Дикий Дракон

Иногда атмосфера Красного Замка давила на неё сильнее, чем она готова была признать. Коридоры из красного камня казались слишком мрачными, стены будто пропитаны тяжестью и чужими словами, которые она не хотела слышать. Каждый её шаг по холодному каменному полу отдавался эхом, и порой ей казалось, что это эхо отражает не звук шагов, а её собственные сомнения и неприятные мысли об неудавшемся браке. Людей вокруг она видела слишком ясно: придворные, играющие роли, улыбающиеся ради выгоды, шепчущиеся у дверей, плетущие интриги так естественно, словно это часть их дыхания. Всё это вызывало у неё отвращение, но она продолжала идти вперёд, сохраняя внешнее спокойствие, хоть внутри кипело раздражение. Прошло уже больше два года с того дня, когда её лучший друг, в которого она была влюблена с детства, король Иккинг, отказался от их обручения. Два долгих года прошло, но боль сидела в ней так же глубоко, как и тогда. Иногда ей казалось, что всё произошло лишь вчера — разговор, взгляд, которым он её проводил, тишина после его слов. Она пыталась убедить себя, что всё позади, но время от времени мысли возвращались обратно, не отпуская её. Однажды, проходя по длинному залу, она услышала тихие голоса нескольких придворных дам. Они, конечно же, обсуждали её, как и всегда. — Она снова идёт одна, — прошептала одна из них. — До сих пор не может прийти в себя. — Королю нужно было подумать лучше, — будто сочувственно протянула другая, хотя в голосе звучала скрытая радость. — Но что уж теперь, всё решено. Она остановилась на секунду, глубоко вздохнула и почувствовала, как внутри поднимается злость. Она повернулась и ответила. — Если вам так хочется обсуждать мою жизнь, делайте это хотя бы без моего участия и вне моего присутствия. Женщины вздрогнули, затем поспешно поклонились и исчезли в глубине коридора. Она продолжила путь, внутренне собираясь с мыслями. Ей нужно было держаться, даже если прошлое всё ещё болело. В конце концов, жизнь во дворце редко давала время на слабость, а Красный Замок — тем более. Когда-то она была уверена, что их брак должен был стать чем-то большим, чем обычное политическое соглашение, заключённое по воле их матерей. Ей казалось, что их союз предначертан — кем бы ни были боги, Старые, Новые или даже Р’глор. Она любила его искренне, без оглядки на выгоду или статус, и это чувство сопровождало её столько лет, сколько она себя помнила. Каждый раз, засыпая на Драконьем Камне, в тех комнатах, где они вместе проводили детство и где всегда было шумно от их игр и постоянных друзей, она думала о нём. Тогда жизнь казалась проще, понятнее, почти защищённой. Она часто болела в детстве, рождённая раньше срока и слабее других детей её возраста. Однако стоило ей оказаться на Драконьем Камне, все болезни будто отступали. Она нередко задумывалась, что причина была именно в нём. Иккинг обладал какой-то особой силой — не той, что измеряется оружием или титулом, а внутренней, спокойной уверенностью, которая передавалась окружающим. С ним рядом ей всегда было легче дышать, проще жить и проще верить, что впереди ждёт что-то хорошее. Даже годы спустя, вспоминая те дни, она понимала, что именно он был центром их маленького детского мира. Его энергия словно удерживала всех вместе, давая ощущение стабильности, которого так часто не хватало в их родах и во дворцовой жизни. Теперь же ей оставалось только возвращаться мыслями к тем временам, пытаясь понять, где именно всё начало рушиться. Он всегда был умён — настолько, что нередко даже старшие мейстеры терялись рядом с его рассуждениями. Мейстер Эймон не случайно назвал его Драконом-Учёным. В этом прозвище было больше правды, чем почтительного восхищения. Его ум сочетался с природной наблюдательностью и способностью быстро разбираться в людях и ситуациях, что делало его особенным. Даже теперь, когда он стал королём, большинство мейстеров всё ещё не могли сравниться с ним в глубине мышления и широте его знаний. Он был силён, вынослив, смел, как и должен быть воин его положения. Смотреть на его тренировки с мальчишками во дворе было почти привычным делом, и каждый раз она ловила себя на том, что наблюдает дольше, чем собиралась. Иккинг всегда двигался уверенно, спокойно, без излишней бравады, но с той внутренней дисциплиной, которая редко встречалась у принцев. Это вызывало уважение даже у тех, кто не желал признавать его достоинств. Кроме силы и ума он обладал ещё одной чертой — внешностью, которая притягивала людей к нему. Немало благородных дам, да и простых девушек, поглядывали на него с интересом, иногда слишком открытым. Ходили слухи, что многие мечтали провести с ним ночь, но он никогда не обращал внимания на подобные разговоры. Его доброта и способность относиться к каждому без высокомерия делали его ещё более отличным от остальных представителей его рода. Он был слишком много кем одновременно — принцем, учёным, почти мейстером в знаниях, почти септоном по мудрости, рыцарем по поведению и воином по силе. Драконом он был всегда. Он не вписывался в привычные рамки и казался человеком, которого встретишь раз в жизни, если встретишь вообще. И как же ей, простой девушке, было не влюбиться в него, когда всё в нём тянуло к себе — его разум, его сила, его спокойствие, его доброта. Она всегда хотела быть с ним — не из-за титула и не из-за того, что он был принцем. Даже если бы он родился простым лордом или обычным рыцарем, её чувства не изменились бы. Она любила его самого, а не ту корону, которую он мог бы носить. Ей хотелось стать его женой, быть рядом каждый день и делить с ним ту жизнь, которой она так надеялась. Она мечтала дать ему тепло — и душевное, и физическое — стать для него опорой, другом, спутницей и той, кто сможет разделить с ним всё, что ждёт впереди. Мысли о будущем с ним казались ей естественными: она хотела родить ему сыновей и дочерей, похожих на неё внешне, но таких же сильных и умных, как он. Эти мечты были простыми, но крепкими, и она берегла их в себе долгие годы. Когда Рейлла объявила об их помолвке, она испытала такую радость, что сперва даже не поверила услышанному. Всё, о чём она думала в юности, вдруг стало реальным, как если бы судьба наконец подтвердила её надежды. Она помнила, как люди подходили поздравлять её — улыбались, желали счастья, говорили тёплые слова. Но за этими улыбками она замечала и другое. Некоторые смотрели на неё с завистью или неприязнью, будто она украла у них что-то, на что они сами претендовали. Она чувствовала эти взгляды и понимала их смысл: её счастье не всем было по душе. В тот момент она старалась не обращать внимания, хотя внутри это оставляло неприятный осадок. Но тогда ей казалось, что всё это неважно, ведь самое главное — он рядом и будущее кажется ясным. Она и подумать не могла, что всё изменится так резко и так болезненно. Она действительно была готова провести с ним всю жизнь, принимая все сложности, которые мог принести брак с принцем или будущим королём. Она давно определила для себя, что хочет быть рядом с ним, как бы ни сложилась их судьба. Её чувства были устойчивыми, спокойными и проверенными временем, и она верила, что их союз станет лишь естественным продолжением всего, что уже существовало между ними. Но он отказался. Отказался не грубо и не холодно, а мягко и уважительно, но при этом твёрдо, не оставив ей ни надежды, ни сомнений. Он дал ей ясно понять, что не чувствует того же, что она испытывает к нему, и что его решение окончательно. Его слова были спокойными, почти осторожными, однако каждая фраза больно резала её изнутри, потому что была правдой, от которой нельзя было отвести взгляд. Она долго пыталась осмыслить услышанное. Никакого унижения он ей не причинил, никакой жестокости не проявил, но отказ всё равно стал ударом, от которого она не могла оправиться. Чем больше она думала о его словах, тем яснее понимала, что он не хотел её ранить — просто не мог ответить взаимностью. И это делало ситуацию только тяжелее, ведь он не был ни злодеем, ни человеком, на которого можно было бы обидеться. Он просто не любил её так, как она любила его. Эта мысль стала для неё самой неприятной частью всей истории, оставив в душе не гнев, а тихую, затяжную боль, от которой она никак не могла избавиться. Она не винила его за отказ и не чувствовала злости, хотя боль в груди оставалась долгие месяцы. Даже после всех попыток отпустить его и избавиться от тех мечты, которые годами жила в её голове, она понимала, что любить его меньше не смогла. Она пыталась убедить себя, что надо двигаться дальше, но некоторые образы не уходили — особенно тот, где они уже семья, живут спокойно, растят детей и проводят долгие летние дни в Водных Садах. В этих мечтах у них было двое детей: старшая дочь и младший сын, такие разные, но одинаково близкие ей сердцу. Когда-то ей приснился сон, который она запомнила до мельчайших деталей. В том сне двое детей играли у опушки леса. Девочка — рыжеволосая, с ярко-голубыми глазами, живыми и тёплыми. Мальчик — светловолосый, с зелёными глазами и искренней улыбкой. На его голове был небольшой железный шлем с рогами, немного великоватый, но он с гордостью держал голову прямо, как настоящий воин. — Зефир! Смотри, я как наш дедушка Стоик Обширный! — заявил мальчик, выпятив грудь вперёд. — Я буду таким же большим, когда вырасту! Девочка, которую звали Зефир, звонко рассмеялась и покачала головой. — Ха-ха! Тебе придётся много есть, Наффинк! Очень много! — Буду! — уверенно повторил он, будто это решение решало судьбу всего мира. Она проснулась тогда с улыбкой, такой настоящей и тёплой, что ещё долго лежала в тишине и не хотела забывать ни одного слова. Это был всего лишь сон, но один из тех редких, после которых сердце на время становилось легче. Иккинг так и не объявил об отмене их помолвки публично, хотя свадьба была подготовлена почти до мелочей. Вся страна ждала дня, когда Дикий Дракон поведёт принцессу Дорна к алтарю в Великой септе Бейлора и свяжет с ней свою судьбу. Хотя официального заявления так и не прозвучало, в Красном Замке всё узнали раньше времени: сплетники быстро разнесли слухи, и вскоре это обсуждала уже вся столица. Когда стало ясно, что помолвка действительно расторгнута, казалось, будто половина девушек во всём королевстве ликовала. Каждая видела в этом свой шанс, пусть даже иллюзорный. Особенно радулись леди Серсея, невеста младшего брата Оберена, и леди Лиза Талли. Их поведение казалось Элии странным, почти нелепым. Она никак не могла понять, почему именно обещанные девицы проявляли такую явную радость, будто это событие открывало перед ними новые возможности. Она хорошо знала Иккинга с детства и понимала, что он никогда бы не посмел взять чужую невесту — ни из желания, ни из каприза. Это просто не совпадало с его принципами. Элия нередко вспоминала, как некоторые дамы пытались привлечь внимание Иккинга. Одни улыбались слишком широко, другие старались быть кокетливыми, третьи вели себя так, будто каждая встреча с ним уже судьба. Она сама иногда едва сдерживала улыбку, наблюдая за тем, как они старались. А он относился к этому спокойно и почти равнодушно. Когда-то он даже пошутил, что все эти девушки «как пряные приправы — один раз попробовать можно, но вкуса в них всё равно нет». Элия тогда смеялась искренне, а теперь лишь вспоминала это с грустью, понимая, что осталась одна в центре чужого интереса и сплетен. Но как бы ни смеялись над ней другие, она не позволила себе пасть духом. Она была Мартелл, а Мартеллы веками проходили через испытания, куда более тяжёлые и жестокие, чем придворные разговоры. Их девиз — «Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся» — звучал для неё не просто словами на знамени, а напоминанием о том, кем она должна оставаться. Она