Дикий Дракон

Браавос, также известный как Тайный город, — один из девяти Вольных городов и самый богатый среди них. Он находится на северо-западной оконечности Эссоса, там, где сходятся Узкое и Студёное моря. Из-за своей географии его нередко называют Браавосом на Ста островах, а из-за происхождения — Побочной дочерью Валирии. Город появился не как очередная торговая гавань, а как убежище: его основали рабы, бежавшие из Валирии, и первое время они старались не привлекать внимания. Браавос долго скрывался и почти не влиял на внешний мир, но со временем вырос и превратился в силу, с которой начали считаться. Корабли с фиолетовыми парусами можно встретить и в Вестеросе, и по всему Эссосу, а богатство города опирается на море — торговлю, рыбную ловлю и мощный военный флот. Под властью Браавоса находится так называемое Браавосское побережье к северу от Бархатных холмов, которые контролирует Пентос, а также западный берег Лоратийского залива. Сам город стоит среди солоноватых вод знаменитой Великой лагуны, которую почти всегда окутывает туман. В южную часть лагуны впадает медленно текущая река с бурыми водами, и дальше её течение теряется среди каналов и островков. Лагуна заполнена множеством небольших островов — говорят о «сотне островов Браавоса», — и именно на них и построен город. Стен у Браавоса нет, и это не случайность, а привычка и расчёт: со стороны материка вокруг в основном болота, а со стороны моря подходы прикрыты высокими гористыми островами, образующими полукруг. Среди них упоминают, например, Щит Селлагоро, который закрывает часть подходов, где море особенно коварно. Сами браавосцы любят повторять, что их стены деревянные и выкрашены багровой краской, имея в виду боевые корабли, которые стоят на страже города. Осенью в Браавосе чаще всего бывает три вида погоды: туман, дождь и ледяной дождь. Иногда туман бывает таким плотным, что в некоторых кварталах люди идут медленно и держатся за стены, чтобы не сбиться с пути на мосту или у канала. Но бывают и ясные дни, когда воздух становится свежим, солёным, а небо — почти розовым на рассвете, и тогда город выглядит спокойнее, чем обычно. К зиме на каналах может появляться лёд, особенно в тихих местах, где течение слабее. Из-за сырости холод переносится тяжелее, чем на материке, поэтому в домах стараются держать тепло и заранее запасаться топливом. Именно поэтому дрова здесь ценятся высоко: древесины вокруг мало, и её приходится ввозить на баржах. Свободного места в Браавосе почти нет, а деревьев почти не встретишь, если не считать дворы и сады. Поэтому дома здесь каменные, узкие, в четыре-пять этажей, и порой стоят так близко, что буквально опираются друг на друга. Крыши в основном черепичные, без тростниковых или соломенных кровель, привычных для части Вестероса, потому что местные условия и материалы диктуют другое. Многие дома стоят прямо в воде, и тогда каналы между островками превращаются в настоящие водяные коридоры, где лодки выполняют роль повозок. Сам город почти плоский: острова ненамного возвышаются над морем, поэтому уровень воды и состояние свай всегда остаются важной темой для строителей и владельцев домов. При этом высоких зданий в Браавосе много — башни, храмы и дворцы заметны издалека, и по своим размерам их здесь заметно больше, чем в большинстве столиц Вестероса. По всему городу встречаются пруды и фонтаны, и это не просто украшение, а часть его устройства и символ связи с морем. Поскольку вода в лагуне солоноватая, а вода в каналах непригодна для питья без кипячения, браавосцы ещё давно построили акведук, чтобы обеспечить себя пресной водой. Серая каменная дорога на трёх ярусах арок идёт с юга, проходит над каналами и домами и несёт воду с материка. Богатые проводят её в свои дома, а простолюдины набирают воду у общественных фонтанов, потому что иначе жить в таком городе было бы просто невозможно. Вода в итоге собирается у Лунного пруда, который считается одним из важных мест в городской системе. Это делает Браавос менее зависимым от погоды и моря, но полностью от риска не спасает. Воды, которые кормят и защищают Браавос, одновременно остаются и его слабым местом. За последние двести лет стало очевидно, что некоторые острова постепенно проседают под тяжестью домов и постоянной застройки. Самая старая часть города, которую называют Затопленным городом, уже фактически ушла под воду, и над поверхностью видны только крыши и верхушки башен. Несмотря на это, беднейшие жители по-прежнему живут там, занимая уцелевшие башни и верхние этажи полузатопленных зданий. Они привыкли к сырости, к постоянному ремонту, к тому, что вода может подняться, а стены — дать трещину, но всё равно остаются, потому что в других местах жилья либо нет, либо оно им не по карману. Так Браавос и существует: богатый, тесный, построенный на воде и постоянно проверяющий свои возможности на прочность. В это же время в Браавосе царило напряжение. Вольный город, также известный как Тайный город, жил в ожидании крупной полномасштабной войны. Раньше браавосцы, основатели города, вели скрытную жизнь, потому что были бывшими рабами валирийских господ. Но после Рока Валирии они перестали прятаться и заявили о себе открыто, и теперь Браавос знали, как один из самых богатых Вольных городов, обладавший одним из самых мощных флотов и огромными запасами золота и драгоценностей. Из-за этого жители привыкли считать, что им почти никто не может диктовать условия, и со временем у них появилось ощущение, что бояться им нечего. Однако в такие дни даже эта уверенность держалась больше на привычке, чем на спокойствии. Морской Владыка Браавоса Маретто Вольнаро стоял на верхней палубе главного корабля города — большого боевого судна, пришвартованного у гавани, но готового выйти в море в любую минуту. С его позиции открывался вид на побережье и дальние воды, скрытые в плотном сероватом тумане. Морскому Владыке Браавоса было около пятидесяти лет. Он был высоким и худощавым, с прямой осанкой и спокойной, уверенной манерой держаться. В нём не было воинской грубости, скорее ощущалась привычка командовать и принимать решения без спешки. Лицо у него узкое, с чёткими чертами и высокими скулами. Тонкие губы почти всегда сжаты, выражение сдержанное и холодное. Серо-зелёные глаза глубоко посажены; взгляд внимательный и оценивающий, будто он постоянно взвешивает людей и их слова. Он редко показывает эмоции и предпочитает наблюдать, а не говорить. Волосы тёмные, с заметной сединой у висков, аккуратно зачёсаны назад. Борода короткая и ухоженная, без небрежности. Он не пытается выглядеть моложе своего возраста и относится к этому спокойно. Одевается Морской Владыка просто, но дорого. Тёмный камзол без лишних украшений, плотная качественная ткань. На шее серебряная цепь с печатью — знак его должности. Плащ тёмного цвета, с едва заметным узором, который видят только внимательные. Двигается он медленно и уверенно, без резких жестов. Говорит тихо, но так, что его слушают. Когда он появляется, люди постепенно замолкают, понимая, что перед ними человек, от решений которого зависит многое. На левой стороне шеи у него есть старый тонкий шрам, частично скрытый воротником. Он не бросается в глаза и, судя по всему, связан с морем и прошлой службой, а не с дуэлями или уличными драками. Он держался спокойно и не показывал эмоций, но пальцы едва заметно постукивали по резному поручню, выдавая напряжение. Благодаря своим людям и шпионам Морской владыка уже знал, что Королевская армия приближается к Браавосу с целью разграбления. Он понимал, что слухи могут меняться, но направление угрозы оставалось тем же. Поэтому все приказы отдавались заранее, без спешки и без лишнего шума. У Браавоса был самый сильный флотов в мире, но сам город не был окружён стенами. Близлежащий материк в основном представлял собой болотистую местность, неудобную для большого войска, а со стороны моря Браавос защищали высокие гористые острова, образующие полукруг вокруг города. Браавосцы любили говорить, что их стены деревянные и выкрашены багровой краской, имея в виду свои боевые корабли. Обычно этого хватало: флот перекрывал подходы, а природные скалы закрывали гавань и усложняли любое нападение. Но против драконов даже опытные мореходы чувствовали себя уязвимо, потому что от огня сверху не спасали ни вода, ни привычные укрепления. Именно из-за драконов поднялась вся эта паника. В мире не было существа опаснее и оружия страшнее, чем дракон, и это понимали даже те, кто никогда не видел их вживую. Король Вестероса, который взял себе новое имя Иккинг и даже сменил фамилию с Таргариена на Хэддока, имел их больше четырёхсот. Для Браавоса это означало одно: атака драконов — не вопрос «если», а вопрос времени. Ещё раньше Эйрис, Безумный Король, угрожал Железному Банку драконами, и Морской владыка не стал ждать, пока угрозы превратятся в реальность. Подготовка шла заранее, но чем ближе становилась война, тем быстрее в городе рос страх. В городе начались жёсткие меры, и власти не делали скидок ни на паникёров, ни на тех, кто пытался уйти. Немало людей дезертировали, боясь драконьего пламени, и за это их показательно вешали, чтобы другим было неповадно. Немало жителей пытались бежать из Браавоса, и это тоже пресекали: мужчин топили, а женщин отправляли на принудительные работы в бордели. Такие наказания быстро разошлись слухами по кварталам и портовым улицам, и именно этого добивались — чтобы страх перед властью оказался сильнее страха перед врагом. Люди стали меньше говорить вслух и чаще смотреть по сторонам, особенно у каналов и причалов. В порту проверяли документы, перекрывали некоторые выходы и усиливали дозоры, чтобы не допустить бегства толпой. На крышах дворцов, на кораблях, высоких домов, засадных позициях у Браавосского Титана и укреплённых башен выставили тяжёлые арбалеты, баллисты, метательные машины и скорпионы, натянутые до предела. Их закрепляли на платформах, проверяли крепления, тросы и держали рядом запасные болты, потому что в бою времени практически не будет. Наводчики сидели у механизмов часами, ожидая сигнала, и почти не отвлекались, даже когда мимо ходили офицеры и проверяющие. Лица у многих были напряжённые, руки сжимали рукояти так крепко, что костяшки белели. Они понимали простую вещь — одна ошибка и пламя или удар сверху доберётся до них раньше, чем они успеют сделать второй выстрел. Поэтому они ждали приказа молча и делали своё дело без разговоров, как будто лишние слова могли только ухудшить ситуацию. Позади Маретто стоял советник и внимательно смотрел в туман над водой. Когда в серой дымке начали проступать силуэты первых кораблей Вестероса, он шагнул ближе к поручню и заговорил без лишних