Дикий Дракон

Поздно ночью Иккинг лежал на спине, глядя в потемневшие балки потолка. В очаге тихо потрескивали поленья, пламя отбрасывало неяркие отблески на каменные стены и медленно гасло. Сон не приходил к нему уже несколько ночей подряд. Он устал, но тело будто забыло, что такое отдых. Веки наливались тяжестью, а сознание упрямо не отпускало его в покой. Он слушал, как ветер свистит в бойницах, как стена тихо поскрипывает от ночного холода. Считал время до рассвета. Обычно засыпал лишь тогда, когда до первого света оставалось всего пару часов. Дни тянулись одинаково — утомительные, бесконечные, полные дел, от которых кружилась голова. Артур не раз пытался отвлечь его, предложить что-нибудь, чтобы развеяться после работы. Но Иккинг лишь устало отмахивался. Его обязанности почти полностью свелись к бумагам, письмам и старым хроникам. Он перелистывал страницы древних книг, выискивая хоть какие-то упоминания о Белых Ходоках. Мейстеры часами сидели рядом, спорили, рассуждали, а он слушал, делал пометки и всё глубже погружался в бездонную тьму знаний. Иногда он даже забывал поесть, настолько был поглощён делом. На тренировки с его новым оруженосцем Ричардом Лонмаутом не оставалось времени, как и на полёты. Беззубик скучал, коротал дни в одиночестве, а Иккинг чувствовал, как всё внутри него постепенно истощается. Усталость была не физическая, скорее умственная, будто мозг выжгли до последней мысли. Он не чувствовал боли, не чувствовал радости, только пустоту. Иногда Артур, видя это, начинал разговор о том, что королю нужно больше удовольствий. Он в шутку предлагал ему завести любовницу — для отдыха, для сна, для жизни. — Нет, Артур. Не хочу. Это не для меня.                            Артур тогда только махал рукой. — Ты слишком серьёзен, мой король. Так с ума можно сойти. — Осталось всего полмесяца до нового года. Наступит двести восьмидесятый год от Завоевания Эйгона. Новый год всё равно придёт, даже если мир трещит по швам. — произнёс Иккинг, лежа на кровати и глядя в потолок. — Что же мне делать? Архимейстеры не отвечают, в книгах нет записей о них. Что мне делать с народом, который потерял своих мужей, отцов и сыновей? Он замолчал. Тишина в комнате давила. За окном завывал холодный ветер, где-то на башне колыхался факел, бросая тусклый свет в окно. Иккинг глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри растёт усталость, смешанная с чувством вины. Он понимал, что должен дать людям надежду, хотя сам уже почти перестал в неё верить. Мысли понеслись в прошлое. На миг он закрыл глаза и будто снова оказался на Олухе. Там, посреди зимы, викинги праздновали Сноглтог — самый тёплый и радостный день года. В воздухе витал запах смолы и жареного мяса, из домов несло ароматом хвои. Дети бегали по двору с резными игрушками и деревянными мечами, мужчины пели охотничьи песни, а женщины ставили на столы горячие блюда. Даже самые суровые воины в этот день улыбались. Он вспомнил, как однажды, ещё ребёнком, сидел с отцом у костра и слушал рассказы Плеваки об его путешествиях. о старых временах. Тогда мир казался для него беззаботным и добрым, даже если вокруг бушевали вьюги. — Нужно вернуть Сноглтог, — тихо сказал он, потом повторил громче, с уверенностью в голосе. — Нужно вернуть Сноглтог! Он резко поднялся с кровати. Решимость вернулась к нему. Подойдя к столу, он зажёг свечу и развернул чистый пергамент. Чернила немного подсохли, но Иккинг не обратил внимания. Он взял перо и начал писать план, как провести праздник, как организовать поставки еды, как украсить улицы. Он писал долго, обдумывая каждую деталь. Если уж нельзя вернуть мёртвых, то хотя бы можно вернуть людям чувство, что жизнь всё ещё продолжается. Он решил, что нужно сделать что-то, что вдохновит людей и особенно детей. Мысли шли медленно, но постепенно складывались в план. Он наймёт учителей в ближайших деревнях и прикажет им рассказывать детям о Боге Одине, о храбрости, чести и справедливости. Пусть учат их верить, что каждый добрый поступок замечается. Он попросит учителей, чтобы дети писали письма в Винтерфелл, где рассказывали бы о своих делах — как помогли взрослым, как старались учиться, как вели себя с друзьями. В конце письма они будут писать, что после отправки этих писем они попадают к Одину, а сам Один заберёт их добрые слова в Валгаллу. Там он прочитает их и вознаградит за старания. За хорошие поступки и прилежание дети получат подарки, которые будут вручаться от имени Одина. Иккинг считал, что это поможет укрепить веру людей, особенно тех, кто потерял близких и устал от войн. Дети снова будут ждать праздник с надеждой, а взрослые — видеть в их глазах радость, которой давно не было. Он хотел, чтобы хотя бы у младшего поколения осталась вера в добро, а у старших — повод улыбнуться. Он понимал, что это не решит всех проблем, но с чего-то ведь нужно начинать. Иногда даже небольшая искра способна вернуть тепло туда, где всё давно остыло. — Да, это хорошая мотивация. Вдобавок я и сам буду говорить им, что в детстве получал подарки от Одина за хорошее поведение. — произнёс он, чуть улыбнувшись. На миг Иккинг замолчал. В памяти всплыли лица его детей — Зефир и Наффинк. Он вспомнил, как они радовались каждому празднику, как ждали утро Сноглтога, выбегали из дома в снегу, крича от восторга, находя у очага маленькие подарки. Тогда всё казалось простым и правильным: мир был суров, но в нём оставалось место для радости. Теперь же он сидел в холодной комнате Винтерфелла, а те времена остались где-то далеко, как сон, от которого не просыпаешься. Он тихо выдохнул, чувствуя, как сердце сжимается от воспоминаний. — Зефир… Наффинк… — едва слышно прошептал он, — как же давно это было. Он провёл ладонью по лицу, отгоняя мысли, и вновь посмотрел на зажжённую свечу. Нужно было идти дальше, даже если прошлое всё ещё болело. Он помнил их Сноглтоги — тёплые, домашние, наполненные смехом и запахом хвои. Помнил, как маленькая Зефир однажды разоблачила его. Тогда ей было всего три года, но она уже проявляла редкую наблюдательность и охотничью смекалку. В тот вечер он тихо ставил подарки в камин, надеясь, что дети спят. Но Зефир, как оказалось, не спала. Она спряталась за корзинами и внимательно наблюдала за ним, стараясь не шуметь. Когда он положил последний свёрток, из-за корзин донёсся её тонкий голосок: — Я знала, что это ты даришь нам подарки! Иккинг вздрогнул и едва не уронил мешок. — Что ты здесь делаешь, Зефир? — схватился он за грудь, с трудом скрывая испуг. — Ты должна спать. — А я знала! А я знала! А я знала! — радостно закричала девочка, подпрыгивая вокруг него. На шум из спальни вышла Астрид. Она была на пятом месяце беременности и выглядела уставшей, но в глазах светилась доброта. — Что у вас тут происходит? — спросила она, зевая. — Зефир, почему ты не спишь? — Папа дарит подарки! — с гордостью сказала девочка, указывая на мешки и на отца. Астрид усмехнулась и подошла ближе. — Понятно. Хотела увидеть Одина, моя милая? — сказала она, бережно подняв дочь на руки и поцеловав её в лоб. Иккинг улыбнулся. Он помнил, как радовался тому, что у дочери были рыжие волосы — такие же, как у его отца, Стоика Обширного. Это казалось знаком, будто часть его семьи из прошлого вернулась в новую жизнь. — Спасибо, папочка, — тихо сказала Зефир, обнимая его за шею. Иккинг прижал к себе жену и дочь, чувствуя, как мир на мгновение стал простым и правильным. Тогда он ещё не знал, насколько дорого будет стоить ему это спокойствие — но именно этот момент он потом вспоминал чаще всего.

