишь мягко кивнула, глядя на мальчика с нескрываемой симпатией и гордостью за его смелость. — У вас поразительно острый ум для столь юных лет, — добавил Тайвин, опускаясь на скамью с другой стороны от мальчика. — Признаюсь, я редко встречал взрослых, обладающих такой рассудительностью и прямотой. — А судя по слухам, что бродят по замку, у вас еще и очень доброе сердце, — подхватила Джоанна, коснувшись его плеча. — Мне рассказывали, как вы делились едой с беспризорниками и общались с простыми людьми так, будто между вами нет никакой разницы в происхождении. После этих слов она обернулась и жестом подозвала свою служанку, которая всё это время стояла поодаль. Девушка поднесла квадратный сверток, аккуратно обернутый в плотную дорогую ткань, и передала его госпоже. Джоанна с таинственным видом протянула подарок мальчику. — Это для вас, принц Рейгар, — сказала она. — Я долго искала нечто, что могло бы вас по-настоящему заинтересовать. Рейгар с осторожностью принял сверток, словно внутри находилось нечто невероятно хрупкое и ценное. Он медленно развязал узлы и снял ткань, под которой оказалась старая, но превосходно сохранившаяся книга в тяжелом кожаном переплете. На темной обложке, пахнущей пылью и старым пергаментом, были вырезаны слова: «Драконы, змеи, виверны: их неестественная история». Это был легендарный труд септона Барта, который в официальных кругах считался редчайшим сокровищем, а в глазах церкви — опасной ересью. Мальчик замер, его глаза расширились от изумления, а сердце забилось чаще. Он много читал о самом септоне Барте и знал, как фанатично церковь пыталась уничтожить любые упоминания о его исследованиях. Ему еще ни разу не доводилось держать в руках оригинал его трудов, особенно этой, самой знаменитой и запретной книги. — Это... просто невероятно, — выдохнул он, благоговейно проводя пальцами по обложке. — Спасибо вам большое, леди Джоанна. Это действительно лучший подарок, который я когда-либо получал в этой жизни. — Я знала, что вы питаете слабость к драконам, — ответила она с легкой, понимающей улыбкой. — Думаю, мысли Барта найдут в вашей душе достойный отклик. Однако будьте благоразумны и не выставляйте эту книгу напоказ. Далеко не всем по душе подобные изыскания, особенно вашей септе Ори... той самой, на которую вы вчера, как мне донесли, вылили ушат воды. Рейгар на секунду отвел взгляд в сторону и едва заметно пожал плечами, ничуть не раскаиваясь в содеянном. — Если бы она соизволила мыться чаще, чем раз в луну, мне не пришлось бы брать на себя роль её личного банщика, — буркнул он под нос, стараясь сохранить невинное выражение лица. Тайвин тихо усмехнулся, оценив дерзость ответа, и чуть качнул головой в знак того, что инцидент исчерпан. Рейгар поднялся и официально поклонился супругам, крепко прижимая драгоценный фолиант к груди. Этот подарок стал для него чем-то большим, чем просто книга; он стал доказательством того, что в этом холодном мире нашелся кто-то, способный увидеть в нем личность, а не просто наследника с серебряными волосами. В трактате септона Барта выдвигалась смелая гипотеза о том, что драконы не были естественными созданиями природы, подобно птицам или зверям. Автор утверждал, что они явились результатом сложнейших чар и ритуалов магов Старой Валирии, секреты которых ныне безвозвратно утрачены. Для Рейгара эта идея стала настоящим откровением, ведь в его прежней жизни драконы были неотъемлемой частью экосистемы, разделяясь на множество пород с уникальными повадками. Вестеросские же ящеры, согласно книге, росли всю жизнь, не имели пола и выдыхали исключительно пламя, лишенное всякого разнообразия. Барт настаивал на их магической сущности, ставя этих существ намного выше обычных животных. Рейгар надолго задумался, сопоставляя прочитанное с реальностью этого странного мира, где времена года могли длиться годами. Несмотря на внешнее сходство форм, здешние существа оказались совершенно иными по своей внутренней