пауз. — Мой владыка, вражеские корабли приближаются. Нам стоит начать атаку. Разрешите скорпионам открыть огонь. Морской Владыка медленно повернул голову и резко оборвал его: — Замолчи. Советник отступил на шаг назад, явно растерявшись, и больше не перебивал. Маретто снова посмотрел на приближающийся флот и продолжил уже спокойнее, но жёстко, как будто объяснял очевидное. — Ты когда-нибудь играл в кайвассу? — Играл, милорд. — Тогда ты должен понимать, что делать, когда на поле есть дракон. — сказал Маретто. — Эти корабли могут быть отвлекающим манёвром. Они хотят, чтобы мы поверили в их слабый флот, вышли вперёд и раскрылись. Настоящая угроза будет не на воде, а в небе, и она просто ждёт момента. Дракон — главная фигура, и его берегут любой ценой. — объяснил он, не повышая голос. Корабельные скорпионы и баллисты оставались наготове, ожидая приказа. Драконы, о которых столько говорили, пока не показывались, и Морской владыка не собирался тратить болты и время на то, что могло оказаться приманкой или отвлекающим манёвром. Король Вестероса был человеком странным, но точно не глупым стратегом — наоборот, по мнению самого Маретто, он превосходил многих. Поэтому Маретто не сводил взгляда с тумана и линии неба, ожидая, что настоящая атака начнётся сверху, а не со стороны воды. На крышах и стенах люди тоже ждали появления тени в небе. Стрелки и командиры прислушивались, пытаясь уловить хотя бы слабый звук крыльев, свист воздуха или далёкий гул. В городе уже несколько недель ходили разговоры, что драконы короля огромны, летят быстрее ветра и сжигают корабли, не снижая высоты. Большинство верило: король никогда не отправит армию без драконов, особенно на такое важное дело. Маретто верил в это так же, поэтому держал расчёты наготове и ждал момента, когда туман наконец выдаст то, что скрывает. Корабли Вестероса продолжали приближаться. Сотни мачт уже были различимы даже сквозь густой туман, и сомнений не оставалось: флот огромен. Маретто вынужден был признать, что Король-Дракон сумел построить по-настоящему сильную морскую силу. Корабли выглядели непривычно: много железа, тяжёлые борта, крепкие элементы из железного дерева, а сами корпуса держались ровно и уверенно. По мере приближения становилось ясно, что это не разрозненная армада, а организованный флот с дисциплиной и порядком. Советник снова подошёл ближе и тихо заговорил, стараясь не перебивать наблюдение. — Милорд… драконов всё нет, а корабли уже подходят к городу. — произнёс он, и в голосе слышалось напряжение. — Они слишком близко. Действительно, вражеские корабли подошли на опасную дистанцию, когда можно было ожидать и залпа, и высадки, и резкой смены построения. На стенах и у причалов люди переглядывались и ждали команды, потому что туман мешал оценить точное число и порядок рядов. Маретто лишь поднял руку, требуя тишины, и советник сразу замолчал. Он уже два дня назад отправил семь кораблей на разведку, приказав действовать осторожно и по возможности нанести удар, если представится шанс. С тех пор они не вернулись, и никакой информации о их судьбе не поступало. Маретто не знал, что с ними произошло, и не имел подтверждений. Но он предполагал, что они погибли и в этом он был уверен. «На самом деле все семь кораблей погибли. Они затонули в бою, но ушли не напрасно. В ходе столкновения разведка утащила за собой четыре крупных вражеских корабля, каждый из которых нёс на борту от семисот до девятисот солдат. Для Браавоса это была тяжёлая потеря, но одновременно и сильный удар по противнику. Вдобавок разведчики вызвали настоящую «пробку»: главный корабль тараном врезался в судно, на котором находился Тайвин Ланнистер. Корабль Ланнистера оказался впереди строя, и из-за неразберихи в него начали врезаться другие суда, особенно те, чьи команды были недостаточно опытны для манёвров в плотном строю. Началась авария прямо на воде — скрежет бортов, сломанные реи, порванные снасти, крики и попытки оттолкнуться баграми. Корабль Ланнистера взяли на абордаж, и в схватке Тайвина ранили. После этого он отказался отходить и приказал лечить его на месте, не меняя курса и не отступая. Из-за ранения и общей неразберихи флот задержался в море, потеряв время и темп операции. В ходе этого столкновения противник лишился девяти кораблей, а погибло почти три тысячи солдат — часть утонула вместе с судами, часть погибла при абордаже и в давке на палубах. Большая часть запасов оказалась потрачена впустую, потому что корабли почти на три недели застряли в открытом море, не имея возможности быстро пополнить воду и провизию. Люди уставали, начинались болезни, дисциплина проседала, и командованию приходилось тратить силы уже не на бой, а на удержание флота от распада.» Но теперь Адмирал не спешил с приказами и до последнего держал взгляд на небе, будто там обязано было что-то появиться. Он рассчитывал, что драконы выйдут внезапно и ударят сверху, сломают строй, подожгут ключевые корабли и посеют панику ещё до первой высадки. В голове у него снова и снова крутилась одна мысль: король не станет вести такую силу без главного козыря, а значит, драконы где-то рядом. И пока он их не увидит, Маретто не хотел делать шаг, который противник мог бы использовать против Браавоса. Войско Вестероса всё-таки достигло берегов Браавоса. Когда до Браавосского Титана оставалось всего несколько десятков метров, адмирал подал сигнал и его катапультные машины начали обстреливать их. Но вражеские корабли начали обстрел в ответ со своих катапульт и метательных машин. Они выпускали бочки со смолой и маслом, метали камни в друг друга, а также шипастые «ежи», чтобы затопить вражеские корабли и затруднить движение по улицам и набережной. Сотни кораблей действовали почти одновременно, и залпы шли один за другим без пауз. От тяжёлых попаданий оба вражеских флота мигом превратился в щепки, стены ближайших дворцов и каменных зданий начали рушиться почти сразу. Дороги и площади быстро покрылись обломками, выбитыми камнями и горящими лужами масла, а некоторые дома, куда попали бочки, вспыхивали и давали густой дым. Там, где снаряды пробивали крыши и перекрытия, здания складывались внутрь, заваливая проходы и создавая завалы на узких улицах. Люди, которые не успели спрятаться или выбежать подальше от набережной, гибли на месте — от камней, обломков или огня. Их тела оставались лежать на улицах и у стен, потому что во время обстрела никто не мог подойти и помочь, не рискуя погибнуть следом. В конце концов корабли, сооружённые Иккингом оказались сильнее, многочисленнее. Браавосийский флот потонул. Вход в город был узким и для этого им пришлось бы перебраться через маленькие острова и под Титаном. Маретто предусмотрел это и там были ловушки для кораблей — толстая цепь. Но огромные корабли из металлического корпуса этого вообще не почувствовали. К моменту, когда первые корабли почти вплотную подошли к причалам, в городе уже началась паника и разрозненная беготня. Те, кто был ближе к месту удара, пытались укрыться в подвалах, за каменными стенами или в переулках, но туман, дым и шум мешали ориентироваться. Обстрел продолжался, и каждую минуту появлялись новые разрушения: падали балконы, ломались окна, рушились фасады, на мостовой оставались воронки и куски камня. Для защитников это было не просто давление огнём — это была попытка сломать город до высадки, чтобы Браавос встретил десант уже ослабленным и дезорганизованным. Когда метательные снаряды закончились, королевские корабли начали медленно заходить на мелководье и один за другим подходили к берегу. Капитаны старались держать строй и не мешать друг другу, чтобы высадка шла без суеты и давки у причалов. По командам с палуб опускали трапы, а часть бойцов прыгала прямо в воду по колено, вытаскивая щиты и копья на сухое. Солдаты быстро выстраивались в ряды, занимали ближайшие точки на набережной и перекрывали подходы к узким улицам. На некоторых участках выставляли арбалетчиков и копейщиков вперёд, чтобы сразу подавить сопротивление, если оно появится. Командиры гнали солдат вперёд, пока защитники не пришли в себя, нужно закрепиться. Местный гарнизон Браавоса попытался организовать оборону, но действовал в спешке и с явной нехваткой сил. В основном он состоял из небольшого числа обученных солдат, наёмников и городской стражи; часть наёмников просто не успела уйти из города вовремя и теперь была вынуждена драться. Некоторые отряды собирались прямо на улицах, без единого плана, а связи между постами почти не было из-за дыма и разрушений. На отдельных участках защитники пытались поставить заграждения, подтянуть арбалетчиков и закрепиться у перекрёстков, но люди постоянно отходили, когда видели приближение плотного строя. Те, кто был на стенах, не всегда могли стрелять безопасно, корабли уже подошли слишком близко, а прицельная стрельба мешала из-за тумана и пожаров. Однако численность и подготовка браавосийцев не шла ни в какое сравнение с силами Вестероса. Рыцари и тяжёлая пехота были закованы в доспехи, двигались плотными линиями и прикрывали друг друга щитами, не распадаясь на отдельные группы. За ними подтягивались вспомогательные отряды, которые закрепляли занятые позиции и выдавливали защитников дальше вглубь улиц. Наёмники, оказавшись перед дисциплинированным строем, часто теряли порядок, а городская стража не выдерживала давления и отходила, пытаясь сохранить остатки людей. В итоге оборона Браавоса держалась не на силе, а на отдельных очагах сопротивления, которые быстро оказывались отрезаны и подавлялись по одному. Браавосийцы пытались удерживать узкие подходы к городу и ставили временные заграждения там, где улицы сужались. Они занимали перекрёстки, прятались за поваленными телегами и каменными обломками, стараясь хотя бы замедлить продвижение противника. Но волна за волной вестеросские войска продвигались вперёд, сохраняя строй и громко выкрикивая: «За короля! За короля!». Их боевой дух был высоким, и это чувствовалось по тому, как уверенно они давили оборону и не останавливались после первых потерь. Чем дальше они заходили, тем чаще браавосийцам приходилось отходить, потому что удерживать позицию без подкреплений было невозможно. Вестеросцы использовали любую возможность для продвижения — обходили завалы по переулкам, прикрывали щитами арбалетчиков и быстро занимали дома у линии улицы, чтобы вести огонь с окон и крыш. Несколько отрядов уже вытащили на берег лёгкие катапульты и установили их на ровных участках, где ещё оставалось место для работы расчётов. Они начали обстреливать ближайшие здания и укрепления оставшимися снарядами, пытаясь расширить проходы, проломить стены и разрушить баррикады. Удары были точечными, но регулярными: каждый залп заставлял защитников отступать, менять укрытия и терять связь друг с другом. В некоторых местах обрушения сразу открывали новые входы во дворики и боковые улицы, и штурмовые группы туда мгновенно заходили. Браавосцы отходили всё дальше, оставляя позиции одну за другой, потому что просто не могли удержать линию. Отдельные отряды пытались задержаться и прикрыть отход, но их быстро обходили или прижимали к стенам плотным натиском. Там, где наёмники ещё держались, они делали это скорее из страха оказаться в одиночку, чем из дисциплины, и при первом же серьёзном давлении отступали вместе со стражей. Город постепенно терял внешний контур обороны и превращался в набор отдельных очагов сопротивления, которые легко изолировать. В итоге каждый новый шаг вестеросцев делал следующий шаг проще, и браавосийцам приходилось думать уже не о победе, а о том, как сохранить людей и не дать противнику сразу захватить ключевые точки. Маретто в это время находился на крыше одного из городских зданий, откуда было видно и набережную, и часть улиц, уходящих вглубь. Его совсем недавно буквально вытащили из-под удара — помощник успел оттащить его в сторону в тот момент, когда рядом разлетелись камни и обломки после попадания. Из-за этого Маретто всё ещё не до конца верил в происходящее, будто разум отказывался принять, что город уже под прямым штурмом. По его лицу было ясно: такого манёвра, такой скорости высадки и тем более такого уровня подготовки он не ожидал. Он видел дисциплину в строю противника и понимал, что это не просто набег ради запугивания, а полноценная операция. Всё это время он ждал появления драконов, считая, что войска Вестероса у воды — лишь отвлекающий ход. Маретто был уверен, что настоящая угроза придёт сверху: один удар по ключевым точкам, огонь, паника и сломанная оборона, пока флот уже закрепляется у берега. Именно поэтому он не отпускал мысль, что главное ещё впереди, и что туман скрывает не только корабли, но и небо. Он убеждал себя, что, если бы ему удалось сбить хотя бы одного дракона, это могло бы резко поднять дух его людей. В его понимании такая победа заставила бы врага хотя бы замедлиться, а в лучшем случае — начать сомневаться и потерять уверенность. Маретто держался за эту мысль, потому что других вариантов у него оставалось всё меньше. Он не отходил от края крыши и постоянно всматривался в туманное небо, пытаясь заметить силуэт, движение, хоть какой-то намёк на крылья. Снизу доносились крики, команды и глухой шум боя, но он почти не реагировал — его внимание было приковано вверх, как будто только там можно было найти объяснение всему происходящему. Он понимал, что просчитался: Вестерос не просто подошёл к городу, он уже ломал оборону шаг за шагом, без паузы и без колебаний. И всё равно Маретто продолжал ждать драконов, потому что в глубине души считал: если они появятся, это станет последним испытанием для города — и последней возможностью что-то изменить. Время шло, и бой становился всё более ожесточённым. Прошло около получаса с начала сражения, но драконы так и не появились, хотя все в городе ждали именно их. Вестеросские войска уверенно продвигались вперёд, ломая оборону и заходя в город через разрушенные участки стен и проломы в баррикадах. Там, где защитники ещё пытались держаться, их выдавливали плотным строем, а затем добивали мелкими группами в переулках. Шум стоял постоянный: крики, звон металла, треск дерева и глухие удары камней, которые ещё падали с разрушенных фасадов. По мере того как линия обороны распадалась, солдаты Вестероса начали заходить в дома, выбивать двери и выгонять людей из помещений. Они сталкивались с мирным населением, и в некоторых местах это быстро превращалось в хаос: кто-то пытался спрятаться, кто-то бежал, кто-то умолял оставить имущество. Часть бойцов уже начала грабить здания, не дожидаясь приказов, пользуясь тем, что командиры заняты штурмом и не контролируют каждый переулок. Браавос терял контроль над улицами, а разрозненные отряды стражи не могли сдерживать напор и часто отступали без общего плана. В итоге город всё больше превращался в набор отдельных очагов сопротивления, которые противник просто обходил и подавлял по одному. Морской владыка всё ещё смотрел в небо, хотя уже понимал, что ожидание становится бессмысленным. Он до последнего держался за мысль, что тишина — лишь задержка перед ударом, который перевернёт весь бой, и что драконы появятся в самый критический момент. Но минуты шли, а ничего не менялось: только туман, дым и пустота над городом. Когда очередная линия обороны рухнула, и вестеросские солдаты ворвались на центральные улицы, владыка не выдержал и сорвался. Он шагнул к краю крыши и закричал в сторону серого неба, уже почти не контролируя голос: — Где же вы?! Где проклятые драконы?! Его крик утонул в шуме боя, и ответом ему стал лишь гул города, который продолжали ломать снизу. Тем временем молодой лорд Джон Коннингтон, горящий жаждой мести, повёл своих людей дальше в город. Он двигался быстро, не давая отряду растягиваться, и постоянно оглядывался по сторонам, потому что в узких улицах мог быть удар из переулка. Дым и туман мешали видеть далеко, но крики и звон стали подсказывали, где ещё держатся защитники. Джон понимал, что сейчас важно не просто ворваться, а закрепиться и не дать браавосийцам собрать новые силы. Он поднял меч, перекрывая шум, и крикнул: — За короля! Его солдаты первыми прорвались ближе к центру и начали добивать разрозненные группы противника, которые ещё пытались сопротивляться. Перед тем как столкнуться с первым мечом Браавоса, Джон уже успел пройти через несколько схваток подряд, в узком квартале он сошёлся с дюжиной бойцов, действуя почти без передышки. Он бил жёстко и прямо, не тратя времени на лишние движения, используя щит и короткие выпады, чтобы не дать себя окружить. Несколько противников он уложил сразу, остальных добил по очереди, пока его люди прикрывали фланги. К тому моменту Джон уже тяжело дышал, доспех был в царапинах и вмятинах, но он продолжал двигаться вперёд, не снижая темпа. В одном из проходов ему навстречу вышел человек, которого называли первым мечом Браавоса. Тот был низкорослым, лысым и двигался иначе, чем остальные — спокойно, без суеты, с явным чувством дистанции. До встречи с Джоном он уже успел сразиться с несколькими солдатами Вестероса, и делал это уверенно и хладнокровно, уклоняясь от ударов и быстро выводя противников из строя. В сравнении с ним Джон выглядел грубее и тяжелее: первый меч был заметно искуснее, быстрее и точнее. В первые секунды схватки он прижал Коннингтона серией быстрых ударов, почти выбив меч из руки и не давая возможности перейти в наступление. Джон получил удар, пошатнулся и на мгновение потерял равновесие, едва удержавшись на ногах. В этот момент один из его солдат сумел зайти браавосийцу за спину, воспользовавшись тем, что тот был сосредоточен на поединке. Солдат резко ударил клинком по ноге сзади, и первый меч сбился, опустился на колено и вынужден был раскрыть защиту. Именно это вмешательство переломило ход боя, Джон тут же поднялся и рванул вперёд, уже собираясь прикончить его одним ударом. Он занёс меч, но что-то заставило остановиться — то ли холодный расчёт, то ли понимание, что такой пленник может стоить больше, чем мёртвый. Вместо удара он пнул браавосийца в лицо, чтобы тот не пытался подняться, и резко приказал: — Взять его живым, — добавил уже жёстче, чтобы его точно услышали. — Привяжите. У меня на него есть планы. После этого Джон быстро огляделся и убедился, что рядом больше нет организованного сопротивления. На мостовой лежали тела, часть врагов отступила вглубь, а остальные уже не могли собрать строй. Его солдаты переглядывались, тяжело дышали после схватки и начинали понимать, что центр удержан. Кто-то поднял голос, и это подхватили другие: — Город наш! Люди обрадовались, но радость была нервной и резкой — впереди ещё оставались улицы, которые нужно было зачистить, и Джон это хорошо понимал. Пока солдаты Джона радовались успеху и считали, что самое тяжёлое позади, в других кварталах всё выглядело иначе. Отряды под командованием Тайвина начали грабить районы, которые уже находились под контролем войск Вестероса. Люди действовали грубо и без разбору: ломали двери, вытаскивали жильцов на улицу, забирали всё ценное, что находили в домах. Тех, кто пытался сопротивляться или просто мешал, убивали на месте, не тратя время на разбирательства. Дисциплина быстро начала расползаться, потому что часть командиров закрывала глаза, считая это «платой» за штурм. Насилие против мирных жителей стало обычным делом: кого-то избивали на глазах семьи, кого-то насиловали, мать и девяти летнюю девочку насиловали солдаты, семьи разрывали, детей отнимали у матерей убивая их на их глазах, беременным вспарывали живота, и по улицам стояли крики, которые заглушал только шум боя в соседних переулках. Дома выворачивали наизнанку — снимали украшения, забирали золото и серебро, вытряхивали даже мелочь, если находили. То, что не удавалось унести, часто ломали или бросали в огонь, чтобы никто другой не получил. В некоторых местах начинались пожары, и это только усиливало хаос, потому что люди пытались спасаться одновременно от солдат и от огня. Город постепенно терял вид «взятого под контроль» — он превращался в территорию, где каждый делал что хотел, пока его не остановят силой. Коннингтон, не обращая внимания на происходящее вокруг, направился к Чёрно-Белому Дому — месту, откуда, по слухам, происходили Безликие. Он собрал около тысячи солдат и быстро выдвинулся к зданию, не делая остановок и не рассеивая отряд. Для него это был не просто очередной объект, а цель, которую следовало уничтожить показательно и без колебаний. По дороге он отдавал короткие приказы, требуя держать строй и не отвлекаться на грабёж. В его понимании промедление могло дать врагу шанс исчезнуть. Внутри Чёрно-Белого Дома почти сразу разразилась кровавая бойня. Джон приказал убивать всех, кто мог быть связан с наёмниками, и не давать никому укрыться в глубине здания или в боковых помещениях. Солдаты шли зал за залом, выбивая двери и проверяя каждый проход, не разбирая, кто ищет убежище, а кто действительно связан с Безликими. Люди, надеявшиеся найти там защиту, гибли вместе с теми, кого считали наёмниками и пособниками. Сопротивление было быстро сломлено, и здание перешло под полный контроль отряда. Когда всё было закончено, Коннингтон осмотрел захваченные помещения и отдал следующий приказ без лишних слов. Он велел разграбить всё ценное, что удастся найти, а затем сжечь Чёрно-Белый Дом дотла. Огонь быстро охватил внутренние залы и поднялся по стенам, распространяясь