***

Старомест, Цитадель. Совет Архимейстеров. Большой каменный зал Цитадели был холодным и пропахшим пылью. Зима добралась даже сюда, в самое сердце знаний Вестероса. Каменные стены хранили стылый воздух, а в углах лежали тени, словно живые. Окон в зале Совета не было — лишь десятки свечей освещали помещение, создавая тусклый свет и длинные колеблющиеся тени. В центре зала стоял массивный круглый стол из тёмного дерева, отполированный временем и сотнями рук, касавшихся его за долгие годы. Вокруг него, полукругом, сидели восемь архимейстеров — седые, сухие старики, каждый из которых прожил долгую жизнь, посвящённую знаниям. Их лица были суровы, но в глаза у большинства из них были слепыми. Тела их старые и дряхлые, большие животы или их и вовсе не было. Половина из них носили длинные бороды. На шеях каждого висели тяжёлые цепи, почти полностью закрывавшие ворот. Эти цепи были составлены из звеньев разных металлов — серебра, золота, меди, железа, свинца и даже валирийской стали. Каждый металл символизировал науку, в которой архимейстер достиг мастерства: медицина, история, алхимия, астрономия, философия, инженерное дело (до инженерных способностей Иккинга им как до луны) и многие другие. Некоторые архимейстеры с трудом держали спину прямо, другие время от времени откашливались, чтобы напомнить о своём присутствии. Несмотря на возраст, каждый из них сохранял внутреннюю сосредоточенность и уверенность. За этим столом принимались решения, от которых зависела судьба не только Цитадели, но порой и всего королевства. Воздух был неподвижен, будто сам зал прислушивался к тишине. За толстыми стенами едва слышно стучал ветер, и где-то далеко звенела колокольня. В Совете архимейстеров собрались восемь человек — все уже в преклонных годах, с поседевшими бородами и тяжёлыми цепями, спускавшимися до груди. Воздух в зале был густ от запаха старого воска и пыли пергаментов, а от тихого потрескивания свечей казалось, что время здесь почти остановилось. Во главе заседания сидел архимейстер Теомунд из Тамблтона — один из старейших, с дрожащими руками и невысоким голосом, которому, тем не менее, всегда внимали. Рядом с ним — архимейстер Малифер из Девичьего Пруда, молчаливый и склонный к долгим раздумьям. Его лицо скрывал капюшон, но серебряные звенья цепи поблёскивали в свете свечей. Архимейстер Утор Браккен держался прямо, с выражением суровой строгости, будто любое слово, сказанное впустую, могло быть преступлением. Архимейстер Альрик сидел, слегка склонив голову, разглядывая пламя свечей так, будто видел в них какие-то знаки. Коллер Пик время от времени поправлял очки и что-то помечал на листке. Соррел Бисбери, напротив, тихо шептался с соседом, время от времени кивая. Данстан Фэрбэйн сидел ближе к концу стола, подперев щеку рукой, но слушал внимательно, не упуская ни слова. Последним, чуть в стороне от остальных, находился архимейстер Улвик — самый молодой из них, с острым взглядом и цепью, в которой выделялось редкое звено из чёрного металла. Его молчание было настораживающим. На столе лежало письмо, доставленное с Севера. Пергамент был слегка помят от долгой дороги, края потемнели от холода и сырости. Воск на печати потускнел, но королевский знак всё ещё чётко выделялся дракон. Это была печать короля Иккинга I Хэддока. — Откройте письмо, Теомунд, — хрипло произнёс Утор. — Узнаем, что же пишет наш Дикий Дракон, — добавил он с явной неприязнью к королю. Теомунд осторожно сломал красную сургучную печать с драконом, развернул пергамент и прочистил горло. Голос его дрожал от возраста, но слова были чёткими. — Я, король Иккинг I Хэддок, король Вестероса, приказываю архимейстерам Цитадели незамедлительно собрать все имеющиеся сведения о Белых Ходоках и о мертвецах за Стеной, — читал он. — Иные существуют. Я видел их собственными глазами. Они способны поднимать мёртвых, создавая армию, лишённую страха и жалости. Белые Ходоки метают ледяные копья и способны убить даже дракона. Приказываю выделить людей для изучения способов их поражения и методов их остановки. О результатах поисков немедленно докладывать в Винтерфелл. Когда архимейстер опустил пергамент, в зале пронёсся сухой смешок. Малифер недовольно крякнул и потянулся к письму. Он перечитал его ещё раз, будто надеялся найти в тексте ошибку или скрытый смысл, который оправдал бы написанное. — Всё это не более чем северные сказки, — раздражённо произнёс он. — «Иные существуют». Что за нелепость? Сегодня он пишет об Иных, а завтра прикажет искать оживших горгулий на вершине башни Хайтауэра. Этот король видит призраков там, где их нет, и требует, чтобы мы признавали его выдумки. Утор, сидевший напротив, положил руки на живот и медленно выдохнул. — Его «веления» мы уже видели год назад, — процедил он. — «Принимать женщин в ученики». Женщины в Цитадели… Никогда прежде такого не было. Он явился сюда впервые, и уже тогда решил, что имеет право менять наши порядки, не спрашивая совета, не слушая тех, кто хранит знания веками. Он на мгновение умолк, затем продолжил, уже тише, но с явной злостью: — А теперь требует, чтобы мы занимались поисками сказок о Белых Ходоках. Таргариены всегда были непредсказуемыми, но этот превзошёл всех. Мы называли Эйриса Второго Безумным Королём, но, пожалуй, истинным безумцем является этот... Дикий Дракон. Альрик подвинулся ближе к столу, слегка потирая руки, будто ему стало холодно. — С Севера в том году шли сильные ветра, — тихо сказал он. — Снег доходил даже до Староместа. Если за Стеной шла метель и на одичалых обрушился буран, то им могло показаться, будто на них напали мертвецы или эти… «Иные». Простите, но я больше верю погоде, чем сказкам о чудовищах. Коллер постучал костяшками пальцев по дубовой поверхности стола, раздражённо качнув головой. — Лёд, метаемый каким-то дикарём? Это же абсурд. Такого не бывает. Если Белые Ходоки действительно существуют, то где доказательства? Где вести о них? Почему они появились именно сейчас, а не раньше? Сотни лет тишины, и вдруг всё всплыло. Где тела? Где образцы? Где хотя бы одно достоверное сообщение, подтверждённое наблюдением мейстера? Ничего подобного нет. Соррел, поправляя длинные полоски ткани на запястьях, тихо заметил: — Скорее всего, на них просто напали одичалые. Севера всегда полон историй, где обычное превращают в легенду. Данстан, сидевший чуть поодаль, тяжело вздохнул и медленно произнёс: — Даже если на мгновение представить, что северяне действительно видели нечто странное, это не значит, что мы должны принимать это всерьёз. Мы — Цитадель, а не толпа у костра, что верит в сказки. Он ненадолго замолчал, потом добавил уже спокойнее: — Король говорит о чудовищах, потому что ему выгодно. Страх — удобный инструмент. Когда народ напуган, легче собрать войско, отправить на Стену тех, кто ему мешает. Это способ укрепить власть. Одна армия, подчинённая лично ему, единая система обучения, его законы и его порядок. Малифер сухо хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание остальных. — Подытожим, — сказал он ровным голосом. — У короля нет никаких доказательств, кроме его собственных слов. Ни наблюдений, ни свидетельств, ни подтверждений. Никто до этого момента не сообщал о Белых Ходоках. Я согласен с архимейстером Данстаном — всё это не более чем очередная политическая игра, которую затеял король. Теомунд молчал некоторое время, глядя на письмо, затем аккуратно сжал пергамент между пальцами. — И всё же, — тихо произнёс он, — что мы ответим королю? Он всё-таки монарх. Не повесит ли он нас всех за невыполнение приказа? Утор, сидевший напротив, поднял глаза и холодно ответил: — У нас есть, что ему сказать. Мы напишем, что работа ведётся, но результаты пока не получены. Этого будет достаточно. Король Иккинг, или как он теперь себя называет, Рейгар, слишком