не собиралась ломаться, тем более на глазах у тех, кто только и ждал её слабости. Она продолжала работать учительницей и занималась тем, что действительно любила — присматривала за детьми, обучала их, помогала каждому, кто нуждался в внимании. Простые люди давно прозвали её «принцессой-матерью», и это прозвище так прочно закрепилось, что в нём никто не видел преувеличения. Все считали, что из неё вышла бы прекрасная королева и заботливая мать, и её поведение только подтверждало эти ожидания. Иногда, когда разговор заходил о будущем, она позволяла себе тихие, немного горькие шутки. — Хоть бы быть матерью его внебрачного сына… — пробормотала она однажды, больше для себя, чем для кого-то ещё. — Это было бы неплохо. Эти слова звучали как шутка, но правда в них всё-таки была. Конечно же она говорила это только при доверенных людях. Она действительно хотела бы стать матерью его детей, даже внебрачных. Это желание не исчезало, какими бы ни были обстоятельства. Когда-то между ними была близость, о которой все знали. Тогда ей казалось, что, может быть, судьба подарит им ребёнка, но этого не произошло. Иногда, когда день затихал и в коридорах один за другим гасли факелы, она оставалась наедине со своими мыслями. После долгих часов учительской работы и постоянной вынужденной улыбки перед людьми, она уходила в свои покои, закрывала дверь и наконец позволяла себе быть просто собой. Ложась в постель, она отворачивалась к стене, чтобы даже случайные тени не напоминали ей о тех, кто мог бы увидеть её слабость. Там, в полной тишине, она тихо плакала в подушку, стараясь не издавать ни звука. Ей было важно, чтобы никто не услышал. Чтобы не узнали, что принцесса Дорна, всегда сильная, уверенная и собранная, плачет из-за мужчины. Это противоречило всему, чему её учили и что она сама старалась показывать миру. Но каждый вечер, когда никто не видел, она позволяла себе немного сломаться, чтобы на следующий день снова собрать себя по частям и выйти перед людьми так, будто ничего не произошло. Это стало её немым ритуалом, который давал силы пережить следующий день. Сегодня, проходя по коридорам Крепости Мейгора, она неожиданно остановилась у знакомой двери. Это были его покои. Она узнала их сразу, хотя давно избегала этого крыла замка. Когда-то на Драконьем Камне всё было иначе. Она часто заходила к нему в комнату без стука, и это никого не удивляло. Они были молоды, и жизнь казалась простой. Они обсуждали карты и книги, спорили о драконах, строили планы и мечтали о будущем, которое тогда казалось им таким близким. Он смеялся, когда она путала названия островов, отмеченные на его картах, а она дразнила его за вечный беспорядок и шутила, что Беззубик однажды научит его складывать одежду лучше любой служанки. Теперь всё было иначе. Она стояла у двери его покоев в Красном Замке и долго не решалась войти, будто делала что-то запретное. Но любопытство всё же взяло верх. Она слегка потянула за ручку, и дверь поддалась без сопротивления. Первое, что она почувствовала, был запах бумаги — свежей и старой, перемешанной с лёгким ароматом мягких, почти неуловимых духов, которые она сразу узнала. Комната выглядела так, словно он вышел всего на пару минут. На стенах висели карты: Вестероса, Эссоса, Летних островов, даже Валирии до Рока. Она задержала взгляд на карте с островами, на которых были нарисованы драконы и странные символы, непонятные ей. Центральный остров назывался Олух — так же, как некогда один маленький городок на Драконьем Камне. На рабочем столе лежали книги о драконах, свитки с заметками, несколько перьев, подсохшие чернила и угольные карандаши. Всё это говорило о том, что он проводил здесь много времени, работая допоздна. Кровать выглядела так же привычно: подушки сбились в одну сторону, одеяло было небрежно сдвинуто, а на полу валялся плащ и один правый сапог. Её губы дрогнули, и на мгновение она почувствовала лёгкую, почти детскую улыбку. — Ты всё такой же, — тихо прошептала она, словно боялась нарушить тишину комнаты. Она медленно прошлась по комнате, не торопясь и внимательно оглядывая всё, что попадалось ей на глаза. Её пальцы скользнули по краю второго стола — того, который он обычно использовал не для учёбы, а для мелких ручных дел. На нём аккуратно лежали маленькие деревянные кораблики, несколько плюшевых игрушек для Визериса и маленькие фигурки драконов, вырезанные вручную. Она взяла одну из фигурок, повернула её в ладони и заметила, насколько тщательно она была сделана. Даже глаза дракончику он аккуратно расписал, будто пытался передать в этой игрушке что-то живое. Идя дальше, она увидела на стене небольшую группу картин. На первой был изображён остров с надписью «Олух», нарисованный уверенными, но немного грубыми линиями. На других картинах были люди. Огромный рыжий мужчина в шлеме с рогами, похожий на воина из старых легенд, и под рисунком аккуратно подписано: «Стоик Обширный. Мой отец». Она задержалась на этом портрете чуть дольше, пытаясь понять, что он чувствовал, рисуя его. И почему он подписал это «Мой отец». Следующая картина изображала улыбающегося мужчину с длинными золотыми усами. Подпись гласила: «Плевака. Мой второй отец». — Забавные имена, — тихо прокомментировала она, переходя к следующему рисунку. На соседнем листе была изображена женщина. Черты лица были мягкими, глаза большими, почти печальными, словно художник пытался передать не только внешность, но и характер. — Мама? — удивилась она вслух. Затем нахмурилась. — Или это Матерь? Один из Ликов? Она не была уверена, кого именно он пытался изобразить. Но сам факт того, что он оставил эти рисунки у себя в комнате, говорил о многом. Дальше она заметила ещё несколько картин, развешанных плотной группой. На них были люди, которых она не знала, но по подписям понимала, что они занимали важное место в жизни Иккинга. На одной картине был юноша с широким носом и забавным выражением лица — под ним стояла подпись «Сморкала Йоргенсон, Гордость клана Йоргенсон». Чуть ниже — девушка с длинной чёрной косой и слишком решительным взглядом, подписанная как «Хедер. Лучшая подруга Астрид». Рядом висела картина толстого парня с растерянной улыбкой и подписью «Рыбьеног Ингерман, знаток драконов». И ещё одна — пара близнецов, судя по подписи «Забияка и Задирака Торстон, Главные озорники Олуха и фанаты бога Локи». На отдельном месте висел небольшой портрет мужчины с тремя полосками на подбородке — «Эрет, сын Эрета. Верный Друг». Под портретом аккуратно лежало ещё несколько рисунков, сложенных в стопку. На них были схемы, чертежи и короткие пояснения, характеристики кораблей, устройство ловушек, примитивные механизмы и какие-то детали, назначение которых она не смогла определить с первого взгляда. Видно было, что Иккинг работал над этим тщательно и долго — линии ровные, подписи понятные, а некоторые элементы были нарисованы так подробно, будто он собирался строить их в ближайшее время. Её ничуть не удивило, что среди его вещей нашлось столько технических набросков. Иккинг всегда был изобретателем. Увидеть такие механизмы в его комнате было таким же привычным делом, как увидеть у него книги о драконах или сложенные горкой карты. Это была часть его характера, его мира, который он не выбросил даже после того, как стал королём. На самом дальнем месте висела самая большая картина во всей комнате. Она заметно отличалась от остальных — не только размерами, но и тем, сколько внимания художник вложил в каждую деталь. На ней была изображена девушка. Светло-золотистые волосы, заплетённые в косу, мягкое круглое лицо, светло-голубые глаза, ясные, почти прозрачные, как летнее небо над Дорном в особенно редкие прохладные дни. Улыбка у девушки была тёплая, настоящая, без придворной напускной красоты и без позы, которой так часто злоупотребляют дворянки столицы. В этой девушке было что-то простое и живое, что-то, что трудно было не заметить. Элия остановилась и долго смотрела на портрет, будто пытаясь понять, что делает эта картина в его покоях. Она подошла ближе, чтобы прочитать надпись снизу. — Ты кто?.. — тихо прошептала она. Её взгляд медленно скользнул по строкам. — Миледи? Астрид «Бесстрашная» из клана Хофферсон…Иккинг и Астрид навсегда. Моя жена... и единственная любовь. Она выпрямилась и ещё раз посмотрела на лицо девушки на картине. Имя Астрид ей очень знакомом. Такое имя носила новый канал, построенный в Дорне и одна из детёнышей Беззубика. — Значит, это ты… — тихо прошептала она, глядя на портрет. — та, кто занимает место в его сердце. Та, ради которой он отказался от меня, та, которую он любил и, судя по тому, как бережно висит твоя картина, продолжал любить до сих пор. Элия провела ладонью по лицу, пытаясь собраться. На пальцах осталась влага. Слёзы? Она поспешно смахнула их, будто боялась, что даже безмолвные стены осудят её за эту минутную слабость. Она терпела многое, но это открытие оказалось слишком личным и слишком болезненным, чтобы удержать всё внутри. — Ты красивая, очень красивая и бесподобная! — произнесла она вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Намного красивее меня. И, наверное, лучше меня во всём. Сказав это, она отошла от большого портрета и медленно двинулась дальше вдоль стены. Взгляд вдруг зацепился за две небольшие картинки, висевшие рядом. На них были изображены дети — светловолосый мальчишка и рыжая девочка. Она застыла и почувствовала, как внутри что-то резко сжалось. Это были те самые дети, которых она видела во сне. Осознание пришло неожиданно и так сильно, что она инстинктивно сделала пару шагов назад. Её дыхание сбилось, а сердце заколотилось так быстро, будто она встретилась с чем-то потусторонним. Ей показалось, что она смотрит не на рисунки, а на призраков из собственной головы. Но, преодолев первый испуг, она всё же подошла ближе, чтобы прочитать подписи под этими двумя портретами. На аккуратных строчках были написаны слова — «Зефир и Наффинк. Мои дети.» Элия словно окаменела, а затем резко выдохнула. — Что это за чертовщина во имя Семерых… — вырвалось у неё. Она уже не сдерживала эмоций. — Кто вы такие?! Почему он вас нарисовал? Кто эти дети для него?! И почему я видела их во сне?! Она смотрела на портреты ещё секунду, но тревога только усиливалась. Всё, что она увидела в этой комнате, сбило её с толку. Не зная, что думать и что чувствовать, она резко развернулась и почти выбежала в коридор, громко захлопнув за собой дверь. Коридор встретил её тишиной, но эта тишина не приносила облегчения. Только ещё сильнее подчёркивала, что в покоях Иккинга она увидела то, что никак не могла объяснить. Вскоре, когда её сердце немного успокоилось, принцесса сидела в садах Красного Замка подле фонтана. Зимнее солнце едва пробивалось сквозь редкие облака, бросая тусклый свет на мраморные дорожки. Ветер с моря приносил лёгкий запах соли, слегка шевеля её тёмные кудри и тяжёлую ткань плаща. Она сидела тихо, пытаясь привести мысли в порядок после всего увиденного в его покоях. Недалеко от неё, под присмотром двух нянек, играл маленький принц Визерис — трёхлетний наследник Иккинга и его единоутробный младший брат. Иккинг лично выбрал этих нянек, чтобы ребёнок всегда был в безопасности. Мальчик громко смеялся, когда няньки щекотали его пёрышком, и его звонкий смех разносился по саду. Его глаза были ярко-фиалковыми, а серебристо-золотые волосы блестели даже под слабым зимним светом. Внешне он пошёл в мать, в валирийскую кровь, и это было видно в каждом его движении. Визерис, увлечённый игрой, побежал к фонтану, где вода тихо журчала, словно напевала бесконечную песню. Элия проводила его взглядом и почувствовала, как внутри снова поднимается горькая, но спокойная тоска. Она вновь представила себе, каким мог бы быть этот мир, если