с пугающей скоростью. Дым был виден издалека, и вскоре пламя поглотило всё здание целиком. Так один из символов Браавоса пал уже в первый день войны, оставив после себя лишь пепел и обугленные стены. Не позволив солдатам разойтись по городу, Тайвин Ланнистер собрал полные отряды и направился к Железному Банку. Он понимал, что, если дать людям расслабиться, дисциплина окончательно развалится, а главное — добыча ради которой он сюда и явился уйдёт в карманы отдельных лордов и рыцарей, а не в его руки. Двигались быстро и организованно, перекрывая улицы и отсекая возможные подходы к зданию, чтобы никто не успел вывезти ценности или подготовить засаду. Тайвин желал богатства, и он жаждал золота, которого лишился. По дороге он отдавал приказы коротко и без лишних слов, требуя держать строй и не разбегаться по лавкам и домам. Защита у Железного Банка оказалась слабее, чем ожидали. Стража явно не рассчитывала на удар такой силы и не была готова к тому, что к зданию подойдут сразу около пятнадцати тысяч солдат. После обстрелов и хаоса в городе у защитников не было ни времени, ни резервов, чтобы быстро собрать полноценную оборону. Воины Вестероса сломали ворота и ворвались внутрь, действуя напором и числом, а затем начали прочёсывать помещения. Часть людей сразу заняла входы и коридоры, а остальные пошли глубже, к хранилищам и ключевым залам. Когда добрались до сокровищниц, даже опытные офицеры на секунду замолчали. Хранилища были полны золота, серебра и слитков драгоценных металлов, накопленных за века, и масштабы поражали. Даже Тайвин не сразу поверил, что казна может быть настолько богатой, и ещё раз приказал проверить другие помещения, будто ожидая подвоха. Железный Банк превосходил богатством даже Утёс Кастерли со всеми его шахтами и запасами. Одна десятая часть всего этого богатства могла делать дом Ланнистер в несколько десяток раз богаче. Солдаты начали выносить мешки, сундуки и слитки, таща их к выходам и на заранее выбранные пункты сбора, чтобы добычу можно было учесть и отправить к кораблям. По пути золотые монеты рассыпались и конечно же они не забывали набивать свои карманы тоже. При этом всё происходило в спешке: люди понимали, что затянуться нельзя — банк могли попытаться отбить, а в городе ещё оставались очаги сопротивления. Морской владыка всё это время оставался на своей башне и наблюдал за разрушением города. Он видел, как улицы наполняются солдатами Вестероса, как падают защитные сооружения, как горят храмы и дома. Он продолжал смотреть в небо, надеясь увидеть крылья драконов, но небо оставалось пустым. Он кричал в отчаянии — Где они, эти драконы?! — кричал он в отчаянии. Но драконов так и не появилось. Когда отряды солдат добрались до его башни, владыка понял, что сопротивление больше невозможно. Чтобы избежать полного уничтожения своего города, он сдался без боя. Уже будучи пленником, он спросил у Коннингтона дрожащим голосом. — Где драконы? Где они? Джон вышел вперёд. — У драконов есть свой король. — ответил молодой Коннингтон весь заляпанный в крови. — Их король не пошёл с нами на бой, а остался охранять своего... брата. Эти слова потрясли Маретто Вольнаро больше, чем его поражение. Он до последнего верил, что решающая битва будет с драконами, но они так и не явились. Вскоре лорд Тайвин отдал последний приказ о том, что его солдаты могут отдохнуть. Некоторые жители успели покинуть Браавос, но многие погибли от рук солдат, насильников и мародёров, которые действовали без пощады. Так завершилось нападение на один из величайших, красивейших и богатейших Вольных Городов мира. Он пал в огне и крови, став жертвой войны, которую сами браавосийцы никогда не ожидали увидеть столь стремительной. После падения Браавоса Джон Коннингтон осматривал городские укрепления и особенно задержался возле огромных скорпионов, установленных на крышах. Эти машины должны были стать главным оружием против драконов. Их ставили так, чтобы перекрывать небо над портом и центральными кварталами, а расчёты держали рядом запас болтов и инструменты. Морской владыка вложил в них огромное количество золота, рассчитывая, что, хотя бы один удачный выстрел сможет изменить ход битвы или хотя бы сорвать первый налёт. Но во время сражения ни одна стрела так и не была выпущена, и Джон видел это своими глазами. Скорпионы даже не сменили направление прицеливания, так и оставшись мёртвыми механизмами, будто их вообще готовили к другой войне. Для Коннингтона это стало символом и, по-своему, насмешкой судьбы над Браавосом. Вольный Город готовился к битве с драконами, но драконы так и не появились, и вся ставка на них оказалась пустой. Джон понимал, что дело не в слабости скорпионов: Браавосийцы ждали удар сверху и держали людей у механизмов, а удар пришёл с воды, быстро и жёстко. Теперь эти машины выглядели не защитой, а памятником ошибочным ожиданиям. Коннингтон рассматривал их как трофеи победы и как доказательство того, насколько противник просчитался в оценке угрозы. Он приказал собрать все скорпионы и погрузить их на корабли, не оставляя в городе ни одного. Солдаты подчинились, хотя работа была тяжёлой: каждую установку нужно было частично разобрать, снять крепления, спустить с крыши и аккуратно дотащить до причалов. На это уходили часы, и люди ругались от усталости, но приказ никто не отменял. Коннингтон настоял на своём, считая, что такой трофей полезнее золота — его можно показать союзникам, врагам и собственным людям. Для него эти скорпионы стали идеальным напоминанием о полной капитуляции Вольного Города и о том, что страх перед драконами не спасает, если война приходит иначе. Сам Вольный город был сожжён и разрушен чуть позже, уже после того как основные районы взяли под контроль и подавили оставшиеся очаги сопротивления. Здания, мосты и склады горели несколько суток, и огонь часто переходил с улицы на улицу, потому что рядом стояли плотные кварталы и было много деревянных перекрытий. Некоторые дома и целые участки обрушились прямо во время пожаров, а то, что не рухнуло сразу, потом ломали намеренно, чтобы не оставлять удобных укрытий и складов. Над Браавосом долго держался тяжёлый запах дыма и пепла, и даже в порту его было трудно перебить морским воздухом. Город постепенно превращался в развалины, где среди золы и камня ещё встречались тлеющие балки и обвалившиеся фасады. Тайвин Ланнистер в это время занимался тем, что считал для себя важнейшей задачей: передачей золота Железного Банка Короне, не забывая при этом про собственную выгоду. Он приказал солдатам и писцам выгрести из хранилищ всё ценное — золото, серебро, драгоценные камни, слитки, а также документы с долгами и договорами. Работа шла без остановки: сундуки выносили один за другим, составляли описи, ставили печати и отправляли к причалам под усиленной охраной. Часть добычи сразу грузили на корабли, выделенные под коронный груз, часть — на суда, которые шли в сторону Утёса Кастерли. Тайвин заранее распределил людей так, чтобы контролировать и подсчёт, и погрузку, и охрану, не доверяя это случайным капитанам. Но удержаться он всё равно не смог и присвоил себе значительную часть казны, стараясь не афишировать это даже среди ближайших. Формально всё выглядело аккуратно. Описи составлялись, сундуки учитывались, а нужные цифры легко «сдвигались», когда через руки проходит слишком много золота и слишком много людей. Однако некоторые лорды заметили недостачу и быстро поняли, что дело не в ошибке писцов. Начались недовольные разговоры, и Тайвину пришлось делиться добычей, чтобы не довести дело до открытого конфликта прямо на месте. Он раздал часть золота тем, кто мог поднять шум, и тем самым купил тишину, хотя осадок у многих остался. Несмотря на споры и скрытую борьбу за долю, золота было настолько много, что его хватило бы на несколько поколений даже при больших расходах. Суммы измерялись уже не мешками, а десятками миллионов золотых монет, и это чувствовалось по одному только виду нагруженных трюмов. Драгоценностей оказалось столько, что их перестали считать поштучно и оценивали по весу, сортируя на месте по камням и металлам. Помимо самого богатства, важной добычей стали бумаги с долгами и обязательствами. Их берегли отдельно, потому что они могли быть полезнее золота в будущих переговорах. В конце концов войско Вестероса собрало всё, что смогло увезти. Они забирали золото, оружие, пищу, ткани, инструменты и всё, что имело ценность или могло пригодиться в пути, включая захваченные скорпионы. Часть трофеев шла по спискам и под охраной, часть тащили солдаты, стараясь урвать своё, пока командиры заняты погрузкой. Корабли быстро оказались перегружены, трюмы забили сундуками и мешками, палубы заставили ящиками, а между мачтами закрепляли крупные грузы, чтобы их не смыло волной. Несмотря на риск, флот всё равно двинулся назад, в сторону Королевской Гавани, потому что задерживаться у выжженного города было опасно и бессмысленно. Джон Коннингтон не мог скрыть облегчения, когда узнал, что Иккинг наконец очнулся и приказал возвращаться. Для него это было важнее золота. Он слишком долго жил на одной злости и страхе, что король может не подняться. В тот день он стоял на коленях перед статуей Матери среди развалин и тел, которые ещё не успели убрать, и молился вслух, не обращая внимания на грязь и кровь под ногами. — Спасибо, — тихим голосом благодарил он пока где-то за углом солдаты по кругу пускали тринадцатилетнюю девочку с её матерью. — Спасибо тебе, Матерь. Спасибо, что ты вернула его. Потом он поднялся, вытер лицо рукавом и пошёл к пристани, понимая, что теперь нужно думать не о молитвах, а о возвращении и докладе. На кораблях настроение было совсем другим. Люди считали поход абсолютной победой: они смеялись, пели, спорили о добыче и пересказывали друг другу, кто сколько вынес и что видел в банке. Некоторые говорили, что стали участниками величайшего разграбления за последние столетия, и что теперь их ждёт щедрая награда, когда они вернутся домой. По палубам ходили с кружками, кто-то уже раздавал обещания, которые никто не собирался выполнять, а кто-то просто радовался, что остался жив. Дисциплину держали только офицеры и страх перед штормом, потому что перегруженные суда были уязвимы даже без врага. Так завершился их поход. Браавос был разрушен, его казна опустела, а армия Вестероса возвращалась домой, уверенная, что принесла королю богатство и славу. Войска уходили с чувством победы, как будто всё самое страшное уже позади, а впереди — только награды и праздники. Но никто из них ещё не понимал, что эта победа не останется без последствий. И цена, которую придётся заплатить позже, окажется куда выше, чем они представляли в тот момент.