молод и доверчив. Он примет любой отчёт, если тот будет звучать убедительно. Он сделал паузу и продолжил уже жёстче: — Мы не обязаны следовать за каждым его капризом. Этот человек явился в Старомест, решил, что может учить нас, кого принимать в ученики, и как нам вести дела. Мы здесь задолго до него, задолго до Таргариенов, задолго до их Валирии. Цитадель стоит на знаниях, а не на прихотях королей. Все архимейстеры кивнули, согласившись с его словами. Малифер записал несколько слов на пергаменте, словно фиксируя итог собрания. — Значит, решено, — произнёс он. — Мы ответим королю, что исследования продолжаются, и сообщим, что пока не обнаружено достоверных следов существования Белых Ходоков. — Ответ формулируем так, — хрипло сказал Утор, опуская взгляд на пергамент и выстраивая слова медленно и расчётливо. — «Ваше Величество, мы приняли ваш приказ и приступили к сбору всех имеющихся сведений о Белых Ходоках. Исследования ведутся круглосуточно, наши люди просматривают архивы и допрашивают посланцев. Как только появятся достоверные данные, мы немедленно сообщим в Винтерфелл». Он сделал паузу, чтобы убедиться, что все услышали простую и безапелляционную формулировку, затем продолжил тише, с явным нажимом: — И пошлём туда одного из новых мейстеров. Мейстер Лювин мог бы получить назначение в Винтерфелл; если он войдёт в доверие короля, у нас появится возможность лучше контролировать ситуацию. В зале повисла тяжёлая тишина. Некоторые архимейстеры кивали, кто-то пожимал плечами. Назначение своего человека казалось разумным и привычным ходом — политическая хватка старых институтов. Но затем разговор соскользнул в более жёсткую плоскость. Утор опустил голос ещё ниже и сказал так, чтобы услышали лишь ближайшие: — Если потребуется — избавимся от проблемного фактора. Пусть всё будет выглядеть как несчастный случай. Эта фраза вызвала встрепенувшиеся взгляды. В зале на долю минуты повисла пауза, тяжёлая и неудобная. Некоторые кивали, кто-то отводил глаза, и только Теомунд, сжав письмо между пальцев, тихо произнёс: — Мы исследователи и хранители знаний. Методы должны оставаться в рамках нашей чести. Малифер отрезал коротко: — Политика это сущее болото. Мы действуем осторожно, но решительно. Данстан сделал замечание, не вдаваясь в подробности: — Любые крайние меры несут риск. Если дошло до убийств, то потеряем и моральный авторитет, и уважение. В итоге слово «избавиться» осталось в воздухе как намёк, не как подробный план. Никто не стал детализировать, как это будет сделано — обсуждение перешло обратно к формулировке ответа королю и к практическим шагам по сбору сведений. Решение о назначении мейстера и отправке отчёта было зафиксировано, а более жёсткие реплики — оставлены в тени, на случай, если понадобятся нечистые политические инструменты. Данстан встал, отряхнул мантию и произнёс, подводя итог: — Решение принято. На сегодня заседание закончено. Архимейстеры медленно расходились по тёмным коридорам Цитадели, каждый с собственной мыслью о том, как лучше исполнить принятое решение и насколько далеко им придётся зайти ради сохранения статуса и порядка. Внутри старого здания шаги эхом отдавались меж камней, и казалось, что сама Цитадель прислушивается к их планам.

***

Королевская Гавань, Красный Замок.  Ужин Грейджоев. В одном из залов Красного Замка, в Крепости Мейгора, где из окон открывался вид на Черноводный залив, который теперь всё чаще называли Драконовым морем, был накрыт богатый семейный ужин. Лорд Квеллон Грейджой, Десница Короля, решил собрать своих сыновей, специально прибывших в столицу. Повод был скорее символическим, чем просто встреча семьи, но в атмосфере чувствовалось нечто большее, чем обычная трапеза. Зал наполнял аромат разнообразных блюд. На длинном дубовом столе стояли каплуны, томлёные в миндальном молоке, оленина под густым камелин-соусом, запечённый лосось с шафраном, жареная щука в зелёном соусе и пирог с дичью. Белый хлеб только что достали из печи. Он источал запах свежей корки и сливочного масла. По обе стороны от лорда стояли кувшины с винами из Арбора и Даров Астрид, редкие и дорогие сорта. Стол блистал, отражая свет от многочисленных свечей, стоявших в серебряных подсвечниках. Когда основные блюда сменились десертами, на стол подали медовые пряники, фрукты в сиропе и горячие напитки из сливок, мёда и лесных ягод. Слуги бесшумно двигались вдоль стола, наполняя кубки и подливая вина. Зал был оформлен в строгом, но изысканном стиле. Тёмные стены и золотые шторы отражали цвета дома Грейджоев. Свет от свечей падал мягко, создавая ровный, спокойный полумрак. Посуда была деревянной — кубки, миски и тарелки, как на Железных Островах, без излишеств, но с прочностью и практичностью, присущей морскому народу. Однако еда, поданная на стол, от этого не теряла вкуса и выглядела достойно даже для королевского стола. За длинным столом сидели лорд Квеллон Грейджой и трое его сыновей — Эурон, Эйрон и Виктарион. Ужин проходил спокойно, без громких разговоров и споров. Квеллон пил немного, предпочитая сохранять ясность ума. Он хотел поговорить с сыновьями не как с подчинёнными, а как с наследниками — теми, кто должен будет нести имя Грейджоев дальше. Он наблюдал за своими сыновьями, молча оценивая каждого из них. Все трое выросли крепкими, уверенными в себе мужчинами — совсем не такими, как Бейлон, который скитается неизвестно где и до сих пор твердит о возвращении Старого Закона и независимости Железных Островов. Квеллон не разделял этих идей. Он считал, что времена изменились и будущее теперь за порядком и союзом с королём, а не за старым грабительским образом жизни. Эурон сидел напротив него. Самый красивый из братьев, с высокими скулами и уверенным взглядом. Его глаза были разного цвета — один синий, другой почти чёрный, и именно за это прозвище «Вороний Глаз» крепко за ним закрепилось. Эурон был вспыльчив, упрям и самоуверен. Он всегда держался с отцом на равных, не проявляя страха или почтения, но в его поведении ощущалось нечто большее — скрытая жажда власти. Рядом сидел Эйрон. Внешне спокойный и сдержанный, он отличался от братьев мягкостью манер, но Квеллон знал, что за этим спокойствием скрывался человек легкомысленный. Эйрон любил вино, весёлые пиры и женщин, тратил золото без счёта, не задумываясь о завтрашнем дне. Его спокойствие быстро сменялось беспечностью, и это раздражало отца больше всего. Виктарион же был полной противоположностью обоим. Крупный, сильный, с тяжёлым взглядом и крепкими руками, он напоминал солдата, а не лорда. Грубый, прямолинейный и не склонный к рассуждениям, но честный и верный. В нём не было хитрости, зато была железная дисциплина и преданность дому. Он не обладал умом стратега, но в бою на него всегда можно было положиться. Квеллон смотрел на них и понимал, что каждый из сыновей по-своему отражает часть его самого. Эурон — его смелость и гордость, Эйрон — слабость к удовольствиям и сомнения, а Виктарион — простоту и прямоту, лишённую гибкости. Все трое были моряками, капитанами собственных кораблей, стоящих на Ступенях. В последние годы многие молодые железнорождённые переселялись туда, видя в Ступенях будущее и шанс на лучшую жизнь. Королевская власть признала эти земли частью Вестероса, и безопасность обеспечивали драконы короля, королевский флот и его печать. Даже Тирош официально признал новые границы, что дало переселенцам уверенность в завтрашнем дне. Сыновья Квеллона служили в составе королевского флота. Эурон, как старший, получил титул Верховного лорда Ступеней и фактически управлял этим регионом от имени короля. Среди простых людей ходила шутка: «Пираты, охраняющие пиратские острова». Но для короля Иккинга это решение было вполне разумным. Он понимал, что лучший способ сохранить порядок на Ступенях — передать их под контроль тех, кто всю жизнь знал море и не боялся бурь. Квеллон разделял это мнение. Он считал, что Грейджои и железнорождённые лучше всех справятся с задачей, которую другие посчитали бы невозможной. Он гордился тем, что его сыновья стали частью нового порядка и служили королю не из страха, а по собственному выбору. Первым заговорил Эурон. Он сделал большой глоток вина, медленно поставил кубок на стол и, немного помедлив, обратился к отцу. — До меня дошли слухи, отец, — произнёс он, лениво крутя кубок в руках. — Говорят, моряки видели Бейлона. Наш старший брат жив. Поговаривают, что он ушёл далеко на юг, в Летнее море, и теперь пиратствует там. Квеллон резко поставил свой кубок на стол. Красное вино чуть не пролилось на скатерть. По лицу Десницы пробежала тень раздражения. Внутри у него всё сжалось — не от неожиданности, а от того, что старый, почти забытый стыд снова всплыл на поверхность. Бейлон уже давно стал для него чем-то вроде раны, которая не заживает, но и болеть перестала. Он медленно выдохнул, пытаясь сдержать раздражение. — Хватит, — коротко сказал он, глядя прямо на Эурона. Его голос звучал твёрдо, без дрожи, но в нём чувствовалась боль. — Имя Бейлона больше не произносим за этим столом. Эйрон откинулся на спинку стула, опустив взгляд, а Виктарион тихо сжал ладони, стараясь не вмешиваться. Напряжение ощутимо повисло в воздухе. Квеллон продолжил, уже спокойнее, но всё ещё холодно: — Он сделал свой выбор. Пошёл против своего дома, против крови, против слова отца. Для меня его больше нет. Я вычеркнул его из своей жизни, и это моё право, как главы семьи. Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Только тихо потрескивали свечи, и где-то вдалеке было слышно, как дует ветер с моря. Квеллон взял кубок обратно, отпил немного вина и, не поднимая глаз, добавил: — Мы не будем возвращаться к этой теме. У нас есть будущее, и оно не на дне моря. Эурон не отступил. Уголки его рта слегка приподнялись — в этом жесте чувствовалась привычная наглость и вызов. — Его действительно видели, — продолжил он тем же спокойным, почти насмешливым тоном. — На чёрной шебеке с полосатым парусом. Говорят, он удачлив. Берёт то, что плохо охраняют, и уже собрал немалое состояние. Квеллон нахмурился, но ничего не сказал. Его лицо оставалось неподвижным, только пальцы слегка сжались в кулак. — Что будем делать, отец? — спросил Виктарион, отложив нож. В его голосе звучала серьёзность, но и интерес тоже. — Король ведь запретил пиратство. Эурон усмехнулся. — Бейлон грабит не наши берега и не наши суда. Может, стоит не мешать удаче… или даже присоединиться к ней? Летние моря богаты, а запреты — дело, скажем прямо, гибкое. Квеллон резко ударил кулаком по столу. Посуда подпрыгнула, нож со звоном скользнул по дереву, оставив тонкий след. — Про пиратство забудьте! — громко произнёс он. Его голос звучал не просто сердито — в нём чувствовалась усталость и отчаяние. — Если я ещё раз услышу об этом, вы тоже перестанете быть моими сыновьями. Я слишком долго ломал старый путь, трудился день и ночь, чтобы железнорождённые наконец начали жить по закону. Не для того я служу королю, чтобы вы одним бездумным поступком уничтожили всё, чего мы добились. Квеллон помолчал, потом медленно заговорил снова. Его голос стал спокойнее, но в каждом слове чувствовалась твёрдость. — Старый закон остался в прошлом, — произнёс он, глядя поочерёдно на каждого из сыновей. — Мы живём по новому пути, который даровал нам наш король. Он поднял железнорождённых до положения, о котором прежде никто и мечтать не смел. Мы сидим в Красном Замке, едим за одним столом с государевыми людьми, участвуем в совете и решаем государственные дела. Нас больше не называют дикарями с морей. Нас уважают, с нами считаются. До него, — Квеллон сделал короткую паузу, — мы никому не были нужны. Ни одному королю на материке. Он поднял взгляд. — Его Величество Иккинг — единственный, кто увидел в нас не просто грабителей, а людей. Тех, кто может быть частью мира, а не его позором. Виктарион слегка кивнул, глядя в стол. — Ты очень сильно любишь этого Короля-Дракона, отец, — сказал он без насмешки, спокойно, как будто просто констатировал факт. Квеллон не стал отрицать. — Люблю и уважаю, — ответил он уверенно. — Потому что король Иккинг Первый Хэддок дал нам шанс стать другими. Он сделал то, чего никто не пытался. Он дал возможность не только нам, но и нашим детям быть частью истории, а не её позорной сноской. Я прожил жизнь, чтобы изменить наше имя, чтобы Грейджои перестали ассоциироваться с грабежом и кровью. Не ради того я ломал старые обычаи, чтобы вы снова скатились в пыль и грязь ради золота. Старый Кракен перевёл взгляд на Эурона. Его лицо оставалось спокойным, но в голосе звучала твёрдость человека, который привык, чтобы его слова не оспаривали. — Запомните, сыновья мои. — сказал он ровно. — Если Бейлон действительно жив, то он сам выбрал свой путь. И этот путь не имеет ничего общего с нашим. Мы не будем жить, как он — как жалкий пират, которому нигде не рады. Мы не будем покрывать его, помогать ему или оправдывать. И если он осмелится войти в воды, где действует королевский закон, то узнает, что этот закон един для всех. Эурон встретил взгляд отца. В его глазах не было ни согласия, ни покорности — лишь молчаливое упрямство. Квеллон понял, что спорить дальше бесполезно. Он выдохнул, стараясь вернуть разговор в более спокойное русло. — Хватит о Бейлоне и старом порядке. — произнёс он после короткой паузы. — Думаю, вы всё поняли. Сыновья кивнули почти одновременно. Эйрон — не глядя, Виктарион — коротко, сдержанно, а Эурон — едва заметно, скорее из вежливости, чем из послушания. Квеллон посмотрел на каждого из них и слегка откинулся на спинку кресла. — Прекрасно. Теперь к делу. — сказал он, и в его голосе появилась деловитость. — Я принял решение, которое касается всех вас. Пора вам подумать не только о море и войнах, но и о доме. Я решил поженить вас. После этих слов в зале повисло молчание. Сыновья переглянулись. Виктарион нахмурился, Эйрон поднял брови, а Эурон чуть прищурился, будто не сразу поверил, что услышал это всерьёз. — Поженить нас? — первым нарушил тишину Эурон, в его голосе звучала насмешка. — Серьёзно, отец? Квеллон кивнул. — Вполне серьёзно. Время идёт. Дом Грейджоев должен укрепляться не только морем и мечами, но и союзами. Мы не можем жить прошлым. Нужно строить будущее. Я предложу вам список невест из благородных домов и позволю выбрать по своему усмотрению. Согласны? Сыновья переглянулись. Эйрон первым аккуратно поставил кубок на стол, давая понять, что готов слушать. Виктарион лишь коротко кивнул. Эурон не спешил, но взгляд его стал внимательнее. Квеллон развернул свиток. — Есть три пути. Первый — объявить союзы внутри нашего народа: Харлоу, Ботли, Блэктайд. Это укрепит позиции на море и снимет старые обиды. Второй другие морские дома Веларионы с Дрифтмарка, Селтигары с Клешни, Эстермонты со Щитовых Островов. Третий примирение с былыми соперниками Маллистеры из Сигарда, Редвины с Арбора. Это самый сложный вариант, но и самый выгодный для будущего. Виктарион выпрямился. — Мне ближе первый путь. Своя кровь, свои обычаи. Хочу жену из Харлоу. Чтобы рожала мне сыновей железнорождённых. — Отмечу, — ответил Квеллон. — Поговорю с Лордом Родриком. Дом Харлоу оценит твой выбор. Эйрон провёл пальцем по краю кубка. — А что с приданым? И где жить нашим женам? На Ступенях или в Королевской Гавани? — Приданое в каждом случае будет разное, — спокойно произнёс Квеллон. — Земля, доли в причалах, долги, контракты на поставки с Арбора и Тироша. Жить по необходимости. Для начала я хочу видеть ваши семьи на Ступенях. Там ваши корабли, там ваш долг. Эурон слегка улыбнулся. — А если мне захочется невесту из дома, чьи флаги