бы два года назад всё сложилось иначе. Если бы она и Иккинг поженились. Если бы он хоть раз посмотрел на неё не глазами друга, а глазами мужа, который любит, а не просто заботится. Элия закрыла глаза, и в воображении возник другой мир — простой, но тёплый. Она представила крепость у моря, ветер с которого несёт запах соли и хвои. Представила Иккинга в обычной одежде, сидящего у очага с ребёнком на коленях. Ей казалось, она даже слышит их смех: их собственный мальчик зовёт её «мама», а его — «папа». Иккинг поднимает голову, поворачивается к ней, улыбаясь той спокойной, уверенной улыбкой, которую она знала с детства, и говорит что-то простое, что-то тёплое, обращённое только к ней. И в этот момент реальность и мечта смешались так сильно, что ей понадобилось несколько секунд, чтобы снова открыть глаза и вернуться в холодный зимний сад, где всё шло своим чередом — и уже без неё в той роли, о которой она когда-то мечтала. Визерис тем временем бегал по саду, размахивая палкой, будто настоящим мечом. Его голос звенел на весь двор. — Я дракон! — кричал он, подпрыгивая и размахивая руками. Одна из нянек, Роза, поспешила к нему ближе, стараясь уследить за каждым его движением. — Осторожно, маленький принц, — сказала она мягко. — Сначала нужно научиться летать, прежде чем сражаться. Мальчик остановился на секунду. — Старший брат научит меня. — повернулся к ней и уверенно заявил. — Он обещал! Я буду летать на драконе! Элия услышала эти слова и вздохнула. В них было столько детской веры и простоты, что это не могло не тронуть. — Он научит, — тихо сказала она, глядя на мальчика. — Он всегда держит обещания. Визерис, довольный ответом, снова побежал по саду, махая руками, как крыльями, и изображая полёт. — Элия! Смотри, я лечу! — крикнул он, разогнавшись и подпрыгнув с раскинутыми руками. Она улыбнулась ему — тепло, без тени тех мыслей, что мучили её в последние недели. — Молодец, мой принц, — ответила она, наблюдая, как он снова бежит, забыв обо всём на свете. Элия какое-то время просто смотрела, как Визерис бегает по саду, не чувствуя холода и не замечая ничего, кроме собственной игры. Он кружился, подпрыгивал, изображал драконьи рыки и падал в снег, смеясь так искренне, что даже няньки не могли сдержать улыбок. Эта картина немного успокаивала её, вытесняя мрачные мысли, что она приобрела после визита комнаты Иккинга. Но спокойствие длилось недолго. Она отвела взгляд в сторону, туда, где между деревьями виднелась аллея, ведущая к тренировочному двору. И несколько мгновений просто смотрела на то как вереница рыцарей идёт к тренировочному полю. Визерис уже строил снежную крепость и гордо объявлял, что она «драконья цитадель». — Элия! — позвал мальчик. — Хочешь быть королевой драконов в моей крепости? Она повернулась и улыбнулась. — Конечно, хочу, — ответила она, подходя ближе и присаживаясь рядом. — Но если я королева, то кто будешь ты? Визерис подумал ровно секунду, после чего объявил: — Я буду королём! Или… нет. Я буду драконом! — Это звучит куда лучше, — сказала она, поправляя его плащ, который съехал набок. Мальчик снова убежал, погрузившись в игру, а Элия осталась сидеть рядом с крепостью из снега, машинально разглаживая складку на перчатке. Мысли снова возвращались к портретам в его комнате. К тем детям из её сна и из картины. К той прекрасной девушке. К неизвестным людям изображённых на картинках. Все эти картины казались ей частью одного большого пазла, которые стоило только собрать.  Она долго смотрела перед собой, пока мысли невольно складывались в цепочку. Раньше, на Драконьем Камне, этих рисунков не было — она бы точно заметила такие детали. Значит, он нарисовал их уже после того, как стал королём. А когда стал королём то исчез на три года. За эти три года он вырастил драконов, изучал Старую Валирию и другие дальние берега мира. А может быть он ещё чем-то занялся помимо драконов и потерянных наук. Возможно он за это время нашёл себе жену, создал семью, завёл новых друзей и стал частью другой жизни — это могло объяснить многое. Объяснить, откуда появились эти картины, почему он так бережно сохранял их, будто они значили для него гораздо больше, чем обычные воспоминания. Если так, то почему его жены и детей нет здесь, рядом? Неужели… они умерли? Возможно, потеряв их, он и вернулся в Вестерос, пытаясь убежать от собственной боли. Эта мысль ударила её. Она даже выпрямилась, словно от резкого толчка. Ветер снова налетел со стороны моря, заставив листья дрогнуть, а края её плаща слегка распахнуться. Снег тихо посыпался с ветвей, будто подчёркивая её внутреннее состояние — спокойное снаружи, но путаное внутри. Элия на секунду закрыла глаза и позволила себе сказать вслух то, о чём думала последние минуты: — Может быть, всё было именно так… Возможно. Наступила темнота, и в Красном Замке уже зажгли факелы. Элия ужинала вместе с сиром Барристаном и леди Эшарой, пока сир Освелл Уэнт нёс службу у покоев маленького принца Визериса. Мальчика после ужина уложили спать, и теперь в зале стало тише, спокойнее, почти уютно. На стол подали жареного карася, немного овощей, свежий хлеб и кувшин вина. Блюда были простыми, без роскоши и излишества, но приготовлено всё было вкусно, настолько, что даже простота еды казалась уместной после долгого дня. — Еда сегодня скромная, — сказала Элия с лёгкой улыбкой, бережно отламывая кусочек хлеба. — Но очень вкусная. — Скромная пища полезна для желудка, принцесса, — ответил сир Барристан, вытирая руки салфеткой. — Нам, гвардейцам, роскошная еда скорее принесла бы вред, чем пользу. — Нам, дамам, тоже не стоит есть слишком жирное, — заметила Эшара, чуть наклонив голову. — Вредит фигуре. Трое тихо рассмеялись, и короткий момент лёгкости немного разрядил атмосферу. — В этом есть правда, — согласилась Элия и поставила чашу на стол. Сир Барристан вскоре увлёкся беседой с Эшарой. Они обсуждали что-то спокойное — вероятно, недавние тренировки или слухи о турнире — и наблюдать за их разговором было приятно. Элия иногда кивала или произносила короткую фразу, но в основном сидела молча, почти не притрагиваясь к вину. Она старалась сохранять вежливость, однако её взгляд время от времени уходил в сторону, а мысли снова возвращались к тому, что она увидела ранее в покоях Иккинга. Её задумчивость не осталась незамеченной. Барристан Смелый, как и подобает настоящему рыцарю, не перебивал её и не давил расспросами, но всё же смотрел на неё внимательнее обычного. В какой-то момент он положил нож на стол, слегка наклонился. — Принцесса, вы сегодня непривычно тихи. Всё ли у вас в порядке? Элия подняла взгляд на сирa Барристана, пытаясь скрыть усталость, но это у неё выходило плохо. — Всё хорошо, сир Барристан. — произнесла она мягко, будто стараясь убедить не его, а себя. — Простите, принцесса, — ответил он спокойно, — но вы лжёте слишком вежливо, чтобы это выглядело правдой. Элия чуть усмехнулась и отпила глоток вина, словно давая себе секунду собраться. — Вы стали слишком проницательны. — сказала она с тихой иронией. — Хотя раньше этим не отличались. Как вы поняли, что я о чём-то думаю? Барристан не сразу ответил, будто выбирал слова. — Я служу королю, вокруг которого постоянно кружат вруны, льстецы, лицемеры, воры, заговорщики, интриганы и… Паук. — произнёс он, немного снижая голос. Элия сразу поняла, кого он имел в виду. Весь двор говорил о лорде Варисе. Мастера над Шептунами никто искренне не любил, даже сам король Иккинг относился к нему с осторожной неприязнью, но всё равно пользовался его умением добывать информацию. Это было слишком полезно, чтобы выбросить из рук. Эшара, сидевшая по другую сторону стола, задумчиво посмотрела на Барристана. — Почему же король не отослал его, если так ненавидит? — спросила она искренне. Этот вопрос давно витал в воздухе, но вслух его почти не задавали. Барристан слегка кивнул, будто сам вспоминая недавний разговор. — Я задавал Его Величеству тот же вопрос, леди Эшара. Он ответил мне и моим названным братьям, что умения Вариса слишком полезны в управлении государством. И что отпускать его — опасно. Этот человек знает слишком много тайн Вестероса. Эшара задумалась, откинувшись на спинку стула. — Но он мог бы взять его под стражу, — произнесла она после короткой паузы. — Допросить, узнать, как он всё это добывает… а потом решить, что с ним делать. Любой правитель бы так сделал. Даже говорили, что король однажды ударил его за какие-то слова. — Любой, но только не он, моя леди, — ответил Барристан, отпив немного вина. Он говорил спокойнее, чем раньше, будто размышлял вслух. — Его Величество человек с большим сердцем. Он слишком сострадателен и добр, чтобы по-настоящему ненавидеть Вариса. Если уж быть честным, то королю его попросту… жаль. Элия приподняла бровь, но не перебила. Барристан продолжил, чуть тише: — Если слухи верны, то Варис когда-то был рабом в Лисе. Потом его продали в Пентосе. А кто-то… сделал из него евнуха. Он сбежал и выживал как мог. Жизнь у него была тяжёлой, и Его Величество это понимает. Может быть, поэтому он и не хочет ломать его окончательно, даже если не доверяет. Эшара посмотрела на него внимательнее, а Барристан покачал головой. — Конечно, король не любит, что Варис ходит в шелках, что у него припудренное лицо, что он говорит, как девчонка. Всё это раздражает Его Величество, и раздражало бы любого мужчину на его месте. Но если бы Варис действительно хотел сблизиться с ним, он мог бы. Он мог бы одеваться проще, вести себя как нормальный человек, не строить из себя невесть кого. Он поставил кубок на стол. — Слава богам, он хотя бы перестал говорить при короле этим мерзким, тянущимся голосом. Его Величество терпеть его не мог. И всё же… — Барристан чуть пожал плечами. — Король говорит, что ум Вариса нужен ему куда больше, чем его манеры мучают слух. Вот такая странная дружба без дружбы. — Сир Барристан… вы ведь давно знаете Его Величество. — И вас тоже знаю. Что вас беспокоит, принцесса? — Скажите… вы знаете, кого он рисует? Барристан замер. Его рука, державшая кубок, на мгновение застыла. — Я не знаю ничего об этом, — сказал он спокойно. — А что в этом такого? Он всегда что-то рисует. Элия не отвела взгляда. — Я просто захотела узнать кем они являются для него. Они подписаны и у них есть имена. Барристан кивнул, откинулся немного на спинку стула. — Ничего не могу вам ответить. Элия глубоко вздохнула. — Одна из картин подписана им как его жена. — Жена? — удивилась Эшара, как и Барристан. — Её зовут Астрид «Бесстрашная» из клана Хофферсон. Вам известно это имя? — Нет, я если честно вообще не знал про такое имя пока он не назвал так канал в Дорне. — А что за имя? — Астрид. — Хм... — подумала Эшара, — красиво звучит. Что оно означает? — Красота Богов. — ответила Астрид с того света. — Астрид, что ты тут забыла? — спрашивает Забияка, появляясь откуда-то сбоку. — Зачем тебе этот диалог между этими тремя, когда там на Кабаньей Яме Рейлла избивает Эйриса. Я научила его новым приёмам рукопашного боя. — Я устала смотреть на это. хочу посмотреть на это. — бурчит Астрид скрестив руки на груди. — Ладно. — сказала на прощание Забияка и ушла. — Не знаю, — подтвердил Барристан. — Никогда не слышал раньше. — У него также… были дети от неё. — произнесла Элия. — Светловолосый мальчик и рыжая девочка. Барристан посмотрел на неё недоумевая, прежде чем ответить. — Возможно, у него были бастарды от девушки, которую он тщательно скрывал от всех нас. Но… — Барристан сделал небольшую паузу, подбирая слова, — я сомневаюсь, что наш король стал бы кого-то прятать. Это вообще не похоже на него. Да и сам Он — человек целомудренный. Никогда не проявлял интереса к девушкам. Даже в бордели не ходил, как большинство мальчишек его возраста. Он приглушил голос, будто не