***

После долгих трёх дней, проведённых под строжайшим наблюдением Белых Плащей и мейстера Эймона, Иккинг наконец начал приходить в себя. Всё это время рядом с ним находился Визерис, который не замолкал ни на минуту, бесконечно говорил, задавал вопросы и делился своими мыслями. Он даже пытался спать с Иккингом в одной кровати, но строгий Эймон каждый раз силой отправлял его обратно в детскую. Несмотря на постоянное присутствие людей вокруг, эти дни прошли медленно и выматывающее. Организм восстанавливался, но сил всё ещё не хватало. Когда Иккинг смог подняться с постели без посторонней помощи, он настоял на том, чтобы выйти на улицу. Тело оставалось слабым, каждое движение давалось с усилием, однако сознание уже было ясным, а мысли — упорядоченными. С помощью королевских гвардейцев он покинул свои покои и медленно прошёл по коридорам и лестницам Красного Замка. Путь оказался непростым, но он не торопился, делая остановки, когда это было необходимо. В итоге они вышли во внутренний двор замка. Во дворе проходили тренировки, и Иккинг заметил, как рядом упражнялись дорнийцы и северяне. Эти два народа, столь разные по обычаям, климату и характеру, на удивление хорошо сошлись. Они тренировались вместе, обменивались короткими репликами и явно привыкли друг к другу за время совместной службы. Это зрелище показалось Иккингу странным, но в то же время обнадёживающим. Видимо, общие условия и служба короне стирали прежние различия. Холодный воздух ударил в лицо, и Иккинг на мгновение остановился, глубоко вдохнув. После душных покоев замка свежесть ощущалась особенно резко, но приятно. В памяти всплыли слова мейстеров из Цитадели, писавших в своих письмах, что весна уже близко. Не прошло и минуты, как над замком раздался знакомый рёв. С неба стремительно опускался Беззубик — огромный, чёрный, с протезом на хвосте. Он сделал круг над Красным Замком и не скрывал радости, резко взмахивая крыльями и заходя на новый вираж. Порывы ветра подняли песок и пыль во дворе, заставили людей прикрывать лица, а на крышах сорвали несколько черепиц. Черепица с грохотом полетела вниз, и стража инстинктивно отступила, чтобы никого не задело. Беззубик снова и снова кружил над двором, будто не мог поверить, что Иккинг действительно стоит на ногах. Он опускался ниже, затем резко набирал высоту, держась так, чтобы видеть его в любой момент. Дракон вытягивал шею, ловил взглядом каждое движение Иккинга и не отрывался от него, словно проверяя, не исчезнет ли тот снова. Его поведение было слишком знакомым — обычная тревога, смешанная с радостью. Во дворе люди напряглись, но паники не было. Дорнийцы и северяне остановили тренировку, кто-то ругнулся от песка в глазах. Иккинг просто поднял голову и смотрел, как Беззубик кружит над ним, пока ветер не стих и пыль не начала оседать. И, несмотря на слабость, в его позе появилась уверенность, будто рядом вернулась часть того, что держало его на плаву. — Тихо… тихо, — устало, но с улыбкой сказал Иккинг, поднимая руку. — Я здесь, Беззубик. Успокойся. Всё хорошо. Беззубик постепенно снизился и опустился рядом. Он подошёл ближе, наклонив огромную морду к брату, осторожно, почти робко. Иккинг, опираясь на трость и плечо гвардейца, шагнул вперёд и обнял его, прижавшись лбом к тёплой чешуе. Он поцеловал дракона в морду, не обращая внимания ни на свидетелей, ни на боль в теле. — Я очнулся, — тихо сказал он. — Я тебя не бросил. Слышишь? Я здесь. Беззубик издал низкий, дрожащий звук. Его индиговые глаза заблестели, и покатились тяжёлые слёзы. Дракон плакал, не скрывая чувств, прижимаясь к своему брату-королю. Во дворе воцарилась тишина — гвардейцы, солдаты, оруженосцы и слуги замерли, понимая, что стали свидетелями чего-то редкого и прекрасного. Это была трогательная сцена: король, едва вернувшийся с того света, и дракон, который всё это время ждал его пробуждения. Человек и дракон, связанные куда крепче, чем любая клятва. Иккинг держался изо всех сил, но эмоции накрыли его так же внезапно, как и Беззубика. Он прижался всем телом к дракону, плечи его дрогнули, и слёзы сами потекли по лицу. Он не пытался их сдержать. В этот момент не было смысла сдерживать эмоции.  Они плакали вместе. Два брата, пережившие страх потери и ожидание, которое казалось бесконечным. Беззубик тихо урчал, склонив голову, и его слёзы падали на камни двора, смешиваясь с человеческими. Вокруг стояла тишина. Многие отворачивались, не скрывая слёз. Даже те, кто видел войны и казни, не могли остаться равнодушными. — Клянусь Семерыми… — тихо произнёс сир Барристан Селми. — Это самое трогательное, что я когда-либо видел в их отношениях. Иккинг выпрямился, вытер лицо рукавом и поднял взгляд на Беззубика. В глазах всё ещё стояли слёзы, но в них уже появилась жизнь. — Ну что, братец… — сказал он хрипло, но с улыбкой. — Полетаем? Беззубик сразу оживился, расправил крылья и радостно фыркнул, едва не зацепив ими стену. Его хвост дёрнулся, и было ясно: ответ был более чем положительным. — Ваше Величество, — шагнул вперёд сир Артур Дейн. — Вы ещё слишком слабы. Иккинг повернулся к нему и покачал головой. — Нет, Артур. Полёты укрепляют меня. Полёт успокаивает моё тело и чистить мой разум. Это лучшее лекарство для меня. Я могу летать, когда захочу и в любом состоянии. Летать — это моё. Он говорил спокойно, без вызова, но так, что спорить было бесполезно. — Принесите седло, — приказал он. Мастера поспешили выполнить приказ. Седло быстро принесли и аккуратно закрепили на спине Беззубика, проверяя ремни и крепления. Дракон терпеливо стоял, лишь изредка переступая лапами. Как только всё было готово, Иккинг с помощью гвардейцев поднялся и сел в седло. Он выпрямился, положил руку на шею дракона и глубоко вдохнул. — Вперёд, — тихо сказал он. Беззубик взмахнул крыльями, и в следующий миг они оторвались от земли. Каменный двор стремительно остался внизу, стены Красного Замка поплыли прочь, а ветер ударил в лицо. Иккинг закрыл глаза всего на секунду, ощущая, как тело наполняется силой. Они летели в небе, и с каждым взмахом крыльев Иккинг чувствовал, как к нему возвращается сила. Свобода накрывала его полностью, без остатка. Чем выше поднимался Беззубик, тем легче становилось дышать, тем чище был воздух. Холод постепенно усиливался, пробирая сквозь одежду, но Иккинг лишь крепче держался за седло. Его тело будто вспоминало это состояние — полёт, высоту, ветер и слабость отступала. Достигнув облаков, Беззубик резко накренился и сделал полный оборот, перевернувшись на триста шестьдесят градусов. Мир на мгновение встал с ног на голову, а затем они камнем ринулись вниз. Ветер засвистел в ушах, сердце забилось быстрее, и Иккинг не сдержал короткого смеха. За ними последовали другие драконы. Они окружили Беззубика, кружили рядом, рычали и издавали протяжные крики, полные радости. Это было не нападение и не тревога — это был зов стаи, приветствие своему вождю и его всаднику. Они повернули к морю. Беззубик снизился и полетел почти над самой водой. Волны отражали тень его огромного тела, и в глубине Иккинг заметил движение — киты уходили в сторону, пугаясь темного силуэта над собой. Солёный воздух бил в лицо, холод усиливался, но Иккинг не хотел, чтобы этот полёт заканчивался. Он смотрел вперёд, ощущая спокойствие и уверенность. В этот момент он знал: пока он в небе, пока рядом Беззубик, он жив и силён. Иккинг наклонился вперёд, положив ладонь на тёплую чешую у основания шеи Беззубика, и тихо спросил. — Как сильно ты скучал по мне? Дракон издал низкое, протяжное мурлыканье. Он слегка повернул голову, бросил на него внимательный, почти человеческий взгляд и фыркнул. В этом взгляде было всё понятно без слов. — Я тоже по тебе скучал, брат. — сказал Иккинг и легко хлопнул его по шее. — Я тебя не брошу. Никогда. Ни в этой жизни, ни в другой. Где бы мы ни были, мы всегда будем вместе. Беззубик замахал крыльями и развернулся в сторону Королевского леса. Они полетели над бесконечным зелёным морем деревьев. С высоты лес казался спокойным и вечным, будто все человеческие беды не касались его вовсе. Иккинг смотрел вниз и молчал, позволяя мыслям догнать его. — Скажи мне… что же мне теперь делать? Беззубик приподнял уши и слегка замедлил полёт. Он издал короткий звук, задумчивый, почти ворчливый. Его крылья продолжали мерно работать, но взгляд стал жёстче. — Лорды, — продолжил Иккинг. — Они решили думать за меня. Решили, что знают лучше. Я должен их наказать… но как жить с этим дальше? Беззубик резко рыкнул. В этом рыке было раздражение и гнев. Он мотнул головой и снова зарычал, уже громче. — Да, — кивнул Иккинг, будто действительно услышал ответ. — Наказать за непослушание и не соблюдение законов. Дракон снова издал низкий звук, утвердительный, и его взгляд стал холодным и прямым. В нём читалось простое и жёсткое правило стаи. — Нет другого приказа, кроме моего, — тихо произнёс Иккинг, словно продолжая мысль Беззубика. — Даже после моей смерти. Да, ты прав. Беззубик коротко фыркнул и расправил крылья шире, будто соглашаясь. Иккинг выдохнул, чувствуя, как решение внутри него становится твёрдым. — Значит, так и будет, — сказал он наконец. — Ты прав, Беззубик. Иерархия должна быть суровой. Я прислушаюсь к твоему совету. Беззубик ускорил полёт, унося их дальше над лесом. Иккинг некоторое время молчал, позволяя ветру унести напряжение, а затем снова заговорил. — Знаешь… пока я был в коме, я видел сон. Я встретился с Астрид. И повидался с Рейллой. Беззубик резко дернул крыльями и издал радостный, звонкий звук. Он повернул голову, внимательно глядя на Иккинга, и коротко фыркнул, будто переспрашивая. — Да, — кивнул Иккинг. — С ней всё хорошо. она знает, что я не её настоящий сын, но всё равно благодарна мне. И с Астрид тоже всё хорошо, она передаёт тебе привет и привет Громгильде. Я также повидался со Стоиком, Плевакой и Валкой. Они так рады за меня. Я был так счастлив вновь их увидеть, ты даже не представляешь этого. — Беззубик закатил глаза. — Да, да. Ты можешь это представить. Больше не спорю. И ещё я повидался с Рыбьеногом, Сморкалой, Эретом, Задиракой и Забиякой. Они передаёт привет своим драконам. Стоит сообщить им эту новость. Я уверен они очень сильно обрадуются. На этих словах Беззубик не выдержал — он закружил в небе, резко набирая высоту, и издал громкий радостный рёв. Его крылья били воздух с такой силой, что Иккингу пришлось крепче держаться за седло. — Я знал, что ты обрадуешься, — слабо улыбнулся Иккинг. — И ещё… Рейгар. Владелец тела, в котором я живу. Его душа тоже там с Валкой