сути. Однако одна фраза в манускрипте заставила его сердце забиться в несколько раз быстрее. Септон писал, что драконьи яйца способны сохраняться веками, со временем превращаясь в холодный камень. Внутри этой мертвой на вид скорлупы продолжает теплиться жизнь, которая просто ждет нужного момента или особого тепла, чтобы пробудиться от долгого сна. Это открытие подарило ему слабую, но отчетливую надежду на будущее. Он вспомнил Олух, свои опасные приключения и, конечно же, Беззубика, связь с которым была крепче любых родственных уз. Трактат не просто напомнил ему о прошлом, но и указал путь, по которому стоило идти в этом новом воплощении. Рейгар крепко прижал книгу к груди, словно опасаясь, что эта внезапно открывшаяся истина может ускользнуть. Он твердо решил, что однажды найдет способ вернуть драконов в этот мир, но не ради войны, а ради них самих. Его мечтой стали существа, подобные Ночной Фурии — преданные, разумные и способные на настоящую дружбу. Солнце стояло в зените, заливая улицы Королевской Гавани ослепительным светом. В этот день принцу вновь удалось ускользнуть из-под душного надзора Красного Замка, воспользовавшись одним из потайных ходов Мейгора. Он стремился туда, где жизнь бурлила по-настоящему, вдали от этикета и фальшивых дворцовых улыбок. Рейгар быстро нашел компанию среди детей простолюдинов, с которыми он мог быть просто мальчиком, а не наследником престола. В тени городских домов он чувствовал себя по-настоящему свободным от груза ожиданий и ответственности, которые на него возлагали взрослые. Неподалеку, стараясь не привлекать лишнего внимания, за ним наблюдал сир Барристан Селми. Верный рыцарь Королевской Гвардии всегда следовал за принцем, оберегая его от любых возможных опасностей столичных улиц. Однако сегодня он решил не вмешиваться в игру, позволяя Рейгару насладиться обществом сверстников. Барристан понимал, что эти редкие минуты простого человеческого счастья жизненно необходимы его подопечному. Он держался в тени, готовый в любую секунду прийти на помощь, но давая мальчику иллюзию полной независимости. Дети затеяли состязание, пытаясь как можно дольше удержаться на скользком бревне, перекинутом через узкий ручей. В воздухе стоял шумный смех, прерываемый громкими всплесками воды и криками поддержки. Рейгар стоял по колено в прохладном потоке, помогая упавшим товарищам выбраться на берег и сам с азартом участвуя в забаве. В этот момент он был абсолютно счастлив, пока его взгляд не упал на двух братьев, игравших чуть поодаль. Младший шутливо толкал старшего, и через мгновение они оба залились искренним, беззаботным смехом, демонстрируя ту неразрывную связь, которой Иккингу так не хватало. Перед его внутренним взором мгновенно возник образ Беззубика — его верного спутника и второй половины его собственной души. Он вспомнил их стремительные полеты сквозь облака и то безмолвное понимание, которое связывало их крепче всяких слов. Воспоминания нахлынули внезапной болезненной волной, заставляя заново пережить горечь недавней утраты. Здесь, в Вестеросе, Рейгар был окружен сотнями людей, но в глубине души чувствовал себя бесконечно одиноким. Никто в этом мире не мог заменить ему того, кто понимал его с одного взгляда и делил с ним каждую радость и каждую беду. Рейгар резко отвернулся от играющих детей, чувствуя, как в горле закипает тяжелый ком. Он медленно отошел к краю небольшой поляны и опустился на плоский камень, скрытый в тени раскидистого дерева. Склонив голову, мальчик спрятал лицо в ладонях, стараясь подавить рвущиеся наружу рыдания. Однако боль и чувство тотальной пустоты оказались сильнее его воли, и по щекам потекли жгучие слезы. Он сидел совершенно неподвижно, надеясь, что никто из шумной компании ребят не заметит его внезапной слабости. Сир Барристан сразу заметил перемену в настроении принца и, отбросив излишние церемонии, поспешил к нему. Он осторожно присел рядом и положил тяжелую, теплую ладонь на