мы ещё вчера преследовали? Скажем, Редвины или Хайтауэры. У них флот, связи при дворе и золото. — Это разумная мысль, — признал Квеллон. — С Редвинов найти невесту будет тяжеловато, но не невозможно. Их род тянется к морю так же, как наш. Союз двух морских домов даст нам шансы на более выгодную торговлю и политический вес. Эурон наклонил голову, прищурившись. — Значит, ты не против, если я посмотрю дальше Щитовых Островов. — Я за то, чтобы ты смотрел вперёд, — ответил Квеллон. — Но без бравады. Никаких тайных игр и двусмысленных намёков. Переговоры поведу я, благословение даст король. Виктарион опёрся ладонями о стол. — Скажи прямо, отец. Сроки свадеб должны быть какими? — Через месяц выдвигаемся разными путями, — ответил Квеллон. — У каждого будет маршрут и письма с моими печатями. Ты на Пайк. Эйрон на Щитовые острова, обсудишь поставки и условия. А ты Эурон в Арбор. Сначала смотри и слушай, потом говори и перед тем как решать обдумай сотню раз. Эйрон усмехнулся, но без веселья. — И всё же, отец, а если невеста окажется с характером? — Характер — не недостаток, если он управляем, — ответил Квеллон. — Дом строят люди с волей. Но воля должна служить делу, а не упрямству. Эурон поднял взгляд на тёмные занавеси. — А если ни одна из них не подойдёт? Квеллон не отвёл глаз. — Значит, продолжим поиски. Но к весне у каждого из вас должна быть помолвка. Король поддерживает порядок на Ступенях, и нам надо закрепить его браками так же надёжно, как пирс — сваями. Он сложил свиток и убрал его в сторону. — Завтра я отправлю воронов с письмами об брачных союзах. А сегодня вы запомните главное. Брак — это не повод для гордости или трофея. Это договор о будущем. Ваши дети будут жить в мире, который вы им оставите. Сделайте так, чтобы им не пришлось стыдиться нашего имени. Виктарион кивнул, коротко и без лишних слов. Эйрон опустил взгляд, явно прикидывая расходы и выгоды. Эурон улыбнулся так, будто принял вызов. — Тогда решено, — подвёл итог Квеллон. — Список получите утром. И каждый из вас должен выбрать невесту.

***

Красный Замок, поздняя ночь. Наступила ночь. Квеллон вернулся в свои покои и медленно опустился на широкую постель. Тяжёлые шторы почти полностью приглушали шум Черноводной, лишь изредка сквозь ткань пробивался далёкий плеск воды. В камине тихо тлели угли, отбрасывая на стены слабое оранжевое свечение. Комната была погружена в полумрак и тишину. Он лежал, глядя в тёмный потолок, и думал об одном и том же. Мысли возвращались к сыновьям, к их разговорам за ужином, к тому, какими разными они стали. Ему хотелось верить, что всё пойдёт правильно, что ни один из них не свернёт с пути, который он так упорно выстраивал все эти годы. — Лишь бы с сыновьями всё было хорошо, — прошептал он, едва слышно. — Боги, прошу вас, защитите их. Помогите им понять, что сила не только в море и оружии. Сохраните их от бед и глупости. Он закрыл глаза и начал проваливаться в дремоту, когда тихий стук раздался у двери. Квеллон напрягся и приподнялся, прислушиваясь. — Кто там? — спросил он, садясь и наспех застёгивая рубаху. — Великий мейстер Гормон, милорд-десница, — послышался сдержанный голос из-за двери. — У меня срочное письмо от самого короля. Квеллон нахмурился. В это время ночи письма приходили редко, и ни одно из них не приносило хороших вестей. Он поднялся, зажёг свечу и подошёл к двери. Щеколда скрипнула, и створка распахнулась. На пороге стоял старый мейстер в сером одеянии. В одной руке он держал свечу, в другой — свёрнутый пергамент, запечатанный красным воском с королевской печатью. — Входите, Великий мейстер, — произнёс Квеллон, пропуская его внутрь. — Что там у нас на ночь глядя? Квеллон зажёг ещё несколько свечей на столе, чтобы лучше видеть текст. Тёплый свет осветил его руки и строгие черты лица. Он аккуратно сломал красную печать и развернул пергамент. Читал медленно, внимательно, не пропуская ни слова. Его губы едва заметно шевелились, а выражение лица постепенно менялось — от сосредоточенности к настороженности, а затем к тяжёлой задумчивости. Гормон, стоявший чуть поодаль, заметил перемену и осторожно произнёс: — Что-то не так, милорд-десница? Квеллон медленно поднял глаза от письма, тяжело выдохнул и ответил: — Король Иккинг пишет… — он сделал паузу, подбирая слова, — что за Стеной действительно появились Иные. Белые Ходоки. Он утверждает, что видел их собственными глазами. Пишет, что они поднимают мёртвых, создают армию, метают ледяные копья и способны убить даже дракона. Король требует собрать войска и готовиться к войне с мертвецами. Немедленно. Мейстер Гормон нахмурился, потом слегка скривил губы, но без злости — скорее привычно, как человек, не раз слышавший подобные истории. — Мертвецы, говорите… Милорд, — начал он осторожно, — это ведь старые северные сказки. В такие зимы люди видят то, чего нет. Холод, голод, страх — всё это рождает видения и мифы. Каждый год приходят слухи то о чудовищах за Стеной, то о людях, что будто исчезли в метелях. Возможно, всё это просто плод воображения тех, кто живёт слишком близко к вечной стуже. Квеллон молчал, не спуская взгляда с письма. Гормон добавил чуть увереннее: — Может, это всё из-за бурь, одичалых, ужасных морозов. Люди теряют рассудок в таких условиях. Вот и появляются легенды о «мертвецах». Квеллон снова опустил глаза на письмо, дочитал последнюю строку и аккуратно сложил пергамент. Свет свечей дрожал, отражаясь в сургуче на печати. Лицо его стало ещё строже. — Король пишет, что из тридцати пяти тысяч его войска вернулось не более девяти, — произнёс он, поднимая взгляд. — И многие северные лорды утверждают, что видели этих… существ. Это уже не просто слухи, мейстер. Если сам король подписал такие слова, значит, он не шутит и готов отвечать честью и головой. Гормон тяжело вздохнул и поправил цепь на шее, задумчиво глядя на свет свечи. — Даже если так, милорд, — сказал он взвешенно, — Цитадель обычно просит доказательства об существовании Иных. Хоть что ни будь из вещественных доказательств такие как кости, осколки, записи очевидцев, образцы. Без этого мы рискуем принять ошибочные решения. Вы же понимаете, милорд-десница. — Понимаю, — Квеллон ответил резко, но без лишней жестокости. — Но я вассал короля, а не сборщик сказок и доказательств. Когда король приказывает встать и брать оружие в руки, я не рассуждаю о том, какого цвета должен быть щит. Я спрашиваю: где сбор, какие сроки, какие люди. Закон и порядок превыше сомнений для меня, Великий мейстер. Он отодвинул пергамент, взял чистый лист и перо. Движения были быстрыми, деловыми — так, как делаются приказы, которые нельзя откладывать. Квеллон записал маршруты сбора и предварительные распоряжения: мобилизовать ближайшие гарнизоны, немедленно прислать воронов на Ступени и в ближайшие порты, держать королевский флот в готовности, подготовить лошадей и корабли для скорого перебазирования войск, а также припасы. Поручил связаться с наместниками северных замков и уточнить реальные потери и места гибели отрядов. Отметил, что в первую очередь собрать людей из числа лоцманов, опытных моряков и крепких пеших воинов из Королевских Земель и Штормовых. — Пишем и рассылаем сейчас, — сказал он спокойно, уже как командир. — Собираем войско. Хочу, чтобы к рассвету все солдаты ближайших гарнизонов добрались в столицу. Отправьте ворона в Винтерфелл с подтверждением, что мы действуем по приказу короля. Мейстер Гормон кивнул. В его взгляде мелькнула доля тревоги, но также и понимание неизбежности. Он взял приготовленный лист, склонился над ним и стал разбирать формулировки для посланий. За окном усиливался ветер, в камине угли шевельнулись и вспыхнули, как будто отвечая на холодную тревогу, пришедшую с севера. Квеллон дописал ещё пару строк и отослал мейстера с первыми распоряжениями.