и Стоиком. Они кстати его усыновили. Он мне подсказал от кого мне стоит ждать бед. Беззубик замедлил полёт, приподнял уши и издал спокойное, удовлетворённое мурлыканье. — Да, — тихо сказал Иккинг. — Ты всё правильно говоришь. Некоторое время они летели молча. — Я ещё кое-что решил. Беззубик повернул голову и посмотрел на него вопросительно. Потом вдруг издал протяжный звук, очень похожий на вой волка. Иккинг тихо усмехнулся. — Да, братец. Ты всё правильно понял. Я решил жениться. На Лианне Старк. Беззубик замурлыкал громче, довольно и одобрительно, продолжая лететь вперёд, словно соглашаясь с этим решением без всяких сомнений. — Скажи мне, братец… как сделать предложение юной Старк правильно? Я помню, как делал предложение Астрид. Но я не хочу повторять тот же путь. — он задумался. — Мне сначала идти к её отцу? Или говорить сразу с ней? Или просто подойти и сказать всё прямо? Беззубик тихо замурлыкал, будто слушая и не перебивая. — Она ещё совсем юная… — Иккинг нахмурился. — Тринадцать. Вроде тринадцать. Слишком маленькая. Может, ей уже четырнадцать. Иногда я думаю, что свадьбу стоило бы отложить. Но если я не женюсь сейчас, лорды просто разорвут меня со своими предложениями и своими дочерьми. Им нужен король с королевой, им нужна стабильность. И да… я женюсь на Лианне ещё и потому, что Роберт Баратеон нарушил закон. Он считал, что может идти против моей воли. Это тоже должно быть наказано. Беззубик одобрительно замурлыкал и чуть сильнее расправил крылья, словно соглашаясь с каждым словом. — Спасибо тебе, — тихо сказал Иккинг. — Мне важно, что ты на моей стороне. Они летели дальше, и спустя некоторое время Иккинг неожиданно задал другой вопрос: — А ты? Почему ты не заводишь новую семью? Беззубик резко притих. Его полёт стал ровнее, медленнее. Он отвёл взгляд и на мгновение словно ушёл в себя. Иккинг сразу понял, что задел больное место. — Прости… — мягко сказал он. — Я знаю. Он осторожно погладил дракона по шее. — Я тоже скучаю по ней. По твоей драконице. Я мало о ней знаю… и, если честно, она меня не особо жаловала по началу. Беззубик тихо фыркнул и издал низкое, тёплое мурлыканье, принимая эти слова. — Думаю, — продолжил Иккинг, — тебе хватает семьи, если можно считать всех этих драконов твоей семьёй. И… может быть, тебе пока хватает и меня. Беззубик чуть наклонил голову в его сторону, и Иккинг понял ответ без слов. Пролетев дальше над Королевским лесом, они снизились и приземлились у тихого озера, скрытого среди деревьев. Беззубик сразу подошёл к воде и начал жадно пить, опуская морду в прохладную гладь. Иккинг спустился со спины дракона, снял сапоги, а затем и остальную одежду, и вошёл в воду. Холод обжёг тело, но почти сразу принёс облегчение. Он умыл лицо, нырнул с головой и задержался под водой, позволяя телу расслабиться. — Наконец-то… — сказал он, вынырнув и проведя рукой по волосам. — Я даже не помню, когда в последний раз нормально мылся. Похоже, за время комы меня ни разу толком не купали. Беззубик фыркнул и издал характерный звук, явно выражавший согласие. Он даже отвернул голову, будто демонстративно. — Да-да, я понял, — усмехнулся Иккинг. — Пахну ужасно. Пока Иккинг приводил себя в порядок, Беззубик исчез в лесу. Прошло немного времени, и он вернулся, таща в пасти убитого оленя. Иккинг уже выбрался из воды, обсох, развёл огонь и начал готовить простую еду. Он разделал тушу, но не стал особо утруждаться: большая часть добычи всё равно предназначалась дракону. В итоге Беззубику достался почти весь олень, а Иккингу — одна прожаренная ножка. Он ел молча, медленно, чувствуя, как к нему возвращаются силы. Еда была простой, но после долгой болезни казалась лучшей на свете. Ночь они провели там же, у озера. Беззубик свернулся неподалёку, прикрыв Иккинга крылом, а тот уснул у затухающего костра, впервые за долгое время спокойно и без боли. Утром они вернулись к Красному замку. Стоило им показаться над стенами, как стало ясно, что их отсутствие не прошло незамеченным. Королевские гвардейцы выглядели мрачными и раздражёнными, а мейстер Эймон был явно взволнован. Иккинг исчез на целый день без предупреждения, и это уже успели счесть серьёзной проблемой, несмотря на радость от того, что король жив и вернулся.

***

Прошло два дня. Беззубик летел высоко в небе, медленно и уверенно, раздвигая крыльями тёплый весенний морской воздух. Он осматривал свои владения не так, как это делали люди — по картам и чужим словам, — а так, как умеют только драконы: через зрение, запахи и едва заметные вибрации мира. Внизу расстилался Черноводный залив, который люди всё чаще называли Драконьим. Он чувствовал солёный ветер, слышал крики чаек и улавливал присутствие других драконов — спокойное, ровное, без признаков тревоги. Для него это значило одно — порядок не нарушен. Дальше он прошёл над Королевским лесом, затем над островами Раздвоенного Когтя и лесами вокруг них. После этого Беззубик взял курс к Драконьему Камню, Клешне и Дрифтмарку, придерживаясь привычного маршрута. Эти места уже давно были территорией драконов, и он воспринимал их как часть своей стаи и зоны ответственности. Он не считал себя хозяином в человеческом смысле слова, но знал: если кто-то чужой появится здесь без причины, это будет замечено. С высоты он отмечал движение на берегах, дым костров, редкие лодки и то, как ведут себя птицы — всё это тоже было частью наблюдения. Каждый день Беззубик делал такой круг, проверяя гнёзда, молодняк и тех, кто держал побережье и проливы под контролем. Он снижался там, где нужно было убедиться ближе, и снова набирал высоту, чтобы видеть больше. Никто не был ранен, никто не подавал сигналов, никто не звал на помощь — в воздухе не было резких запахов страха и крови. Мир держался ровно, без сбоев, и это успокаивало его. Он продолжал путь дальше, сохраняя спокойный темп, потому что сегодня, как и вчера, всё оставалось на своих местах. Убедившись, что всё спокойно, он после полудня вернулся к Красному замку. И тут же понял — в городе что-то происходит. Шум, крики, рёв, хлопанье крыльев. Хаос. Настоящий, шумный хаос. Кривоклык носился кругами, гоняясь за тремя юными драконами — Валкой, Плевакой и Стоиком. Те визжали, уварачивались, прятались друг за другом и явно были в восторге оттого что злят старшего дракона. К погоне подключились не менее злые Громгильда, Сарделька, и Барс с Вепрем. Они свирепо пытались перехватить сорванцов. Беззубик резко приземлился и рявкнул во весь голос. Гулкий, глубокий рык прокатился вокруг. Драконы замерли почти мгновенно. Кто-то ещё по инерции хлопнул крыльями, но потом все затихли и повернули головы к нему. Беззубик медленно подошёл к трём виновникам. Его взгляд сразу зацепился за Плеваку. Малый держал в пасти куклу Рыбьенога — вещь Сардельки и грубые деревянные пугалы Задираки и Забияки — предметы Барса и Вепря. Беззубик недовольно зарычал. Плевака пискнул, опустил голову и нехотя выплюнул куклы на землю. Беззубик наклонился, обнюхал игрушки, затем снова посмотрел на всех троих и рявкнул короче, жёстче. Смысл был ясен без слов. — Хватит. Не трогать чужое. Не ссориться. Он знал эту привычку Плеваки — таскать всё, что плохо лежит, особенно если это кому-то принадлежит. За это тот уже не раз получал по заслугам, и, похоже, выводы делал медленно. Убедившись, что драконы успокоились и разошлись, Беззубик выпрямился. Порядок восстановлен. Его стая была в безопасности. Его территория — под контролем. Стоик, Плевака и Валка были валирийскими драконами, не из его мира, и он это чувствовал слишком хорошо. Они были резче, злее, более вспыльчивые и куда менее разумные, чем драконы, к которым он привык. В них всегда ощущалась скрытая агрессия, будто мир вокруг был для них добычей, а не домом. Беззубик не доверял им полностью и потому всегда держал под присмотром. Вообще он держал под строгим контролем всех валирийских драконов. В прошлом Стоик, когда ему не было и года, однажды попытался напасть на человеческого ребёнка и съесть. Старшие драконы заметили это вовремя. Беззубик тогда первым схватил его за преступлением, вцепился в хвост и яростно зарычал, ясно давая понять, что людей трогать нельзя. Он кусал его, бил крыльями, прижимал к земле, пока тот не понял и не запомнил урок. После этого случая наказания стали жёсткими. Беззубик и другие взрослые драконы не спустили им это поведение. Когти, клыки и боль стали для них уроком, который они усвоили надолго. С тех пор Стоик и остальные больше не подходили к людям и старались держаться тише. Они всё ещё ссорились с другими драконами и часто вели себя нагло, но при виде Беззубика сразу смирялись. Они боялись его и это было правильно. Он был вожаком, иерархия должна была соблюдаться. Беззубик знал, пока забота, уважение и страх держат их в узде, люди и стая будут в безопасности. Пока Беззубик вспоминал прошлое, он почувствовал знакомое давление в воздухе. С неба, один за другим, начали снижаться Смертохваты. Их крылья резали воздух резко и точно, движения были выверенными, хищными. Эти драконы когда-то принадлежали Гриммелю в прошлой жизни, и Беззубик хорошо это помнил. Он также знал, что сам Гриммель вернулся в этот мир вместе с другими их с Иккингом врагами из прошлого, и потому опасения Иккинга были оправданы. Именно поэтому король приказал держать Смертохватов как можно ближе к Красному Замку, под постоянным надзором. Беззубик полностью разделял это решение. Эти драконы не должны были оставаться без присмотра и не должны были попасть под чужое влияние. Пусть лучше будут рядом с ним, в столице, где за ними можно следить и вовремя защитить. Около двух дюжин Смертохватов опустились на свободные площадки рядом с замком. Их появление вызвало напряжение среди остальных драконов. Многие инстинктивно отодвинулись, расправили крылья или тихо зарычали. Смертохваты были быстрее, сильнее и опаснее большинства из них. Лишь Ночные Фурии, Смутьяны, Скриллы могли на равных противостоять этим хищникам. Вожак стаи, крупный Смертохват по имени Грим, приблизился к Беззубику. Он опустил голову и слегка сложил крылья, выражая подчинение и уважение. Беззубик принял этот жест. Уважение здесь держится на дружбе и доверии. Низким рыком Беззубик отдал приказ. Смертохваты разошлись, занимая свободные места на башнях, стенах и скальных выступах вокруг города. Скоро они перейдут жить в Драконьем Дворце. Они устроились молча и быстро, без лишнего шума. Охрана была расставлена. Королевская Гавань снова находились под защитой, и Беззубик был доволен тем, что порядок восстановлен.