плечо мальчика. Рейгар вздрогнул от неожиданности, но, увидев доброе лицо рыцаря, не стал отстраняться. Его лицо было влажным от слез, которые он больше не пытался скрывать, чувствуя потребность в поддержке. Барристан был поражен такой искренней уязвимостью, ведь обычно принц старался казаться гораздо старше своих лет, пряча истинные эмоции за маской вежливости. — Мой принц, что случилось? — тихо и мягко спросил гвардеец. Рейгар поднял голову, и в его взгляде всё еще читался испуг. Увидев знакомое лицо рыцаря, он немного расслабился, хотя слезы продолжали катиться по щекам. — Мне... очень одиноко, сир Барристан, — с трудом выговорил он. Рыцарь удивленно приподнял брови, не ожидая такого признания от всегда сдержанного наследника. Он напомнил мальчику, что вокруг него множество людей: любящая мать, преданные слуги и он сам, готовый всегда защитить своего принца. Но Рейгар лишь покачал головой, пояснив, что скучает по другу, которого здесь нет. Он описал этого друга как удивительное существо, которое понимало его без слов и поддерживало в самые трудные минуты. Для него эта связь была чем-то большим, чем просто дружба — это была его единственная настоящая семья. Барристан не знал, о ком именно говорит Рейгар — о безвестном мальчишке из прошлого или о любимом звере, — но он чувствовал глубину этой утраты. Он предположил, что этот таинственный друг наверняка гордился бы тем, каким человеком становится принц. Барристан твердо сказал, что умение чувствовать и сопереживать гораздо важнее, чем право носить золотую корону. Рейгар слабо улыбнулся сквозь пелену слез Луна ярко светила сквозь окна скромного дома в низинах города. Сегодня здесь собрались дети простолюдинов — те самые ребята, с которыми принц Рейгар любил проводить свободные часы вдали от дворца. Они расселись вокруг него на вытертых коврах и старых подушках, образовав тесный полукруг, словно у лесного костра. Все замерли в ожидании, боясь лишним движением или вздохом спугнуть момент. Им предстояло услышать новую историю от того, кого на улицах столицы уже привычно называли Диким Драконом. Рейгар сидел в самом центре, освещенный мерцающим пламенем нескольких свечей. Его длинные серебристые волосы мягко блестели, а в руках он держал увесистый атлас старинных карт. Принц не собирался ничего из него зачитывать; книга была нужна лишь для того, чтобы придать рассказу налет торжественности. Он положил ладонь на обложку, словно собираясь открыть детям великую тайну, скрытую от глаз обычных смертных. Его взгляд был сосредоточенным и спокойным, что заставляло слушателей ловить каждое его мимолетное движение. — Сегодня я расскажу вам об острове, который находится далеко-далеко за пределами всех известных нам земель, — начал он негромким, но отчетливым голосом. — Это было суровое место, окруженное вечными туманами, где люди и драконы в конце концов научились жить в полном согласии. Остров этот назывался Олух. — Рейгар сделал паузу, позволяя необычному названию закрепиться в умах детей. — На этом острове жил мальчик, сын великого вождя. Его звали Иккинг Кровожадный Карасик Третий. — Кровожадный? — переспросила одна из девочек, округлив глаза от удивления. Рейгар слегка улыбнулся, глядя на её испуганное лицо, и понимающе покачал головкой. — На самом деле он вовсе не был кровожадным, это было лишь громкое имя, чтобы казаться сильнее, — пояснил принц. — Он рос умным и любознательным, но совсем не походил на остальных викингов своего племени. Он не умел махать тяжелым топором так, как его отец, вождь Стоик Обширный, и не стремился убивать драконов ради пустой славы. Он просто смотрел на мир иначе, видя в вещах то, что другие привыкли игнорировать. — Всё изменилось в один холодный вечер, когда Иккинг встретил раненого дракона, — продолжал Рейгар, и дети невольно подались вперед. — Это была не обычный дракон, а Ночная Фурия — самый редкий, быстрый и опасный вид из всех, что знали люди того времени. Мальчик