***

Утёс Кастерли. — Зимний холод добрался и до Западных Земель, — отметил Джон, когда его конь наконец достиг Ланниспорта. Холод стоял повсюду. В этом году мороз не щадил ни моря, ни гор, ни равнин. Даже в Грифоньем Гнезде, его родовом замке, где раньше зимы проходили мягче, теперь снег лежал плотным слоем, а ветер пронизывал до костей. Джон чувствовал, что пришла настоящая зима такая, какой её помнили те, кто пережили прошлую зиму. Простые люди смотрели на снег с тревогой. Многие шептались, будто это дурной знак, предвестие конца, наказание за грехи людей. Но Джон не разделял их страхов. Он знал, что зима — это лишь часть мира, к которой нужно быть всегда готовым. Ещё в юности он пережил куда более суровые холода, когда прежняя зима длилась три года подряд. Тогда Вестерос оказался на грани выживания. То время было ужасающее страшным. Снегопады не прекращались неделями, урожаи гибли, дороги засыпало, а морские пути замерзали. Люди умирали от холода, болезней и голода, а по Государству шла война не обычная, а с фанатиками из Лиса, которые тайно пробрались в Вестерос. Они называли себя "очистителями", верили, что могут "избавить мир от ереси Дракона" и уничтожить всё, что было связано с властью его короля Иккинга. Их атаки начались внезапно, и пламя мятежей быстро охватило королевство. Джон тогда был совсем молод, едва вступивший в возраст оруженосца. Он помнил ту зиму, как нескончаемую цепь холода, голода и страха. Метель, смерть и отчаяние были тогда обычным делом. Каждый день он думал, что не доживёт до утра. Он боялся умереть, как умер лорд Лютор Тирелл — отец Мейса, погибший в буре и темноте от рук фанатиков, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний. Джон думал, что его ждёт такая же судьба — погибнуть без славы, без имени, никому не нужным. Но был один человек, который не боялся ничего. Иккинг, король Вестероса и всадник на чёрном драконе по имени Беззубик, он был тогда того же возраста, что и Джон, но отличался внутренней силой, мудростью и упрямством. Его решительность и лидерские способности вселяла уверенность в других. Когда все вокруг видели конец, Иккинг говорил, что это лишь испытание, и действовал без колебаний, без страха и без сомнений в своих поступках. Джон каждый день вспоминал те дни. Всё, что он имел теперь — титул, уважение, звание рыцаря, собственные доспехи и меч из валирийской стали, — он считал заслугой не только своих поступков, но и того, что когда-то рядом с ним стоял король, который не боялся ничего и дарил в этот мир любовь, веру, силу, мудрость и мир. Иккинг Хэддок. Ему было всего двенадцать лет, когда он стал королём. Это случилось сразу после его двенадцатого дня рождения после смерти Эйриса II, Безумного Короля. Эйрис был его отцом, но между ними никогда не было любви. Они не ладили и, по правде говоря, взаимно презирали друг друга. Для Джона Коннингтона всё было иначе. Он помнил детство, проведённое на Драконьем Камне рядом с Иккингом. Тогда они оба были детьми. Джон часто искал его общества, хотел быть рядом, помогать, слушать, говорить с ним обо всём. Иккинг не отталкивал его — напротив, принимал внимание с доброжелательной теплотой. Со временем их дружба укрепилась, а чувства Джона стали глубже. Любить — слово, которое не подходило. Оно звучало слишком просто, слишком слабо для того, что он чувствовал. Он был влюблён в него. Не как подданный в короля, не как мальчишка в кумира, а как человек, который видит в другом свою единственную точку света. Так же, как многие женщины Вестероса, включая принцессу Элию Мартелл, Джон не мог отвести от Иккинга взгляд. Но в отличие от них он любил не внешность, не титул, не власть. Его привлекала сама его сущность и природа. Ум, храбрость, честность, уникальность, прямота, упорство, способность говорить правду даже тогда, когда это было опасно и не желательно. И эта редкая честность делала Иккинга для Джона особенным, почти недосягаемым. Но вместе с этим пришло и другое чувство — ревность. Даже в юности, ещё до того, как Иккинг стал мужчиной, Джон не мог смириться с мыслью, что кто-то другой может быть рядом с ним. Когда королева Рейлла объявила, что принцесса Элия станет женой Иккинга, Джон почувствовал не просто досаду — настоящую ненависть. Он не понимал, почему выбор пал именно на неё. Элия казалась ему слишком хрупкой, слабой, почти больной женщиной. Красивая по-своему, но без силы, без характера. Бледная кожа, тонкая талия, частые болезни — всё это вызывало у Джона раздражение. Она была воспитана и образованна, но он видел в ней холод, отсутствие внутреннего огня. И главное — он не верил, что она сможет подарить Иккингу наследника, который был бы похож на него, сильного и живого. Джон знал, что этот брак — умный политический шаг. Союз с Дорном укреплял юг и давал стабильность. Но внутри он не мог смириться. Каждый раз, когда слышал, как её называют «королевой», ему становилось тяжело. Он считал, что Иккингу нужна другая — женщина, равная ему по духу. Сильная, красивая, уверенная в себе, способная не прятаться за спиной короля, а стоять рядом с ним, смотреть на мир прямо, не опуская глаз. В глубине души Джон понимал, что это невозможно. Его чувства нельзя было назвать ни правильными, ни разумными. Он никогда не осмелился бы сказать Иккингу, что думает, но и забыть не мог. Поэтому он молчал, как и подобает рыцарю. Молчал, пока внутри всё горело. Иногда он задумывался, кто могла бы подойти Иккингу. В голове возникал один и тот же образ — девушка из сна, который Джон увидел, когда ему было пятнадцать. Он помнил её до мельчайших деталей. Ей было не больше четырнадцати лет. У неё были светлые, почти золотые волосы, большие голубые глаза и круглое лицо с мягкими чертами. Она была одета не как принцесса: на ней была серая с зеленоватым оттенком туника, железные наплечники, шипастая юбка поверх тёплых брюк и меховые сапоги. Она выглядела как воина, но в её облике было что-то чистое и светлое. Джон понимал, что она не принадлежала к знатному роду — не было в ней придворной выправки или манер. Но он всё равно считал её красивой, по-настоящему. Даже он, человек, который редко обращал внимание на женщин, не мог не признать её притягательность. И, будь он рыцарем турнира, возможно, рискнул бы ради неё — чтобы назвать её Королевой Любви и Красоты. Тот сон был странным, но запомнился на всю жизнь. Джон видел, как девушка целовала очень худого мальчишку ниже её по росту с каштановыми волосами, веснушками по всему телу, и у того была железная нога — точно, как у Иккинга, его Дракона. Всё происходило на глазах у десятка мужчин, но в этом не было ни стыда, ни насмешки. Только тепло, простота и жизнь. Они оба выглядели счастливыми, по-настоящему. Иногда, вспоминая этот сон, Джон думал, что, может быть, это было видение. Может, боги показывали ему не просто случайных людей, а что-то большее — напоминание о том, что даже короли с железом в сердце когда-то просто мечтали о любви. Джон Коннингтон прибыл в Ланниспорт морем. Его путь был долгим: сначала он выехал из родового замка, затем отправился в столицу, где задержался ненадолго по делам, после чего сел на корабль, направлявшийся через Ступени в Летнее