хотел, чтобы их подслушали даже стены. — Я служу ему с самого рождения. И за все эти годы заметил кое-что… странное. Не опасное, не тревожное, просто необычное. — рыцарь немного наклонился вперёд. — Когда-то он сшил себе куклу дракона. Маленькую, аккуратную. И эта кукла слишком уж была похожа на Беззубика. Слишком узнаваемая морда, если вы понимаете, о чём я. Элия с Эшарой переглянулись, но Барристан продолжил: — Но самое забавное знаете, что? — Что? — поинтересовалась Эшара. — Куклу тоже звали Беззубик. — сказал Барристан. Элия нахмурилась, пытаясь понять смысл услышанного. — Интересно… — тихо произнесла она, больше думая вслух, чем отвечая собеседнице. — Это ещё не всё, — продолжил сир Барристан, чуть приподняв бровь. — Раньше, когда мы гуляли по городу, он часто рассказывал детям сказки про остров Олух и про Беззубика с Иккингом. В этих историях Иккинг был сыном могучего вождя, а Беззубик — его драконом другом. Драконы и викинги там враждовали, постоянно воевали друг с другом, пока однажды Иккинг не подстрелил Беззубика. Вместо того чтобы добить его, как от него ждали, он подружился с ним, и вместе они победили злобную королеву драконов, которую он называл Красной Смертью. После этого, по его словам, они доказали всем, что драконы — не враги, а союзники людей. Барристан сделал небольшой глоток вина и продолжил. — В конце сказки всё было хорошо. Они жили счастливо, пока, как он говорил, не появился сильный враг, который их разделил. Им пришлось расстаться, каждый пошёл своим путём. Иккинг и Беззубик завели свои семьи, жили отдельно друг от друга, но всегда скучали и вспоминали те дни, когда были вместе. Детям это очень нравилось, они каждый раз просили продолжение, но он всегда заканчивал именно так. — Что-то, по-моему, — задумчиво произнесла Элия, — здесь не так. Как звали его отца? Ну… отца того Иккинга из сказки. Сир Барристан нахмурился, откинулся чуть назад и на секунду прикрыл глаза, пытаясь вспомнить точные слова. Видно было, что он действительно перебирает в голове детали, а не просто отмахивается. Несколько мгновений он молчал, затем тихо сказал: — Если я правильно помню… он называл его Стоиком Обширным. Кажется, так. Стоик Обширный, — повторил сир Барристан с лёгкой усмешкой. — Он ещё и внешность его описывал. До сих пор помню. Огромный, высокий, мускулистый, и даже говорил, что у того был небольшой лишний вес. Рыжие волосы, зелёные глаза, густая борода — самая большая, что только можно представить. Одет всегда в кольчугу и меховой плащ. Элия не сразу нашла, что сказать. Она сидела неподвижно, пытаясь переварить услышанное. «Стоик Обширный» — имя, которое она видела под одним из рисунков в комнате Иккинга. И описание совпадало почти полностью. — Вы уверены? — спросила она тихо, будто боялась услышать подтверждение. — Да, я полностью уверен, — кивнул Барристан. — Он часто упоминал этого Стоика. А ещё говорил о втором отце — по имени Плевака. И о матери, Валке. Элия опустила взгляд. Внутри всё болезненно сжалось, как будто кто-то неожиданно сорвал покрывало с правды, к которой она ещё не была готова. Всё стало яснее, чем раньше… и в то же время совсем не понятно. — Значит… — начала она, но не смогла продолжить. Эшара посмотрела на неё внимательнее. — У вас всё хорошо? — спросила она мягко. — Да, всё хорошо, — ответила Элия слишком быстро. — Просто задумалась. А жена того Иккинга из сказки… вам известно, кто она? — Нет, принцесса, — покачал головой Барристан. — Он никогда не называл её имени. Но я помню, что в сказке он очень любил её. За столом повисла тишина. Они слушали, как ветер снаружи шуршит по камню и подвывает в углах оконных рам. Еда давно остыла, никто уже не прикасался к тарелкам. — Спасибо вам, сир Барристан, и вам, леди Эшара, за компанию, — наконец сказала Элия. — Но мне нужно идти. Оставлю вас двоих. — Благодарю, принцесса Элия, — ответил Барристан, вставая. — И я благодарю, — добавила Эшара с лёгким поклоном. Элия поднялась и вышла из зала.

***

Миэрин — один из гискарских рабовладельческих городов, расположенный в заливе Работорговцев. Он считается наследником древней империи Старого Гиса и по сей день использует гискарскую гарпию как главный символ. Город стоит на северо-восточном побережье, в устье реки Скахазадхан, и занимает стратегическое положение среди земель, которые тянутся на запад вплоть до Лхазара. К этим землям относятся обработанные поля, колодцы и холмы песчаниковых гряд, доходящих до высот Юнкая. Чтобы попасть из Миэрина в Лхазар, путникам приходится пересекать Кхизайский перевал, а связь с Юнкаем и Астапором обеспечивается старой прибрежной дорогой. Миэрин является самым крупным и влиятельным городом всего залива Работорговцев, сопоставимым по площади сразу с Астапором и Юнкаем вместе. Город построен из кирпича, но, в отличие от одноцветных соседей, миэринские кирпичи разноцветные — красные, жёлтые, синие, зелёные и оранжевые, что придаёт улицам пёстрый и узнаваемый вид. Городские стены значительно толще, чем в Астапоре, лучше сохранились, чем в Юнкае, и при этом выше, чем в обоих городах. Северная стена тянется вдоль русла реки, а западная выходит прямо к заливу. Речная стена несколько выше остальных, что усиливает оборону. Крепкие ворота и бронзовые гарпии с раскрытыми пастями, через которые можно обрушить на врагов кипящее масло, делают Миэрин почти неприступным. Знать Миэрина живёт в ступенчатых пирамидах, возвышающихся над городом. Центральным сооружением является Великая пирамида, достигающая примерно восьмисот футов в высоту и стоящая на главной площади. В городе есть около двух десятков пирамид поменьше, но ни одна не приближается по масштабу к Великой. На её вершине расположена массивная бронзовая гарпия, служащая символом власти. Каждая пирамида окрашена в цвета дома, которому принадлежит, а на её террасах выращивают ночные цветы, лимоны и хурму. Эти растения создают контраст с плотной застройкой нижних районов. Между пирамидами располагаются бедные кварталы, где узкие кривые переулки переплетаются с более широкими кирпичными улицами. Здесь находятся храмы, зернохранилища, небольшие домики, ремесленные дворы, бани, сады, фонтаны и многочисленные бойцовые ямы. Среди них особенно известны Яма Дазнака, Яма Грацца и Золотая яма. Храм Благодати считается главным религиозным зданием города, а на площади Очищения стоит огромная статуя гарпии. В городе работают разные рынки, среди которых особенно выделяется рынок специй, возле которого расположен трактир «Пурпурный Лотос». На территории западных ворот расположен ещё один крупный рынок. На площади перед ним находится древняя Миэринская рабовладельческая биржа и торговая галерея, обращённая на юг. Рядом стоит обветренная бронзовая статуя Делателя Цепей, а неподалёку от неё расположен устрашающий монумент, который Великие Господа называют Шпилем Черепов. Одним из знаковых объектов является и Лабиринт Маздана — сложная сеть проходов, о которой ходит множество историй. Нечистоты города сбрасываются в Скахазадхан через широкие кирпичные трубы. Эти трубы закрываются железными заслонками, но часть из них со временем проржавела. По этой причине жители Миэрина избегают пить воду из реки и используют глубокие колодцы, считая их более чистым и безопасным источником. Жаркое солнце Миэрина висело высоко над Гискарскими землями и безжалостно палило по камням. Жар поднимался от земли, превращая пыль в светящийся туман, а изображения гарпий, стоявших почти на каждом углу, казались золотыми от отражённого света. На фоне этого яркого, слепящего горизонта в город входил отряд, двигавшийся медленно и уверенно. Во главе отряда ехал один мужчина, выделяющийся среди всех своей фигурой. Он был очень высоким, широкоплечим и крепким, словно вырубленным из тёмного камня. Это был Драго Блудвист. Он сидел на тяжёлом боевом коне, который уверенно ступал по мощёным плитам центральной улицы. Каждый удар копыт отдавался глухим эхом, казалось, доходящим до самых стен пирамид. Толпы горожан собрались вдоль дороги, кричали, поднимали руки и бросали в воздух лепестки, выражая благодарность и надежду. Воины Блудвиста несли чёрные полотнища с изображением драконьей пасти, из которой вырывались языки пепла, и это знамя стало символом их недавней победы. Солдаты шли сзади, кто-то смеялся, кто-то пел, многие поднимали оружие, празднуя спасение города. — Драго! Драго! Драго! — скандировали они громко, словно желая, чтобы их голос услышали все дома и все пирамиды Миэрина. Город был спасён. Дотракийская орда лежала в песках за городскими стенами, рассечённая, сожжённая и разогнанная. Те, кто выжил, бежали обратно в степь, оставив Миэрин в относительной безопасности. Но сам Драго Блудвист, несмотря на победу, не выражал ни радости, ни гордости. Он продолжал ехать вперёд, не обращая внимания на толпу, будто шум вокруг не имел к нему никакого отношения. Для жителей он мог быть спасителем, человеком, который отодвинул смерть от их порога, но он сам не испытывал к ним особого тёплого чувства. Их жизнь или смерть мало что значили для него. Драго было безразлично почти всё, что происходило вокруг. Он давно перестал видеть в этом мире хоть что-то ценное и не питал иллюзий ни о людях, ни о судьбе. Его новая жизнь началась в Лисе, где он переродился в теле красивого валирийского мальчика в доме богатого аристократа. Однако всё рухнуло в один момент, когда выяснилось, что его дядя, не обладая ни умом, ни сдержанностью, проиграл состояние в долгах. Дом распался, имущество распродали, а самого ребёнка пленили как раба. Его заставили работать слугой и намекали, что позже его могут продать в бордель, если он окажется достаточно “полезным”. Со временем Драго возненавидел Лис целиком — улицы, людей, сам воздух этого города. Ему казалось, что ненависть прилипла к коже и уже никогда не отойдёт. Он пытался бороться и несколько раз сбегал, надеясь хотя бы раз вырваться из-под контроля. Но каждый побег заканчивался для него всё хуже. Первый раз его жестоко избили и вернули обратно. Второй раз высекли и не кормили почти две недели, пока он не перестал сопротивляться. Третий побег стал самым тяжёлым — ему отрубили левую руку и бросили умирать в море, решив, что ребёнок всё равно не выживет. Он должен был погибнуть, и все вокруг были уверены, что именно так и будет. Но Драго, даже в свои семь лет, обладал слишком упрямым и жёстким характером, чтобы умереть просто так. Потеря руки лишь усилила в нём какую-то холодную решимость. Он выбрался на берег, нашёл способ укрыться и сумел самостоятельно остановить кровь и вылечить рану, насколько мог. Несколько дней он приходил в себя, набирался сил и обдумывал, что делать дальше. Когда он восстановил силы настолько, чтобы снова двигаться, он составил план побега. Он хотел вырваться окончательно и при этом помочь нескольким людям, которые относились к нему терпеливо, несмотря на то что он сам нередко отвечал ненавистью. В одну из ночей Драго пробрался в город по канализационным трубам, которые вёл в сторону квартала развлечений. Так он вернулся в «Сладкую девочку» — бордель, где провёл самые тяжёлые дни своей короткой жизни. Войдя в одну из комнат, он увидел, как один из местных торговцев, толстый и потный мужчина, прижимал к постели Шайну. Девочка всегда относилась к нему с добротой, приносила еду украдкой, когда хозяин заставлял его голодать, и никогда не говорила лишнего. Сейчас она беспомощно пыталась оттолкнуть нападавшего, но её тело дрожало от страха, а сил сопротивляться почти не было. Драго без лишнего шума приблизился к мужчине. Он двигался уверенно и быстро, не позволяя себе ни сомнений, ни колебаний. Одним точным движением он перерезал горло торговцу, стараясь не смотреть ему в глаза, чтобы не задерживать внимание