позже назвал его Беззубиком. — Беззубик? — захихикал мальчишка, сидевший с самого края. — У него что, совсем не было зубов во рту? — Были, — усмехнулся Рейгар, вспоминая детали из своего прошлого. — Просто он умел их втягивать в десны, когда не охотился. Это был самый сообразительный дракон, которого только можно вообразить. Вместо того чтобы прикончить зверя, как того требовали законы его сурового народа, Иккинг решил помочь ему выжить. Дракон потерял часть хвостового плавника и больше не мог самостоятельно подняться в небо, обреченный на гибель. Иккинг проявил мастерство кузнеца и смастерил для него искусственный протез, чтобы Беззубик снова смог летать. — Он что, по-настоящему подружился с настоящим драконом? — удивленно спросила другая девочка. — Он был как наши короли и тоже летал на нем верхом? — Да, — кивнул Рейгар, и его голос стал заметно мягче. — Но их связь была намного глубже простой власти; они стали настоящими братьями по духу. Они учились доверять друг другу, постепенно преодолевая вековую ненависть своих народов. Беззубик осознал, что люди могут быть добрыми и заботливыми, а Иккинг доказал всем, что драконы — это вовсе не бездушные чудовища. Это были высокоразумные существа, способные на преданность, сострадание и даже на самопожертвование ради близкого друга. Вместе они исследовали новые земли, спасали тех, кто попал в беду, и убеждали викингов, что драконы могут быть друзьями. Они стали единым целым — всадник и его крылатый напарник, навсегда изменившие судьбу своего народа. Рассказывая историю, Рейгар сам не заметил, как начал глубоко погружаться в собственные воспоминания. В полумраке комнаты ему на мгновение привиделся знакомый стремительный силуэт Ночной Фурии, а на лице он словно почувствовал свист прохладного ветра. Он помнил, каково это — парить над бескрайним океаном, касаясь облаков и чувствуя каждое движение своего друга. Где-то в глубине его сердца до сих пор жила та священная связь, которую не смогли разорвать ни смерть, ни переход в иное воплощение. — И вот так Иккинг и Беззубик стали великой легендой, — закончил он. — Они доказали, что даже самые непохожие существа могут стать настоящей семьей. В комнате раздались негромкие аплодисменты, и дети наперебой начали задавать вопросы о дальнейшей судьбе героев. Один из мальчиков, серьезно нахмурившись, спросил, где теперь находится этот отважный викинг. Рейгар надолго замолчал, отводя взгляд к мерцающему окну, за которым раскинулась ночная столица. — Он ушел, когда пришло его время, — тихо произнес принц после затянувшейся паузы. — Но память о нем и о Беззубике продолжает жить в этих историях, старых песнях и, возможно, где-то там, высоко в ночном небе. Когда ребята, поблагодарив принца за чудесную сказку, разошлись по своим домам, Рейгар остался сидеть у окна в одиночестве. За стеклом мерцали холодные звезды, а луна заливала город ровным серебристым светом. Вскоре к нему подошел сир Барристан, который всё это время молча стоял в тени дверного проема, слушая рассказ. Старый рыцарь присел рядом, не нарушая тишины, и задумчиво посмотрел на своего необычного подопечного. — Это была по-настоящему прекрасная история, мой принц, — тихо проговорил он. — Но скажите честно, она правдива? В какой из книг нашей библиотеки вы её вычитали? Рейгар посмотрел на рыцаря, задержал на нем внимательный взгляд, а затем позволил себе едва заметную, грустную улыбку. Он понимал, что Барристан никогда не сможет осознать истинную природу его знаний о далеких северных островах. — Разве это так уж важно, сир Барристан? — спокойно спросил он в ответ. — Иногда истории нужны нам не для того, чтобы быть чистой правдой, а чтобы напомнить, кем мы можем стать. Хотя... если вам так угодно, считайте, что я просто сам её придумал от начала и до конца этим вечером. Рыцарь понимающе кивнул, принимая этот ответ, хотя в глубине души он чувствовал, что за словами мальчика кроется нечто гораздо большее.