***

Когда королевская армия вернулась в Королевскую Гавань, город почти сразу наполнился шумом и радостными криками. В порту собралось столько людей, что проходы между складами и пирсами забились полностью, а на крышах и балконах тоже стояли зрители. Люди пришли увидеть корабли и тех, кто вернулся живым, а заодно убедиться, что слухи о победе и трофеях были правдой. Джон Коннингтон стоял на носу своего корабля и смотрел на столицу, чувствуя, как в нём поднимается гордость и облегчение. Он был уверен, что возвращается не просто победителем, а человеком, который принёс королю богатство и исполнил ту месть, ради чего шёл в этот поход. Как только корабль причалил, Джон первым сошёл по сходням на берег, стараясь держаться ровно и не показывать усталость. Толпа заметила его сразу, и крики поднялись почти мгновенно, перекрывая всё остальное. — Лорд Джон Коннингтон! — Лорд-Грифон! — Герой! Люди тянули руки, бросали лепестки цветов и пытались подойти ближе, хотя стража и солдаты удерживали линию, чтобы не началась давка. Многие стремились хотя бы прикоснуться к его доспеху — особенно к чёрной броне из валирийской стали, подарку Иккинга, о котором уже ходили разговоры по всему городу. Джон видел, как взгляды цепляются за металл, за его меч, за отметины от боя на пластинах, и понимал, что для толпы это знак власти и победы, почти как знамя. Ему подвели рыжего коня, такого же, как он сам, и Джон сел в седло. Он коротко поблагодарил юнца, который держал повод и помог подать стремена, после чего поправил перчатку и взял поводья увереннее. За ним потянулись остальные его люди, часть села на коней, часть шла пешими, но порядок держали, чтобы не растянуться и не смешаться с толпой. Коннингтон двигался по портовым улицам с высоко поднятой головой, чувствуя, что весь город смотрит именно на него. После долгих месяцев похода и постоянного качания палубы сидеть на коне было почти непривычно, но приятно. Вместо криков, дыма и лязга стали вокруг были голоса горожан, смех и шум праздника, и это резко контрастировало с тем, что он видел в Браавосе. Джон поймал себя на том, что впервые за долгое время может спокойно вдохнуть и не искать взглядом угрозу в каждом переулке. Он даже позволил себе короткую улыбку, когда дети и женщины бежали рядом, стараясь не отставать, и кричали во всю силу: — Слава Джону! Слава победителю! Небо над городом было ясным, лёгкий ветер приносил запах моря, и день казался почти идеальным, будто сама столица решила показать себя с лучшей стороны. Люди махали руками, бросали под ноги воинам цветы и ленты, кто-то выкрикивал слова благодарности, кто-то просто смотрел, открыв рот, как на живую легенду. Солдаты, прошедшие через битвы и штурм, шли за ним строем, и каждый ловил на себе восхищённые взгляды, будто их грязь и усталость вдруг стали знаком чести. Для всех них это был момент триумфа, когда можно было поверить, что всё сделанное не было зря. За всё время обратного пути Джон почти непрерывно думал об Иккинге. Мысли возвращались к нему снова и снова, вытесняя усталость и шум вокруг, будто всё происходящее имело смысл только через призму этой встречи. Он представлял, как его Дикий Дракон отреагирует, увидев масштаб трофеев и осознав, что именно принесли ему с этого похода. Мир теперь подчинялся Короне, а Браавос пал перед войском дракона. Джон стал частью события, которое войдёт в историю. Все сокровища Железного Банка — более ста миллионов золотых монет, огромное количество драгоценностей, редких камней, украшений и металлов — теперь находились в сундуках, плотно уложенных в трюмах кораблей. Джон понимал масштаб добычи и был уверен, что король не просто заметит эту победу, а по-настоящему оценит её значение. Это была не просто военная удача, а удар по самому основанию власти и влияния Браавоса. Он считал, что именно такие победы меняют расстановку сил в мире. И он был уверен, что Иккинг это увидит так же ясно. Наряду с этим Джон всё чаще думал о собственном будущем. Ему хотелось верить, что теперь король доверит ему высокий пост и признает его заслуги не только на словах. Он допускал мысль, что Иккинг может сделать его Десницей или даровать титул Верховного лорда, закрепив его положение окончательно над домом Баратеон, которых он считал недостойными в роли Верховных лордов. Эти размышления не казались ему дерзкими, но правильными. Иногда эти мысли заходили ещё дальше, туда, куда он редко позволял себе смотреть открыто. Он думал о короле не только как о правителе, но и как о человеке, который для него значил куда больше, чем просто владыка. Его Дракон, его Иккинг — тот, ради кого он шёл на риск и не оглядывался назад. Джон тихо надеялся, что однажды король поймёт, насколько глубока эта преданность, и вознаградит её не только должностью или титулом. Он даже позволял себе верить, что награда может быть куда более личной, той, о которой он давно мечтал, но вслух никогда бы не произнёс. С каждым шагом людей вокруг становилось всё больше, и процессия постепенно разрасталась. Толпа сопровождала Джона почти до самых ворот Красного Замка, не отставая и не расходясь по дороге. Когда он вошёл на Дворцовую площадь, там уже собрались придворные, королевская стража и слуги, которые заранее узнали о возвращении армии. Все они выстроились вдоль проходов, стараясь увидеть его поближе. Его встречали так же громко, как и в порту, выкрикивая его имя и слово «герой», будто повторяя это снова и снова, чтобы он точно услышал. Вместе с его именем раздавались и крики в адрес лорда Тайвина Ланнистера. Его называли главнокомандующим, спасителем Короны, Великим Львом, благодарили за руководство походом и за то, что армия вернулась с победой. Эти слова звучали отовсюду, перекрывая друг друга, и было ясно, что Тайвина воспринимают как одну из ключевых фигур этой войны. Для многих он стал символом порядка и силы, которая довела дело до конца. Джон слышал эти крики и понимал, что слава этой победы будет разделена, нравится ему это или нет. На площади находились лорды со всех концов королевства, каждый со своей свитой и знаменами. Лорд Роберт Баратеон, лорд Хостер Талли, лорды Фреи, лорд Дарри, Лорды Маллистеры, Гудбруки, Уэйны, Бейнфорты, Браксы, Вестерлинги, Джасты, Кеннинги, Крейкхоллы, Леффорды, Лиддены, Марбранды, Морленды, Пламмы, Престеры, Байуотеры, Баквеллы, Берчи, Кресси, Маллери, Масси, Риккеры, Роллингфорды, Росби, Стонтоны, Стокворты, Фолларды, Харты, Хейфорды, Челстеды, Баклеры, Грандисоны, Кафферены, Мертинсы, Морригены, Пенрозы, Пизбери, Стедмоны, Уайлды, Уайтхеды, Феллы, Эрролы, Эстермонты, Баттервеллы, Бигглстоуны, Випрены, Вэнсы из Атранты, Вэнсы из Приюта Странника, Деддингсы, Личестеры, Маллистеры, Мутоны, Пайперы, Перрины, Руты, Смоллвуды, Харлтоны, Чамберсы, Чарлтоны, Шоуни и многие другие выглядели довольными и открыто радовались возвращению армии. Для них это была победа, которая укрепляла Корону и давала надежду на новые выгоды и награды. Люди улыбались, переговаривались между собой и уже обсуждали, кому и что достанется после такого похода. Лишь один человек выделялся на фоне общего ликования. Лорд Денис Дарклин стоял в стороне, сдержанный и мрачный, не разделяя общего настроения. Его радость была сломлена личной потерей: в Мире погибла его жена, и эту утрату он так и не смог принять. Несмотря на победу и торжество вокруг, для него этот день не стал праздником. И пока площадь гремела от приветствий и криков, Дарклин молча смотрел перед собой, будто находился здесь совсем по другой причине Несколько молодых девиц подошли ближе к Коннингтону, смущённо улыбаясь и прося позволения поцеловать его. Они вели себя осторожно, словно боялись перейти невидимую границу, но всё же тянулись к нему, подбадриваемые общей атмосферой праздника. Джон не проявлял особого интереса и не искал их внимания, однако понимал, что резкий отказ выглядел бы грубо и неуместно в такой момент. Он сохранял спокойствие и внешнюю вежливость, стараясь не выделять никого из толпы. Поэтому он позволял некоторым поцеловать себя в щёку, а другим — в губы, не делая из этого ничего значимого. Для него происходящее было лишь частью церемонии возвращения и общего ликования, а не личным удовольствием. Он относился к этому ровно, без раздражения, но и без внутреннего отклика. В его восприятии это был ещё один знак победы, который полагалось принять так же спокойно, как приветствия, цветы и крики толпы. Когда он поднялся по лестницам Красного Замка, стража без промедления открыла перед ним двери. Внутри было не менее оживлённо, чем снаружи: придворные расходились по залам, переговаривались, обменивались слухами и обсуждали последние новости, не скрывая возбуждения. Слуги спешили с поручениями, а стражники старались удерживать порядок, направляя людей по коридорам. Все явно ожидали дальнейших распоряжений и появления короля. Атмосфера была