море. Корабль сделал несколько остановок сначала у Арбора, где капитан закупил вина для дальнейшей торговли, потом в Староместе, где пополнили запасы и переждали непогоду. Лишь после этого судно взяло курс на северо-запад и, наконец, пришвартовалось у причалов Ланниспорта. Сойдя на берег, Джон первым делом осмотрел пристань. Воздух был холодным, влажным и пах солью. Из-за зимы море свирепело, волны бились о деревянные сваи с гулом, похожим на рычание. Джон вместе с оруженосцем спустил на берег своего коня, проверил сбрую и выпрямился, оглядывая город. До Утёса Кастерли было рукой подать — в обычную погоду можно было добраться за полдня. Но сейчас, с учётом снега и скользких дорог, дорога займёт целый день. Он заранее приготовился к этому, понимая, что в такую зиму торопиться нельзя: лошади быстро устают, а горные тропы становятся опасными. Причина поездки была необычной. Письмо, которое он получил, написала сама королева Рейлла, мать Иккинга. В нём она настойчиво просила прибыть к ней в Утёс Кастерли и подчеркнула, что он должен явиться один, без свиты. Это насторожило Джона. Рейлла редко писала ему лично, а если и обращалась, то по делу, и всегда сдержанно. Он перечитал её письмо несколько раз, прежде чем отправиться в путь. Оно было коротким, но чётким. Без излишних слов, без объяснений. Это только усилило тревогу. Он не понимал, зачем она вызывает его — человека, который хоть и был другом её сына, но не принадлежал к числу придворных советников. Тем не менее, Джон знал, что Рейлла — женщина рассудительная. Если она просила встречи, значит, дело действительно серьёзное. Возможно, речь шла о самом Иккинге. Всё, что делала бывшая королева, так или иначе, было связано с её сыном. Её жизнь вращалась вокруг него, и каждый шаг, каждое слово имели целью защитить его или укрепить его положение. Джон понимал это. Именно поэтому он не стал медлить и, несмотря на холод, отправился в путь сразу после прибытия. На следующий день они добрались до Утёса Кастерли. Западные земли славятся залежами руд и особенно золота, а золотые копи под Утёсом Кастерли особенно богаты. Благодаря добыче драгоценного металла и умелому обращению с финансами Ланнистеры приобрели сказочное богатство, а «золото Утёса Кастерли» вошло в поговорку. Замок хорошо укреплён, взять его штурмом довольно сложно, без осадных машин — невозможно, но, владея Утёсом Кастерли, можно удерживать за собой Ланниспорт и все Западные земли. Утес Кастерли стоит на исполинской скале на берегу Закатного моря — говорят, в вечернее время скала напоминает льва, прилегшего отдохнуть. Считая высоту скалы, Утес выше Высокой башни Староместа и втрое выше Стены, то есть около 600 метров в высоту. Хотя на вершине Утеса есть башни, бастионы и стены, значительная часть замковых помещений находится в скальной толще, в естественных и искусственных подземельях. За те тысячи лет, которые Утес занимали сначала Кастерли, а потом Ланнистеры, в камне было вырублено великое множество коридоров, темниц, залов, конюшен, галерей и тому подобного. Весь замок был покрыт глубоким снегом и только дорога была расчищена. У ворот их встретили без особых церемоний. Мороз стоял крепкий, ветер с моря бил в лицо, но Джон не обращал внимания — он слишком устал после дороги. — Сообщите, что лорд Джон Коннингтон прибыл к королеве Рейлле по её приказу, — сказал он уверенным, спокойным голосом. Стражник, мужчина в красно-золотых доспехах, поклонился и, не говоря ни слова, ушёл вглубь двора. Джон остался ждать у ворот вместе со своим оруженосцем. Прошло несколько минут, потом ещё десять. Никто не появлялся. — Долго же, — пробормотал он, бросив взгляд на ворота. — Уж не заснули ли они там у своих каминов? Молчание. Холод пробирал до костей, а лошади начинали бить копытами по замёрзшей земле. Джон нахмурился, потом окликнул ближайшего стражника, стоявшего у стены. — Эй! Вы там что, совсем обленились, живя в Утёсе Кастерли? — раздражённо бросил он. — Почему меня до сих пор не впускают? — Приказа впускать не было, милорд, — спокойно ответил стражник. Ему было около тридцати лет, лицо заросло бородой, голос звучал устало, но без вызова. — Как только получим подтверждение, сразу откроем. Джон сдержался, не желая устраивать сцену. Он знал, что люди на службе у Ланнистеров редко делают что-то без приказа. Но всё же удивился — такого обращения он не ожидал, особенно после письма от самой Рейллы. Прошло ещё несколько минут. Ворота наконец скрипнули и медленно распахнулись. Джон кивнул оруженосцу, поправил плащ и шагнул вперёд. Как только он переступил порог, раздался глухой удар. Что-то тяжёлое опустилось ему на затылок. Мир перед глазами качнулся, потемнел, и он упал, не успев выхватить меч. Последнее, что он услышал, — крик его оруженосца и звон стали, когда тот попытался защитить господина. Потом всё погрузилось в тишину.                                                                                    Джон очнулся на холодном каменном полу. Вокруг стояла темнота, пахло сыростью и плесенью. Из трещины в потолке по капле стекала вода, падая ему на лицо и висок. Он попытался пошевелиться, но сразу ощутил боль в голове и металлический звон. Его руки были скованы цепями. В горле стоял металлический привкус крови, язык прилип к нёбу. Он медленно открыл глаза и увидел слабое мерцание одного-единственного факела, освещавшего небольшой участок стены. От света резало глаза, и какое-то время Джон не мог понять, где он находится. Постепенно сознание прояснилось. Каменные стены, решётка, сырость. Это была темница. Он попытался приподняться, но сил почти не было. Голова кружилась, виски пульсировали, волосы были мокрыми то ли от воды, то ли от крови. Джон выдохнул и закрыл глаза, чтобы собраться. Когда он снова открыл их, в дверях камеры стояла женщина. Несколько секунд он не мог поверить, что видит её на самом деле. Это была королева Рейлла. Она была одета просто, совсем не по-королевски — в тёмное дорожное платье и плащ с капюшоном, под которым прятала волосы. Рядом с ней стоял мужчина в рыцарских доспехах — сир Бонифер Хасти. Джон нахмурился, пытаясь подняться, но цепи потянули руки вниз, и он опустился обратно. Голос его прозвучал глухо и хрипло. — Что… что вы тут делаете, Ваше Величество? — спросил он, стараясь не показать слабость. — И вы, сир Бонифер. Что всё это значит? Рейлла не ответила сразу. Она стояла прямо, руки сложены перед собой, лицо бесстрастное. Когда заговорила, голос её был ровным, без тени сомнений. — Джон Коннингтон, ты обвиняешься в государственном преступлении, — произнесла она спокойно. — И в посягательстве на жизнь короля. Джон уставился на неё, будто, не веря своим ушам. Попытался подняться, но ноги подкосились. Он тяжело опустился обратно, прислонившись к влажной стене. — Государственное преступление? — повторил он, с трудом сглотнув. — И посягательство на жизнь короля? Это безумие. Я здесь по вашему зову, королева Рейлла. Он поднял голову, глядя ей прямо в глаза, и произнёс с горечью: — Что за нелепость? Кто осмелился сказать подобное обо мне? Сир Бонифер шагнул вперёд, но Рейлла подняла руку, останавливая его. В её взгляде было столько злобы, которых Джон