на лишних эмоциях. Тело мужчины свалилось вперёд и застыло на полу, раздавив часть одеяла и разлив кровь по камням. Шайна сначала не поняла, что произошло, но, когда увидела его лицо, бросилась к нему и обняла, всхлипывая и дрожа от облегчения. — Ты… ты жив… — только и смогла она прошептать, уцепившись за него из последних сил. Она была полностью обнажена, как и он сам, и Драго чувствовал себя неловко, хотя в его прежней жизни он не сталкивался с такими ситуациями. Но в этот момент что-то внутри заставило его обнять её в ответ. Он держал её за плечи и пытался успокоить, пока её дыхание постепенно не выровнялось. Шайна прижималась к нему, словно боялась, что он исчезнет, если она отпустит хотя бы на секунду. Когда она немного пришла в себя, он отстранился и коротко сказал: — Спрячься. Быстро. Девочка кивнула и послушно скрылась в тёмном углу за ширмой. Драго же знал, что его работа на этом не закончена. Он не собирался просто уходить. Его охватило твёрдое, холодное желание закончить всё, что он начал, и наказать всех, кто был причастен к его мучениям. Поэтому он вышел в коридор и направился дальше, готовый сделать следующее, что считал необходимым. Покинув комнату, он вышел в общий зал и осмотрелся. Многие узнали его сразу и по лицам было видно, что никто не ожидал увидеть его живым. Стражники, которые когда-то отрубили ему руку, переглянулись и решили, что теперь должны закончить начатое. Но их планы рассыпались в тот же миг, как только в двери ворвалась стая голодных уличных собак. Животные, обезумевшие от запаха крови, заполнили бордель, заставив всех в панике броситься в разные стороны. Вскоре псы набросились на стражников, гостей и женщин, не разбирая, кто есть, кто. Эти собаки были не случайностью. Драго понимал, что управляет ими, хотя до конца не осознавал, как именно работает его способность. Позже он выяснил что он оказался варгом и мог воздействовать на животных, направляя их ярость туда, куда хотел. Эта сила проявилась, когда он скитался по улицам в поисках еды, но только сейчас он осознал её весь масштаб. Его ненависть и ярость давали ему возможность держать под контролем сразу несколько десятков зверей. В ту ночь он довёл своё дело до конца. Хозяина борделя он нашёл в подвале, связал и поджёг вместе с самим зданием, наблюдая, как огонь пожирает всё, что осталось от места его унижения. Тех стражников, кто ещё дышал, он отдал собакам, чтобы они завершили расправу. Женщин, державшихся за счёт рабства и торговли телом, он освободил, но тем, кто активно участвовал в его мучениях, дал умереть — быстро и без лишних слов. Тех же, кто не причинял ему вреда, а особенно Шайну, он забрал с собой, решив, что они отправятся вместе в длинный путь, где каждый будет сам отвечать за свою жизнь. Они долго странствовали по Эссосу, двигаясь от города к городу и стараясь избегать тех мест, где могли узнать прошлое Драго и вновь вернуть в рабство. Первой крупной остановкой стал Волантис. Город оказался шумным, переполненным людьми и возможностями, и именно здесь он нашёл для себя заработок в роли малолетнего наёмного убийцы. Работа была очень опасной, но позволяла поддерживать их маленькую группу и давала ему то, что было нужно — деньги и возможность держаться в стороне от рабовладельцев. За пару лет он стал известен среди тех, кто нанимал людей в тени, и постепенно укрепил свою репутацию. Когда ему исполнилось двенадцать, Драго присоединился к Младшим сыновьям. Изначально его приняли без уважения, посмеиваясь над его возрастом, прошлым и отсутствующей рукой. Многие в отряде считали его лёгкой добычей, мальчишкой, которого можно использовать и который долго не протянет. Однако насмешки быстро закончились. Несмотря на возраст, Драго был выше и сильнее многих взрослых мужчин. Кроме того, он умел сражаться, используя только одну руку, и обучался с упрямством, которое удивляло даже ветеранов. Конфликты были неизбежны. Нескольких он покалечил — кому-то выбил глаз, кому-то проломил нос, а одного оставил без половины лица. Ещё двоих убил, защищаясь, когда те решили напасть на него втроём. После этого смеяться над ним перестали, а командиры начали внимательно наблюдать за его ростом. Он показывал дисциплину, не боялся выполнять грязную работу и всегда доводил задание до конца. Всё это постепенно меняло отношение к нему. К пятнадцати годам он заслужил уважение и получил собственный небольшой отряд. Он командовал им уверенно, без лишней жестокости, но жёстко и требовательно. Люди под его руководством знали, что он не отступит и не бросит их, и за это шли за ним охотно. Драго понимал войну, умел предугадывать действия противника и не боялся принимать рискованные решения, когда они были оправданы. Так он впервые почувствовал, что перестал быть преследуемым ребёнком и стал тем, кем является. Искусным военачальником. К семнадцати годам Драго добился того, чего от него никто не ожидал. Он стал командиром Золотых Мечей — должность, которую обычно получали взрослые, опытные воины, служившие годами. Его взяли не из жалости, а из-за эффективности, хладнокровия и умения держать людей под контролем. Драго действовал чётко, быстро и почти никогда не ошибался. Но сколько бы власти ему ни давала эта должность, её было недостаточно. Жизнь наёмника тяготила его. Ему наскучили постоянные войны за чужие деньги, приказы, которые он вынужден был выполнять, и чужие цели, которые ему были безразличны. Он хотел большего — власти, влияния и возможности самому решать, куда идти и что делать. Драго хотел быть хозяином, а не инструментом в руках других. И, главное, он всё ещё помнил о том мальчишке с Олуха, которому дал внутреннюю клятву однажды отомстить. Мысли о прошлом толкнули его к действию. Он понимал, что внутри наёмнической компании ему не дадут подняться выше, а любое неповиновение быстро обернётся против него. Поэтому, собрав вокруг себя тех, кто был ему верен — ветеранов, молодёжь, несколько бывших рабов и тех, кому он когда-то спас жизнь — он покинул Золотых Мечей. Решение далось легко: Драго давно видел в них лишь временную ступень. Их путь лежал в Залив Работорговцев — место, где его жизнь однажды рухнула и где, как он считал, начнётся новый этап. Он выбрал именно это направление не только ради мести, но и потому, что понимал: Залив — идеальное место для формирования собственной силы. Там всегда было достаточно врагов, золота, людей и возможностей, а хаос между городами позволял любому, у кого хватало ума и жестокости, создать своё влияние. Так он основал свою частную армию — небольшую, но преданную ему и постепенно растущую. Он вкладывал в неё всё, что умел, обучал людей, распределял обязанности и строил структуру так, чтобы каждый знал своё место. Для него это было не просто войско. Это был первый шаг к власти, которую он мечтал получить, и инструмент для тех целей, которые он собирался довести до конца. Но прежде чем начинать путь к власти, Драго сделал ещё два шага, которые навсегда изменили его возможности. Первым делом он отправился в Старую Валирию. Путешествие было опасным — многие корабли не доходили до проклятых берегов, и команда понимала риск, но последовала за ним. В глубине руин Драго столкнулся с огненным червем, который охранял один из древних проходов. Битва была тяжёлой, и ему пришлось использовать всё, что он знал о животных и своём варгском даре, чтобы найти слабость существа. В итоге он убил червя и снял с него плотную, огнестойкую кожу, которую позже сделал своим плащом. После Валирии он направился в Асшай, взяв с собой тех, кто уже подчинился его воле. Город встретил их мрачной тишиной, странной атмосферой и людьми, которые привыкли к теням больше, чем к свету. Именно там он впервые столкнулся с магией напрямую. Его интерес был не в таинствах ради самих таинств, а в силе, которую можно использовать. Он изучал всё, что смог найти: старые книги, обрывки ритуалов, методы воздействия на разум животных. Со временем он понял, что может усилить собственный варгский дар, направляя магию в концентрацию и контроль. Усвоив столько, сколько ему удалось, он решил больше не задерживаться в Асшае. Город был богат и плохо защищён, а в его окраинах хранились сундуки с золотом, редкими камнями и предметами, привезёнными издалека. С помощью своей силы и людей, которым он доверял, он ограбил часть купцов и несколько складов, избегая прямых столкновений и действуя быстро. Это золото позже стало основой его будущей армии — оружие, наёмники, обучение, снаряжение и первые укрепления. Теперь Драго было двадцать два года. За последние годы он прошёл долгий путь — от раба и наёмника до полководца, и именно сейчас он только что успешно защитил Миэрин от дотракийской орды. Многие из Великих Господ изначально не верили, что он способен остановить степняков. Они привыкли решать проблемы золотом и полагали, что проще откупиться, чем вступать в бой. Для них война была делом неприятным и опасным, и большинство считало, что сопротивление лишь разозлит дотракийцев ещё сильнее. Однако Драго был другого мнения. Он убеждал Великих Господ, что сдача лишь отсрочит разрушение города, а не спасёт его. Некоторым из них он всё же сумел доказать, что его план стоит риска. Твайгольска поддержала его первой: выделила золото, разрешила использовать часть городской армии и дала свободу действий. Для него это было важным шагом — он наконец мог применить свой опыт и идеи в полной мере. Собрав собственную армию и опираясь на поддержанную часть сил Миэрина, Драго разработал план. Он хорошо понимал слабые стороны дотракийцев: их самоуверенность, стремление к прямому бою и зависимость от скорости. Вместо открытой схватки он создавал ловушки, замедлял их продвижение и наносил удары там, где те меньше всего ожидали. Он использовал несколько машин, которые создал заранее — механизмы, позволяющие поджигать участки поля, менять направление ветра и блокировать пространство. Он заманил дотракийцев в область, заранее подготовленную им как огненная ловушка. Когда основная часть орды оказалась внутри, Драго дал сигнал. Поле вспыхнуло почти одновременно, и огонь окружил нападавших, лишив их возможности маневрировать. Те, кого огонь не взял сразу, были добиты его людьми, действовавшими с разных направлений. Оставшиеся дотракийцы, поняв, что столкнулись не с обычной городской стражей, а с врагом, который думает и действует на шаг впереди, отступили к степям, оставив Миэрин в покое. После победы страх перед ним стал почти осязаемым. Противники, которые вчера считали его никем, теперь избегали даже смотреть ему в глаза. Горожане же встретили его иначе. Когда он вернулся в Миэрин, улицы были заполнены людьми. Они кричали его имя, бросали лепестки и поднимали руки, встречая его как спасителя. Он был настоящим великаном — его рост достигал примерно двухсот двадцати пяти сантиметров, и это делало его выше любого из своих воинов. Телосложение у него было мощное: широкие плечи, выраженная мускулатура и движения, в которых чувствовалась сила. Несмотря на размеры, он оставался быстрым, и в бою мало кто мог сравниться с ним по скорости и реакции. Люди, стоявшие вдоль улиц, казались рядом с ним детьми, и он будто возвышался над ними, словно живая статуя возмездия. Когда он проходил мимо, толпа невольно отступала, освобождая ему дорогу. Из толпы раздавались голоса: — Герой! — Спаситель Миэрина! — Слава Драго Блудвисту! — Каратель дотракийцев! Он не отвечал. Не поднял головы, не кивнул и не остановился даже на секунду. Для него это была не награда и не подтверждение собственной силы — всего лишь закономерный итог того, как он выстроил свою стратегию и использовал данный ему шанс. В его сознании уже складывались новые шаги, новые направления, и он думал не о сегодняшнем празднике, а о том, что предстоит сделать дальше. Когда его войско остановилось у ворот дворца, сотни воинов подняли шум — они били копьями о землю, кричали, смеялись и праздновали победу. Драго остановился на несколько мгновений. Его плащ и доспехи, сделанные из огнестойкой кожи валирийского огненного червя, слегка колыхались под порывами ветра. Он оглянулся через плечо и быстро окинул взглядом своих людей. Они были уставшими после боя, грязными от пыли и копоти, но держались уверенно и с гордостью. Он мог бы сказать им несколько слов, поднять руку или обратиться к толпе, и воины встретили бы это оглушительным ревом. Но он промолчал. Драго понимал, что слишком ранняя эмоциональность только ослабит образ, который он создавал. Вместо этого он развернулся и направился в сторону дворца, оставив позади радость, смех и шум праздника, который устраивали в честь его победы. Для всех остальных этот вечер стал моментом торжества. Для него — лишь очередным шагом на пути к тому, что он давно задумал. Внутри дворца его шаги гулко разносились по длинным мраморным коридорам. Каждый шаг отдавался эхом, будто сам дворец пытался понять, кто вошёл — победитель или новый хозяин. Слуги, встречавшиеся по пути, склоняли головы и поспешно отводили взгляд. Никто не решался обратиться к нему даже с короткой фразой или жестом. Их страх был очевиден, и это было тем немногим, что Драго замечал, проходя мимо. Он ненадолго остановился у большого зеркала, стоявшего в одном из переходов. Отражение смотрело на него безучастно: лицо со старыми и свежими шрамами, тяжёлые доспехи, сиреневые глаза, в которых не осталось тепла, и длинные серебристые волосы, вплетённые в дреды вместе с бородой. Он едва заметно усмехнулся и произнёс вполголоса: — Герой… В слове слышалась не гордость, а ирония. Ему было ясно, что звание “героя” для других — лишь удобная оболочка. Он же видел внутри всё остальное: боль, опыт, расчёт. Дворец Миэрина был огромным и чужим. Его стены казались тяжёлыми, словно высеченными не из камня, а из застывшей пыли Эссоса. Эти стены веками видели и крики рабов, и праздники господ, и интриги тех, кто считал себя элитой. Теперь, когда Драго вернулся после битвы, даже воздух казался плотнее, будто испытывал его вес. Он вошёл в свои покои и медленно снял плащ из кожи огненного червя. Затем расстегнул тяжёлый пояс на берде и на плече и положил копьё вместе с рукой на пол. Металл ударился о мрамор с глухим, коротким звоном, напоминающим отзвук прошедшего боя. В дверях стояли двое слуг — они низко поклонились и так же молча скрылись, словно боялись, что одно лишнее движение вызовет его недовольство. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел прямо в глаза. И даже дыхание вокруг казалось приглушённым. Вскоре большая каменная ванна наполнилась горячей водой, пахнущей маслом и лёгкими травами, которые обычно использовали для отдыха после долгих походов. Драго медленно вошёл в неё, и вода едва заметно зашипела на его коже, обожжённой солнцем и недавним боем. Тело постепенно расслаблялось: плечи опустились, дыхание стало ровнее, а напряжённые мышцы немного смягчились. Но выражение его лица оставалось прежним — спокойным, тяжёлым и почти неподвижным. Он откинулся назад, погружаясь в горячую воду почти до подбородка. Пар поднимался вверх, скрывая часть комнаты, и сквозь этот пар он смотрел на потолок, будто что-то высматривал в нём. Мысли сами собой уводили его далеко отсюда — туда, где за узким морем лежал Вестерос. Этот образ возвращался к нему всё чаще, будто становился чем-то неизбежным. — Железный Трон, — произнёс он почти шёпотом, как будто проверял, как звучат эти слова в пустой комнате. — Трон, который Эйгон Завоеватель создал из мечей своих поверженных врагов. Символ власти над целым континентом. Символ страха перед драконами. Он читал и слышал о нём достаточно, чтобы представлять каждую деталь. В воображении он видел неровные клинки, острые края, металлический блеск. И видел силу, которую этот трон олицетворял для любого, кто на него садился. Но сейчас, во внутреннем взгляде, на нём сидел молодой король и этот мальчишка владел тем, что, по мнению Драго, принадлежало ему по праву силы. Вода в ванне слегка колыхалась, отражая пар и тусклый свет факелов. Драго смотрел в неё так, будто видел не своё отражение, а тени прошлого. Он вспоминал время, когда был правителем собственной Империи. Когда армии врагов падали под его натиском, города склонялись без сопротивления, а целые народы переходили под его власть. Мир, который он знал тогда, принадлежал ему. Небо принадлежало его драконам, а страх перед его именем был законом. Но всё это рухнуло. Его Империя пала, когда появился тот, кто сумел разрушить всё, что он построил. — Мальчишка с Олуха… — произнёс он глухо, голос прозвучал как сдержанный рык. Лицо Драго исказилось в хищной, неприятной улыбке. — Если Вестерос стал твоим новым домом, мальчишка… я уничтожу его. Я уничтожу, заберу, порабощу. Я убью тебя и всех, кого ты любишь. Он поднялся из воды, и капли медленно стекали по его телу. Он вытерся грубой тканью, после чего надел кожаный жилет и тёмные боевые штаны, закрепив их ремнями по бокам. Его железная рука тихо заскрипела, когда он застёгивал пояс, и этот звук напоминал ему металлическую цепь, натянутую до предела. Покинув купальню, он прошёл в главный зал своих покоев. Там его уже ждал один из капитанов. Увидев Драго, воин немедленно опустился на одно колено, стараясь держаться уверенно, хотя в голосе всё равно чувствовалось напряжение. — Господин Драго, — сказал капитан, поднимая голову лишь на мгновение. — Мудрые Господа Миэрина решили устроить праздник в вашу честь. Сегодня на арене будут бои. Лучшие гладиаторы уже готовятся и ждут возможности выступить в честь вашей победы. — Хорошо. — это всё что он сказал ему. Ночью в Миэрине температура почти не отличалась от дневной. Воздух оставался плотным, жарким и тяжелым, и казалось, что каменные стены сами по себе излучают тепло, накопленное за весь день. Свободные люди города были пропитаны запахом пота и пряной пыли, которая постоянно висела в воздухе. Рабы пахли кровью, грязью и собственными испражнениями — это было частью той жизни, в которой им не давали времени даже помыться. Богатые же жители Миэрина старались скрыть свою вонь сладкими духами и водой с ароматами, но эти запахи только раздражали Драго ещё сильнее. Добрые Господа раздражали его по-настоящему. Их манера говорить, двигаться, смотреть на людей, которые “ниже” их, вызывала у него устойчивое отвращение. Они не были воинами. Большинство из них предпочитало платить дань врагу, лишь бы избежать реального столкновения. Драго презирал такую натуру. Он не уважал тех, кто не способен держать меч и защищать собственный дом. Работорговля вызывала у него особое отвращение, и даже в прошлой жизни он никогда не занимался этим, несмотря на то что был очень жестоким правителем. Он мог запросто уничтожать армии, разрушать города, но превращать людей в товар, евнухов, шлюх — этого он не делал никогда. В Миэрине же это считалось нормой, почти частью культуры, и это лишь укрепляло его желание однажды изменить всё вокруг или уничтожить тех, кто мешает. Он смотрел на этот город и видел не величие, а слабость — слабость, которая ждёт лишь того момента, когда кто-то сильный придёт и заберёт у них всё. В честь победы над дотракийцами в Великой арене Дазнака были устроены гладиаторские бои. Это было обычной практикой для Миэрина: любой повод для праздника превращался в зрелище, и Великие Господа стремились показать свой «великодушный» характер через такие выступления. Арена Дазнака считалась самой большой и известной бойцовой ямой города, настоящим амфитеатром, рассчитанным на тридцать тысяч зрителей. Она была построена таким образом, чтобы каждый, кто входил внутрь, чувствовал величие города и силу его традиций. Вход в арену проходил через ворота Судьбы — массивные двери, оформленные двумя бронзовыми статуями сражающихся воинов. Их фигуры образовывали проход, ведущий к краю огромной кирпичной чаши. Внутри чаши располагались ряды разноцветных скамеек, которые поднимались вверх ярусами. Ближе всего к арене находились места, выкрашенные в красный и оранжевый цвета: здесь сидели семьи Великих Господ и их ближайшие союзники. Следующие ряды — жёлтые, белые, зелёные и синие — предназначались для менее знатных горожан. Самые верхние и дальние места были выкрашены в фиолетовый и чёрный цвета и предназначались для простого народа и вольноотпущенников. Такое разделение подчёркивало строгую социальную структуру Мьерина и показывало, кому здесь позволено быть ближе к зрелищу. Сама арена была засыпана красным песком. Это не только создавало эффектный вид, но и скрывало кровь, которая проливалась здесь в огромных количествах. Гладиаторы, рабы, преступники и наёмники часто погибали прямо на глазах толпы, и красный песок делал всё это частью обычной картины. Под трибунами находилось множество служебных помещений. Там держали животных, которых выпускали на арену во время боёв, а также гладиаторов, ожидавших своего выхода. Рядом располагались оружейные комнаты, где бойцы получали доспехи и оружие, и комнаты врачей, которые помогали выжившим после тяжёлых схваток. Там же находились повара, обслуживающие прислугу и стражников, и женщины, которых приводили для того, чтобы «обслуживать» гладиаторов до и после боёв. Ещё дальше размещались помещения, где работали уборщики тел — люди, которые при помощи цепей и крюков вытаскивали трупы с арены, когда зрелище подходило к концу. Всё это создавало единый механизм, который работал почти каждый день, и сегодня, когда в арене собирались праздновать победу Драго Блудвиста, механизм готовили особенно тщательно. Сотни факелов освещали красный песок арены, делая его похожим на густое, тягучее море. Толпа заполняла каждый ряд, ревела, свистела, пела и била в барабаны, требуя зрелища и крови. Страх, азарт и нетерпение перемешивались в одном гуле, который накрывал арену, будто огромная волна. Люди с верхних ярусов наклонялись вперёд, а богатые зрители в середине трибун громко переговаривались, обсуждая предстоящие бои. На почётном помосте под балдахином из шёлка и золота Драго занял своё место. Его посадили ближе всех к центру, чтобы он мог видеть каждое движение на арене. Рядом расположились Великие Господа Миэрина — надушенные, потные, сытые, словно перекормленные животные. Они смеялись, громко переговаривались, стукались кубками и обсуждали свои сделки или слухи. Порой они бросали вниз в песок косточки фруктов, будто подачку после особенно «красивой» смерти гладиатора. Драго старался смотреть вперёд, чтобы не видеть этих людей больше, чем нужно. Каждый из них казался ему слабым и бесполезным, хотя сами они с пафосом называли себя господами. Для него они были просто мясом — жирным, трусливым и ничем не заслужившим того положения, которое занимали. Трубы возвестили начало нового боя, и толпа сразу же взревела, поднимаясь на ноги. На арену вышел новый боец, и внимание всех зрителей переключилось на него. По фигуре и чертам лица было понятно: этот человек не из Эссоса. Даже с расстояния Драго заметил обугленное лицо, на котором застыла ярость. В его взгляде читались ненависть и внутренняя жестокость, будто он вышел не ради зрелища, а ради возможности уничтожать. Широкие плечи, массивный торс и руки, по толщине напоминавшие задние лапы большого быка, делали его похожим на существо, созданное не природой, а войной. Ростом он превышал двухметровую отметку и, по оценке Драго, достигал примерно двух метров сорока сантиметров. В руках гигант держал двуручный меч, длиннее среднего человека. Он размахивал им так легко, будто держал не оружие, а палку. Толпа сначала