никогда ещё в жизни не видел. Она медленно подошла ближе, и свет факела осветил её лицо. — Вы обвиняетесь в преступлении которое совершили на моего сына, Джон, — тихо сказала она. Джон с трудом повернул голову, не веря услышанному. — Король? — выдавил он. — Иккинг? Это… неправда. Я бы скорее умер, чем предал его. От его слов Рейлла внезапно вспыхнула яростью. Её лицо исказилось, голос обострился настолько, что эхо вернуло слова холодом каменных стен. — Не прикидывайся дураком, — резонно и резко сказала она. — Ты совратил моего сына. Ты испортил его. Ты сделал его… мужеложцем. Внутри у Джона словно что-то оборвалось. Он почувствовал, как кровь от предсмертной тревоги ударила в виски. На языке зависло оправдание, но слова не шли. — Я… я никогда не трогал короля. Никогда. Честно. Никогда не совращал его, как вы думаете! — с трудом выдавил он, стараясь звучать искренне и спокойно. Но лицо Рейллы не смягчилось. Напротив, в нём вспыхнула ещё большая ярость, а в голосе прозвучало отторжение и горечь. Она сделала шаг вперёд, и в следующую секунду ладонь её сверкнула — зримая пощёчина, резко ударившая по щеке Джона. — Ты испортил моего сына, — всхлипнула она, и слёзы внезапно прорвались по щекам. Её плечи дрожали. Слёз не было много, но они были настоящими, оттого ещё страшнее. Рядом сир Бонифер тотчас подхватил её, пытаясь приободрить и прикрыть от гнева окружающих. — Ты испортил моего сына! Мой идеальный мальчик! Ты всё испортил! Ты всё угробил, ублюдок! Надо было тебя утопить тогда на корабле! — крик её застрял в горле, но звучал предельно ясно, рвущийся и больной. Рейлла долго плакала, едва держась на ногах. Сир Бонифер крепко держал её, стараясь отвести в сторону, шёпотом уговаривая вернуть спокойствие, обещая, что всё уладится. — Успокойся, дорогая, — говорил он тихо. — Всё будет хорошо. Но Рейлла не желала слушать. В её взгляде снова зажегся холод, она отстранилась и, обессиленно махнув рукой, произнесла коротко и решительно: — Хватит. Казнить. Здесь и сейчас. За посягательство и разврат. Я не стану ждать суда. Комната на мгновение застыла. Тяжесть её слов висела в воздухе. Джон, связанный цепями, видел, как у лиц, собравшихся мелькают разные оттенки: страх, недоумение, решимость. Даже сир Бонифер, держа королеву, выглядел скованно: ему было ясно, что слова Рейллы родились не только из гнева, но и из глубокой материальной боли — страшной утраты идеала её сына и страха за будущее дома. Джон понял, что защищаться сейчас бессмысленно. Голос его дрожал, но он попытался снова поднять правду. — Вы ошибаетесь, — произнёс он слабым голосом. — Я не совершал того, в чём вы меня обвиняете. Я любил его… по-своему, но никогда не стал бы причинять ему вреда. Никогда. Её глаза на мгновение блеснули — не от сомнения, а от боли. Рейлла отвернулась, словно стараясь прогнать собственные мысли, затем снова взглянула на сына в тесном замке с той самой уверенностью, что направляла её всю жизнь. Мать, готовая на крайние меры ради защиты ребёнка. Охрана королевы, стоявшая по углам, обменялась взглядами. Решение королевы прозвучало как приговор, но формальных процедур не последовало. В этой комнате, в этот момент, мать-королева руководствовались только своими безумными чувствами. Джон понимал, что его судьба решается здесь и сейчас, и у него оставалось мало надежд на справедливость. Дверь темницы резко распахнулась. В проёме стояла Джоанна Ланнистер, хозяйка Утёса Кастерли. За ней выстроились шестеро стражников в красно-золотых ливреях — тяжёлые фигуры, готовые исполнить приказ. Её голос прозвучал громко и ясно, рвя тишину камеры. — Довольно! — произнесла она. — Что здесь происходит? Рейлла, что ты устроила? Рейлла посмотрела на Джоанну, глаза её были заплаканными и узкими от злости. — Это моё дело, Джоанна. Уйди с дороги. Джоанна не отступила. В голосе её звучало не только удивление, но и решимость. — Нет, Рейлла, — сказала она твёрдо и без злобы, словно уговаривая испуганного человека. — Ты совращаешься. Что ты творишь? Освободите его. Рейлла встрепенулась и закричала: — Нет! Он должен быть казнён! Казнён за то, что он натворил! Стражники напряглись, но не сделали шага к цепям. Джоанна медленно подошла к королеве, сжимая в руках плащ, и заговорила тише, но так, чтобы её слышали все. — Ты сошла с ума, Рейлла, — сказала она спокойно. — Успокойся. Никто здесь не должен вершить приговор без суда и без доказательств. Рейлла вскинула голову, слёзы блестели на щеках. В её голосе слышалась боль и ярость одновременно. — Ты не понимаешь! Он испортил моего сына! Он… — слова рвались. Джоанна глубоко вздохнула и повернулась к стражникам. — Снимите с него кандалы и отведите сюда, — распорядилась она твёрдо. — Если есть обвинения, они будут оформлены письменно и переданы в суд. Ни одна казнь не будет совершена по прихоти. Один из стражников, всё ещё сомневаясь, медленно подошёл к Джону и стал снимать цепи. Он был осторожен, но послушен: приказы леди в Утёсе не обсуждались, особенно когда их отдавали в присутствии королевы. Джон, ещё не полностью пришедший в себя, почувствовал, как тяжесть на руках исчезла. Шевельнув пальцами, он приподнялся на локтях и посмотрел на Джоанну с благодарностью и недоверием. В его глазах мелькнул страх, но и надежда — чужая воля дала ему шанс. — Миледи, — прохрипел он, — спасибо… Джоанна кивнула, не отводя взгляда от Рейллы. Её тон стал жёстким: — Рейлла, ты мать, и я понимаю твою боль. Но мать не имеет права вершить суд самовольно. Есть законы. Есть люди, которые должны собирать доказательства и давать показания. Если ты располагаешь свидетельствами приведи их, оформи документально. Если нет то отпусти его и соберись, не губи человека. Сир Бонифер шагнул вперёд, пытаясь унять королеву, но Джоанна отстранила его взглядом: достаточно было одного приказа и стражники отстранили его в сторону. В камере повисла напряжённая тишина. Рейлла стояла, державшись за грудь, слёзы текли по щекам, но гнев уже ослабел под давлением чужой твёрдости. Она бессильно опустила руки. — Я… у меня нет показаний, — едва слышно проговорила она и потом упала в обморок.

***

Тем временем Валка, настоящая мать Иккинга, наблюдала за происходящим со стороны. Некоторое время она молча смотрела, потом тяжело вздохнула, поставила руки на бёдра и произнесла: — М-да… вот уж полный бардак, — сказала она недовольно. — Моему сыну, похоже, не досталась нормальная мать. Ни там, ни здесь. Плевака, стоявший рядом, ухмыльнулся и, лениво бьёт кулаком по мешку, куда поместили Мейгора Жестокого. — Зато со вторым отцом ему повезло. Астрид, не прекращая тренировку, отрабатывала удары по мешку, где была Висенья Таргариен, и сказала спокойно. — Всё не так плохо, мама. Ты была хорошей матерью. Благодаря тебе он стал тем, кем должен был стать. Валка немного смягчилась, но в голосе всё ещё слышалось недовольство. — Может, ты и права, Астрид, — ответила она, глядя куда-то вдаль. — Но иногда мне кажется, что мальчишке приходится нести слишком много за всех нас. Плевака усмехнулся. — Он упрямый. Справится. В конце концов, он же твой сын. Валка хмыкнула, но в глазах её мелькнула лёгкая гордость. — Вот уж не знаю, радоваться мне или жалеть.