притихла, оценивая размеры нового гладиатора, а затем подняла ещё более громкий рев, чем прежде. Гигант сделал медленный шаг вперёд, и бой начался. На песке почти сразу стали появляться первые тела. Он двигался с силой и точностью, не задерживаясь ни на одной цели, и каждый его удар превращал очередного противника в мертвецов за считанные секунды. Драго наблюдал за боем внимательно. В его взгляде появилась едва заметная искра интереса, будто внутри него что-то переключилось. Он не сразу отводил взгляд от гиганта, оценивая каждое движение и силу ударов. — Он не из здешних, — тихо пробормотал он, почти для себя. — Вестеросец. С каждым ударом он всё отчётливее узнавал в технике гиганта приёмы, характерные для рыцарей из Вестероса. За годы службы в Золотых Мечах Драго успел повидать их много. Среди тех, кого судьба выбросила в Эссос после изгнания Иккингом, он помнил Титоса Блэквуда, Джоноса Бракена и никчёмного, но упрямого Герольда Пика. У всех этих людей была похожая школа боя — грубая, но эффективная, с опорой на силу, а не на технику. Толпа визжала, требуя продолжения зрелища. Люди кричали что-то невнятное, бились в ладони, даже бросали монеты в песок, надеясь увидеть ещё больше крови. Но внимание Драго было сосредоточено только на гиганте. В какой-то момент он принял решение. Он встал и направился вниз, к выходу на арену. Он не мог просто наблюдать за этим зрелищем. Он видел в гиганте не только угрозу, но и возможность. Необузданную силу, которая была бесполезной, пока её никто не направляет. И он понимал: если сможет сломать или подчинить этого человека, то получит орудие огромной ценности. Он шёл вниз по ступеням спокойно, держа копьё в руке. Никому не сказал ни слова. Его появление заметили быстро — толпа замолкла почти сразу, словно кто-то одним движением срезал весь шум. Даже Великие Господа притихли, глядя, как их герой и защитник Миэрина идёт прямо по красному песку арены навстречу бойцу, который только что вырезал десятки людей. Гигант остановился и повернул голову. Его меч блеснул красным под лунным светом. Драго подошёл ближе и остановился в нескольких шагах. — Ещё один? — прорычал гигант, с презрением оценивая его. — Иди, умри. Гигант взревел и ринулся вперёд, поднимая песок под ногами. Толпа снова закричала, будто проснулась. Двуручный меч сверкнул, рассекая воздух так, что даже те, кто сидел в первых рядах, почувствовали резкий порыв. Но удар так и не достиг цели. Драго исчез из линии атаки за долю секунды. Для человека его роста и веса такое движение выглядело невозможным. Он двигался быстрее, чем любой зритель ожидал, а гигант на мгновение потерял цель и лишь затем понял, что Драго стоит уже сбоку от него, удерживая копьё в устойчивом положении. Копьё просвистело в воздухе, и первый удар пришёлся гиганту в бок. Драго тут же сместился, нанеся второй удар по колену, заставляя противника потерять опору. Гигант отшатнулся, попытался размахнуться мечом снова, но Драго уже оказался рядом. Его железная рука врезалась в грудь противника с такой силой, что гиганта повело назад. Затем последовал удар коленом в открытый живот, а после — быстрый разворот и сильный удар древком копья по лицу. Серия атак была точной и безжалостной. Через несколько секунд Григор стоял на коленях, тяжело дыша, захлёбываясь кровью и пытаясь удержать равновесие. Его огромный меч лежал в песке, наполовину утонувший в красной пыли арены. Толпа замолчала, не веря, что человек таких размеров оказался на коленях перед тем, кто не выглядел ни меньше, ни слабее, чем он. Драго стоял ровно, дыхание у него оставалось глубоким и спокойным. Он посмотрел на гиганта сверху вниз. — Как тебя зовут? — спросил он тихо. Гигант поднял голову, с трудом сглатывая кровь. — Григор… Григор Клиган. — Клиган, — повторил Драго. — Не слышал о таких. — Он наклонился чуть ближе. — Что ты делаешь здесь, раб? Григор сплюнул кровь в песок. — Меня… изгнал король. — Король? — Драго приподнял бровь. В его голосе впервые прозвучало заметное любопытство. — Значит, ты из Вестероса. Гигант медленно кивнул. — И что ты хочешь, изгнанник? — спросил Драго. — Убить, — ответил Григор без малейших колебаний. — Кого? Клиган поднял голову, и в его глазах вспыхнула ненависть, уже давно ставшая частью его характера. — Того, кто отнял у меня всё. Короля. Тайвина… и моего младшего брата. Драго слегка улыбнулся. Это была не добрая и не тёплая улыбка. Скорее, хищная, резкая — та, от которой у обычных людей дрожали руки. — Тогда, — произнёс он спокойно, — мы говорим на одном языке. Он протянул железную руку, не отводя взгляда. — Встань, Григор Клиган. С этого дня ты не раб. Ты мой человек. И вместе мы сожжём Вестерос дотла.

***

День выдался солнечным, и лёгкий ветер покачивал алые флаги дома Хэддок на башнях Красного Замка. В садах Королевской Гавани ощущался слабый запах холодного воздуха, будто принесённого далёкими северными ветрами. Многие горожане отмечали, что погода будто создана для прогулок, и потому улицы оказались наполнены людьми. Снег в этот день не выпадал, но лёгкая прохлада делала жар столицы менее заметной, и жители охотно выходили из домов. По улицам города шла обычная суета. Торговцы громко перекрикивали друг друга, предлагая свои товары и стараясь заманить прохожих. Дети бегали между лавками, то помогая родителям, то обсуждая между собой, что они узнали в школе, споря о разных историях и событиях, которые им казались важными. Пара самых шустрых и непослушных ребят, научившись выводить буквы, оставляли на стенах неровные надписи с грубыми шутками про соседей и учителей. Взрослые же, собравшись небольшими группами, активно обсуждали новости из Сумеречного Дола. Больше всего говорили о том, как лорд Денис оказался на коленях перед Королём-Драконом, умоляя о пощаде. — Говорят, плакал, — утверждал один из ремесленников, расправляя ткань на прилавке. — Не просто плакал, а почти выл, — добавил его знакомый, словно был свидетелем. — Король-Дракон на него посмотрел так, что тот едва не упал в обморок. — Каждый рассказывает по-своему, — пробормотал старик у стены. — Но что-то там точно было. — Говорю я вам он скормил его своему дракону. — Не его, а его жену. С каждым новым пересказом история становилась всё драматичнее. Одни уверяли, что король едва не велел отрубить лорду голову, другие — что пожалел его и отпустил, но с каким-то загадочным предупреждением. Люди передавали слухи друг другу, и город жил этой новостью так, словно речь шла о событии, которое могло изменить судьбу всех. Леди Серсея Ланнистер шла по каменной дорожке сада, сопровождаемая несколькими подругами — младшими дочерьми уважаемых домов Запада и Королевских Земель. Они держались чуть позади неё, словно сами понимали, кому здесь принадлежит центр внимания. Серсея двигалась уверенно и размеренно, будто каждый её шаг должен был подчеркнуть положение и порождённую воспитанием гордость. Золотые волосы свободно лежали на плечах и ярко блестели под солнечным светом, а во взгляде читалась привычная уверенность и требовательность, сформировавшаяся у неё ещё в детстве. Сегодня она выбрала одно из самых дорогих платьев — красный атлас с бархатными вставками, плотными швами и тонкой работой портных. На плечи была накинута старая львиная шкура, которую, как она любила упоминать, добыл её прадед, когда охота на львов ещё не считалась преступлением. Теперь же король полностью запретил добычу этих животных, и за нарушение приказа могли наказать кого угодно, даже людей высокого положения. Львы по-прежнему жили на землях Ланнистеров, но её отец и дяди давно отказались от любых попыток нарушить волю Короля-Дракона. На пальцах у неё блестели бриллиантовые кольца, а на шее лежало массивное ожерелье из золота и рубинов, принадлежавшее её матери. Она выглядела так, словно шла на малый королевский совет, а не на обычную прогулку по саду, и девушка это прекрасно понимала. — Всё-таки сегодня хороший день, — заметила одна из её спутниц, стараясь подстроиться под настроение Серсеи. — Разумеется, — ответила та сухо, но с ноткой самодовольства. — В такие дни нужно показывать, кто есть, кто. Она шла немного впереди остальных, будто подчёркивая своё превосходство, а её уверенность и амбиции чувствовались в каждом движении. Даже те, кто не любил её характера, вынуждены были признавать — Серсея умела держаться так, будто уже родилась королевой. — Когда-нибудь я стану королевой, — повторяла она себе каждое утро перед зеркалом, стараясь говорить уверенно, почти торжественно. — Самой прекрасной из всех. Иногда, когда настроение у неё было особенно приподнято, она позволяла себе проговорить это вслух и при подружках. Девушки обычно реагировали одинаково: сразу принимались хихикать, переглядывались между собой и, чтобы ей угодить, быстро кивали. — Конечно, вы ей станете, миледи, — произнесла одна из них, чьё имя Серсея никак не могла вспомнить, хотя делала вид, что знает её давно. Другая подхватила: — У вас лицо самой Девы, а голос… ну, словно соловей поёт. Кто сможет устоять перед вами? Третья, стараясь перещеголять остальных, уверенно добавила: — Король обязательно выберет вас своей женой. Разве кто-то подходит ему лучше? Серсея слегка улыбнулась этим словам, не скрывая удовольствие. Ей нравилось слышать подтверждение своих собственных мыслей. Она шла впереди них, глядя прямо перед собой, и внутри неё вновь возникла та же уверенная мечта, которую она вынашивала годами. «Когда я сяду рядом с королём, — размышляла она, — все эти лорды будут склонять головы передо мной. Никто и никогда не посмеет сомневаться в моём положении. И даже моя леди-мать перестанет мне указывать. Я уже не буду слушать её нотации. Это она будет слушать меня». Серсея всё больше уставала от постоянного контроля со стороны матери. Та словно следила за каждым движением, за каждым словом, не давая дочери сделать ни шага самостоятельно. Ей казалось несправедливым, что любые её попытки проявить близость с братом тут же превращались в скандал. С детства Серсею и Джейме считали неразлучными, и она была уверена, что в их сексуальной привязанности нет ничего дурного. Но мать увидела в их отношениях какое-то нарушение и немедленно развела их по разным комнатам, словно они сделали что-то ужасное. С тех пор жизнь стала только тяжелее. Каждый день её заставляли изучать Семиконечную Звезду, читать священные тексты и выслушивать бесконечные наставления о том, какой должна быть жена знатного человека. Мать говорила о долге, смирении и послушании, о необходимости держаться скромно и выполнять свои обязанности без лишних вопросов. Серсея слушала это изо дня в день, но внутри у неё всё кипело. Она чувствовала, что её словно пытаются загнать в рамки, в которые она сама входить не хотела. Ей хотелось свободы, возможности самой решать, как ей жить и с кем быть рядом. А вместо этого она получала длинные лекции о поведении, чести и морали, которые, как ей казалось, не имели к ней никакого отношения. Она шла по саду вместе с подругами, пока вдалеке, возле одного из больших фонтанов, не заметила две фигуры, сидевшие на каменной скамейке и оживлённо о чём-то спорившие. Подруги тоже обратили внимание на это, и процессия Серсеи слегка замедлилась. Девушки переглянулись: было видно, что разговор у незнакомцев шёл бурный, но не враждебный — скорее игривый. Одной из этих фигур оказалась леди Эшара Дейн. О ней при дворе говорили часто: одна из самых красивых молодых дам, известная мягким характером и спокойными манерами. Хотя, как считала Серсея, сравнивать её с собой просто бессмысленно. Эшара была младшей сестрой Артура Дейна, а её оруженосцем служил брат-близнец — о чём при дворе тоже часто упоминали. Она действительно была эффектной: тёмные волосы спадали на плечи, глаза напоминали пурпурный камень, а черты лица были мягкими и аккуратными. На ней было тёплое платье глубокого фиолетового цвета, сделанное явно для зимней погоды. При этом вся Эшара была мокрая от снега. На ладони у неё лежал снежок, который она то перекладывала из руки в руку, то чуть сжимала, будто собираясь бросить. Видно было, что до появления Серсеи она активно играла. Вторая фигура — молодой мальчишка лет двенадцати или чуть старше. Он носил простую кожаную куртку, удобные сапоги и обычные штаны, явно предназначенные для беготни, а не для торжественных прогулок. Его каштановые волосы были растрёпаны, как после долгой игры, а кожа смуглая, что придавало ему вид человека, часто бывающего на свежем воздухе. Он был худой и довольно стройный, ниже Эшары на голову. Судя по мокрой одежде и снежинкам на плечах, именно с ним леди Эшара недавно устроила снежную битву. Подруги Серсеи остановились чуть позади, наблюдая, как мальчишка что-то быстро объясняет Эшаре, размахивая рукой. Та слушала внимательно, и их разговор выглядел лёгким и дружелюбным. Серсея прищурилась, оценивая сцену. Она не ожидала увидеть леди Дейн в таком виде — мокрую, с тающим снежком в руке и с мальчишкой рядом, будто она обычная девушка из города, а не благородная дама высокого происхождения. В этом было что-то раздражающее Серсея прищурилась, задержав взгляд на паре у фонтана. — Какая странная парочка, — произнесла она с насмешкой, не скрывая высокомерия. — Благородная дама, сестра самого Меча Зари… и какой-то деревенский мальчишка. Подруги за её спиной тихо прыснули от смеха. Каждая из них понимала тон Серсеи и охотно поддерживала её настроение. Ведь никто не хотел оказаться в числе тех, кого она могла бы невзлюбить. Серсея давно относилась ко двору как к полю, на котором идут постоянные игры и борьба. Она одевалась безупречно, тщательно следила за манерами, заводила нужные знакомства и умела говорить то, что люди хотели услышать. Но за всем этим стояла и другая её сторона — та, что умела устранять соперниц гораздо тише и эффективнее. Если какая-то девушка могла составить ей конкуренцию в будущем, Серсея действовала быстро. Слухи распространялись легко, и последствия бывало уже не остановить. Так из двора исчезла леди Кейтилин, после того как Серсея распустила рассказ о её якобы тайной связи с любовником в Риверране. Сплетня обросла подробностями, и вскоре та действительно покинула Королевскую Гавань, даже не пытаясь оправдаться. Для Серсеи это было лишь доказательство, что её методы работают. Сегодня её внимание неожиданно переключилось на леди Эшару. Та не казалась ей опасной раньше — слишком мягкая, слишком тихая, слишком… правильная. Но сейчас, увидев её в обществе мальчишки, мокрую от снега, с распущенными волосами и живыми глазами, Серсея ощутила лёгкое раздражение. В Эшаре было что-то естественное, искреннее, то, что иногда привлекало внимание мужчин гораздо сильнее самых дорогих платьев и украшений. Серсея гордо подняла голову и уверенным шагом направилась прямо к Эшаре, а её подруги, как тень, двинулись за ней. По походке Серсеи было ясно: она хотела не просто поздороваться, а показать своё превосходство. Она остановилась на расстоянии пары шагов и сложила руки перед собой, будто хозяйка сада встретила незваную гостью. — Леди Эшара, — произнесла она сладким, но колючим голосом, который при дворе знали многие. — Какая неожиданная встреча. Как вы поживаете? Эшара подняла взгляд, расслабленно, без лишнего удивления. — Хорошо. А вы сами как, леди Серсея? — Ооо, просто прекрасно, — протянула Серсея, играя интонацией. Её взгляд медленно скользнул в сторону «мальчишки». — И кто это с вами? Ваш новый паж или слуга? Эшара моргнула, переводя взгляд с Серсеи на Лианну, будто не понимая, к чему тот намёк. Девочка тоже посмотрела вокруг, как будто рядом должен был появиться кто-то ещё. — Мой паж? — переспросила Эшара, искренне растерянно. — Паж? — повторила Лианна удивлённым и даже слегка обиженным голосом. — Простите, — сказала Эшара мягко, с ноткой извинения, — кого вы имеете в виду? Со мной нет ни мальчишки, ни пажа. Серсея невинно улыбнулась и чуть наклонила голову, притворяясь, будто всё это простое недоразумение. — Этого милого мальчишку рядом с вами, конечно. Наступила короткая пауза, в которой Эшара и Лианна, казалось, пытались понять, шутка это или ошибка. И только через секунду до них дошёл смысл сказанного. Эшара спокойно вдохнула и произнесла сдержанным, но уверенным тоном: — Леди Серсея, это не мальчик. Это наша с Элией новая подруга — леди Лианна Старк, дочь лорда Рикарда из Винтерфелла. Подруги Серсеи переглянулись между собой, и прежний смешок в их глазах быстро сменился неловкостью. Они явно не ожидали такого оборота разговора и теперь пытались понять, как правильно реагировать. Лианна же, наоборот, держалась спокойно и даже позволила себе лёгкую усмешку, будто подобные комментарии её не задевают. — Приятно знать, что южане принимают меня за мужчину, — сказала она с лёгкой иронией. — Значит, во мне, возможно, действительно больше мужественности, чем в некоторых ваших рыцарях. Серсея уловила скрытый укол. Она почти незаметно напряглась, но сохранила свою ядовитую улыбку — ровную, воспитанную, но холодную. — Как… необычно, — ответила она тоном, в котором сквозило неуважение. — Получается, вы предпочитаете изображать мужчину? — Я никого не изображаю, — спокойно сказала Лианна, не повышая голоса. — Я воин и обучаюсь владению мечом. Сегодня была тренировка, а потом я решила навестить подруг и просто поиграть в снежки. Это всё. Эшара, заметив, как напряжение между ними растёт почти ощутимо, поспешила вмешаться. Она сделала шаг вперёд, будто стараясь стать между двумя огнями. — Леди Серсея, леди Лианна действительно занимается верховой ездой и стрельбой из лука. У них на Севере это вполне обычная вещь, когда девушки могут брать в руки меч. Это часть их традиций. Серсея наклонила голову слегка в сторону, будто задумалась, но интонация её оставалась острой. — Ах, да, конечно, — произнесла она с нарочитым сожалением. — Вы ведь Старк. На Севере, говорят, девочек не учат быть леди. Их учат рычать вместе с волками. Подружки Серсеи прыснули со смехом, будто услышав особенно удачную шутку. Их смешки прозвучали резко и неуместно, отчего обстановка мгновенно стала напряжённой. Эшара Дейн, стоявшая рядом, заметно побледнела и попыталась вмешаться. — Леди Серсея… — начала она осторожно, но было уже поздно остановить то, что назрело. Лианна резко поднялась с скамейки. Движение вышло неожиданно быстрым, и снег осыпался с её одежды. Её глаза сверкнули холодом, будто отражали солнечный свет в самом морозном утре. Дыхание стало более частым — не от усталости, а от вспыхнувшего гнева. — Повтори, — сказала она тихо, но голос её прозвучал жёстко, как натянутая тетива. — Скажи это ещё раз. Серсея не отступила. Она чуть подняла подбородок, будто демонстрируя своё превосходство, и взглядом скользнула по Лианне, словно оценивая её заново. — Что? Что ты больше похожа на зверя, чем на женщину? — бросила она с вызовом. — Видимо, это правда. Посмотри на себя. Ты даже не умеешь держаться как… Договорить она не успела. Лианна нанесла удар так быстро, что многие даже не поняли, что произошло. Её кулак врезался в лицо Серсеи с глухим звуком, будто ударили по мешку с зерном. Серсею отбросило назад: сначала она ударилась о край мраморной скамьи, а потом тяжело сползла на землю. Раздался крик. Подруги Серсеи метнулись вперёд, но остановились, не решаясь подойти слишком близко. На камнях запрыгали упавшие браслеты, а из носа Серсеи тонкой струйкой потекла кровь. Она зажмурилась от боли, пытаясь понять, что именно произошло так стремительно. — Леди Серсея! — вскрикнула одна из её подруг и бросилась к ней, хотя сама едва удерживалась от паники. Но Лианна не остановилась. В ней прорвалось всё накопленное: раздражение от насмешек, высокомерные взгляды южан, долгие попытки вытерпеть чужое презрение. Она шагнула вперёд, схватила Серсею за переднюю часть платья и нанесла ещё один удар — короткий, резкий, прекращающий любое сопротивление. — Ты смеешь… — произнесла она, и второй удар последовал почти сразу. — Ты думаешь, что можешь так разговаривать со мной? Кровь снова выступила на губе Серсеи. Она вскрикнула — больше от унижения, чем от боли. Ей казалось невозможным, что это происходит при свидетелях, да ещё и так стремительно, что она не успела ни поднять руки, ни позвать на помощь. — Джейме… — выдохнула она в страхе, уже почти всхлипывая. Ей хотелось, чтобы брат оказался рядом, чтобы кто-то встал между ней и той, кто так внезапно перешла границу дозволенного. Подруги, которые секунду назад смеялись рядом с ней, теперь стояли растерянными. Кто-то визжал, кто-то отступал назад, закрывая лицо руками. Одна девушка действительно расплакалась, не выдержав напряжения. Никто не решался подойти ближе: страх перед руганью Серсеи, страх перед Лианной и полная растерянность парализовали их. Они лишь кричали, метались вокруг и звали на помощь, но ни одна не попыталась действительно вмешаться. Стражу тоже не позвали сразу — то ли от паники, то ли опасаясь, что вмешательство обернётся против них самих. Серсея осталась лежать на камнях, прижимая руку к лицу, а вокруг неё царила такая суматоха, что никто толком не понимал, что делать дальше. Эшара первой сорвалась с места, не выдержав происходящего. — Лианна! — крикнула она, почти бегом подлетев ближе. — Хватит! Остановись! Она дочь Мастера над войной! Но Лианна будто не слышала её слов. Она стояла над Серсеей, тяжело дышала, плечи подрагивали, кулаки оставались сжатыми так сильно, что костяшки побелели. Её волосы растрепались, лицо было напряжено, а в глазах всё ещё пылал гнев, который не успел остыть. Серсея лежала в снегу, всхлипывала, прижимая руки к лицу. Платье её было измято, испачкано грязью и мокрыми пятнами от растаявшего снега. Она выглядела потерянной и растерянной, словно сама до конца не понимала, как всё дошло до такого. Наконец из-за арки выбежали двое стражников. Они, расталкивая подружек Серсеи, подскочили к Лианне: один крепко схватил её за плечи, второй — за руки. Девочка резко дёрнулась, будто её попытались поймать голыми руками разъярённую волчицу. — Отпустите! — выкрикнула она резко и низко. — Эта змея сама на всё это напросилась! — Хватит! — крикнула Эшара, встав прямо между ними. Она подняла руки, будто пытаясь одновременно остановить и стражу, и Лианну. — Всё, довольно! Никаких больше ударов! Стражники с трудом удерживали Лианну, хотя та, казалось, постепенно приходила в себя. Она тяжело дышала, дрожала, но, наконец, выдохнула и позволила рукам опуститься. Лицо её было горячим, раскрасневшимся от гнева и напряжения. Тем временем Серсея кое-как поднялась на ноги. Она пошатывалась, словно земля под ней ускользала. Из рассечённой губы текла кровь, и на глазах уже проступали тёмные пятна будущих синяков. Она смотрела на всех вокруг — не столько с ненавистью, сколько с отчаянием и унижением. — Вы… — прохрипела она, еле удерживая голос. — Вы все за это заплатите! Слова сорвались, и она, не выдержав, разрыдалась, бросившись прочь от места драки. Лианна проводила её взглядом и усмехнулась коротко, всё ещё переводя дыхание. — На Севере не говорят, как здесь, — тихо, но отчётливо сказала она. — У нас делают. Эшара подошла ближе и осторожно положила ей ладонь на плечо. — Хватит, Лианна, — сказала она мягко, но твёрдо. — Ты уже доказала своё. Не усложняй ситуацию дальше. Лианна вырвалась из рук стражников, хотя те уже почти отпустили её, и отошла на несколько шагов в сторону. Перед уходом она бросила последний холодный взгляд на убегающую Серсею. — Так ей и надо, — тихо сказала она, словно ставя точку в этом конфликте.