напряжённой, но в то же время наполненной предвкушением. К группе подошёл королевский солдат и, выдержав формальный тон, объявил: — Его Величество ожидает вас всех в Тронном зале. Джон воспринял это как добрый знак и внутренне отметил, что приём назначен без задержек. Он вспомнил трофеи, которые привёз с собой, успехи похода и то, какое количество золота теперь принадлежало Короне. В его представлении всё это должно было произвести нужное впечатление, и сомнений в этом у него почти не было. — Его Величество будет рад моему возвращению, — тихо произнёс Джон, больше для себя, чем для окружающих. — И, может быть… поблагодарит меня лично чуть позже. Эта мысль придала ему уверенности, и он выпрямился, отбросив усталость, которая напоминала о себе с самого утра. С этим настроем он вместе с другими лордами направился к Тронному залу. Высокие двери распахнулись, и Джон ступил внутрь, ощущая, как сердце бьётся немного быстрее обычного. Он вошёл одним из первых, сохраняя спокойный и уверенный шаг. За его спиной следовали лорды, принимавшие участие в походе. Каждый из них был уверен, что их ждёт торжественный приём. Многие заранее готовились к тому, что король вознаградит их за смелость, за победу, за то, что они отомстили за его честь и за его жизнь. Шёпоты ожиданий наполняли зал, пока тяжёлые двери закрывались за спинами последнего вошедшего. Но как только они подняли взгляд на трон, уверенность на глазах Джона начала таять. Король Иккинг Хэддок сидел на своём троне, опираясь на подлокотники, и смотрел на них не восторженно, не радостно, а сурово и осуждающе. Его тёмно-индиговые глаза были холодными. Он не поднялся навстречу им, не улыбнулся только молча наблюдал. Джон замедлил шаг, не понимая выражения лица короля. Он на секунду подумал, что это какое-то недоразумение, ошибочное впечатление или, возможно, даже попытка разыграть их перед наградой. Ведь они вернулись победителями. Они разграбили Железный Банк, завоевали Мир, в планах также было и завоевать Тирош, но бездари Грейджои ничего не смогли сделать хоть их войско превосходило их войско. Привезли казне деньги, сокровища, трофеи. В голове Джона не мог представиться идеи, почему король должен быть недоволен. Коннингтон шагнул ближе к трону, остановился на положенном расстоянии и глубоко поклонился. Он держался прямо, стараясь говорить чётко и уверенно, как подобает человеку, пришедшему с докладом о победе. — Ваше Величество, — торжественно произнёс он. — Я рад видеть вас в здравии. В этих словах не было заученной формальности — Джон говорил от себя, искренне, и это было заметно по тону. Он выпрямился и продолжил, уже громче, чтобы слышал весь зал. — Торжественно объявляю вы отомщены. Мы уничтожили Безликих, разрушили Чёрно-Белый дом и полностью разграбили Железный Банк. Все ключевые цели похода выполнены. Мы доставили в королевскую казну сто двенадцать миллионов золотых монет, которые будут перекованы в золотых драконов с вашим ликом, а также редкие драгоценности, камни и украшения. Он сделал паузу и обернулся, подавая знак рукой. По его жесту солдаты внесли в зал массивные сундуки, тяжёлые от золота, и поставили их у подножия трона. Металл глухо звякнул, когда крышки слегка сдвинулись под собственным весом. Коннингтон снова повернулся к королю и продолжил, сохраняя тот же уверенный тон. — В качестве трофея, Ваше Величество, я также привёз скорпионы, которые Морской владыка Браавоса строил для того, чтобы убить ваших драконов. Ни один из них не был использован в ходе битвы. И, наконец, мы доставили вам пленных: Морского владыку Браавоса Маретто и его первого меча, Сирио Фореля. В тронном зале воцарилась полная тишина, когда Морского владыку Браавоса приволокли к ногам короля. Он был грязный, израненный и полностью сломленный, от него резко пахло, одежда была пропитана солью и грязью, а по состоянию было ясно, что в пути ему приходилось идти под себя. Волосы и борода спутались в один ком, сапоги были стёрты и разорваны, а сам он едва держался на ногах. Его унижение было очевидным и намеренным, как будто его специально показали в таком виде, чтобы ни у кого не осталось сомнений в исходе войны. Зал молчал, наблюдая эту картину без единого слова. Первый меч Браавоса выглядел не лучше, а в чём-то даже хуже. Состояние молодого мужчины ясно говорило о тяжёлых побоях. Часть костей была сломана, были признаки внутренних переломов, правый глаз распух и почти не открывался, нос был сломан и смещён. Он стоял неровно, поддерживаемый солдатами, но в его взгляде не было покорности. Напротив, в нём читалась глухая, сдерживаемая ярость. По одному только выражению лица можно было понять: будь у него меч и хоть малейший шанс, он без колебаний попытался бы убить короля. Лорды, собравшиеся в зале, ожидали совсем другого. Они ждали улыбки, слов одобрения, восхваления похода, объявлений о наградах и признании заслуг. Многие уже мысленно делили почести и должности, считая этот момент кульминацией своей победы. Однако Иккинг по-прежнему сидел неподвижно на троне, не меняя позы. Его взгляд стал ещё холоднее, когда он посмотрел на Маретто и Сирио, стоящих у его ног. Король медленно выдохнул, словно сдерживая раздражение. В этом жесте не было ни радости, ни удовлетворения — только напряжение и тяжёлая, давящая тишина. — Да, — произнёс он наконец. — Я прекрасно вижу результат ваших действий. Он сделал короткую паузу, и многие в зале зашевелились, ожидая похвалы. Но вместо этого последовали слова, от которых многие побледнели. — Да только я… не очень доволен вашим решением. В Тронном зале повисла тяжёлая тишина. Коннингтон ощутил, как сердце болезненно сжалось. Он не ожидал таких слов… и впервые за всё время похода не был уверен, что понимает, что происходит. Король Иккинг медленно поднялся с «Железного Трона». Его плащ сполз на пол, перчатки с шипами на его пальцах поблёскивали, движения были неторопливыми, а взгляд стал более холодным и жёстким. Он окинул собравшихся лордов долгим, тяжёлым взглядом. — Чьё это было решение… начать войну? В зале возникла неловкая пауза. Лорды переглядывались, но никто не спешил говорить. — Я спрашиваю чьё это было решение?! — во весь крикнул он на весь зал. Коннингтон сделал шаг вперёд, хотя внутри у него всё сжималось и страх нарастал изнутри. — Ваше Величество… мы решили отомстить им за вас. — произнёс он уверенно, как мог. — Мы начали... войну ради мести... ради вас... мой король... — Интересно, — сказал он ледяным тоном. — Кому именно вы отомстили? И… отомстили ли вообще? Джон растерянно моргнул. Он не ожидал такого вопроса. — Ваше Величество, мы… отомстили Браавосу, Безликим и.... Миру, — попытался объяснить он. Король шагнул вперёд, его голос стал резче. — Джон. Кто нанял убийцу, который хотел меня убить? Ты знаешь? Джон открыл рот, но не нашёл ответа. Он не думал об этом в походе, и теперь впервые понял, что не знает ничего конкретного. Ответить вместо него попытался Тайвин Ланнистер. — Ваше Величество, те, кто желал вашей смерти, больше не поднимут руку против Короны. Государство защищено. Корона укреплена... Но король прервал его резким жестом. — Молчать. Тайвин замолчал сразу. Разозлить злого дракона ещё сильнее он не желал. Иккинг перевёл взгляд на всех лордов. — Вы нашли убийцу? — Мы поймали браавосийского безликого... — хотел было сказать что-то Джон, но Иккинг заткнул его. — НЕ убийцу, — перебил его Иккинг. — Того, кто НАНЯЛ убить меня. Его голос прозвучал так, будто отрубил воздух между ними. — Вы не нашли его, — продолжил король. — И даже не попытались, сборище тупых баранов. Лорды переминались с ноги на ногу. Кто-то опустил взгляд, кто-то отпрянул от оскорбления. Но Иккинг не дал им времени. — Вместо того чтобы искать виновного, вести переговоры и защищать меня и столицу вы кучка безмозглых, невежественных, жадных, высокомерных ошибок природы разграбили и уничтожили город с которым у меня был военный союз!!! Вы попортили мой авторитет как короля!!! Я обещал Миру, Тирошу и Браавосу мир, процветание и продвижение наших общих целей на будущее!!! Они были моими союзниками!!! А вы… уничтожили их!!! Он перевёл взгляд на Хостера Талли, и тот побледнел. — И вы, лорд Хостер. — сказал Иккинг сурово. — Каноны войны вам должны быть известны. Ни один лорд и народ даже на тинге не имеет права решать, начинать ли войну или нет. Тинг не решает вопросы войны. Решение о начале войны принимает только король, то есть Я!!! Хостер опустил голову, не смея смотреть на него. — Вы начали ненужную войну. Вы подвергли моё Государство опасности. Вы привели гибель мирных жителей. Вы нарушили законы, проебали половину моих кораблей, потеряли более пятидесяти тысяч солдат!!! И это — ваш результат!!! Его глаза стали ещё холоднее, и многие в зале впервые действительно испугались. — Вы принесли мне убытки, а не процветание! — сказал он. — Вы действовали не ради короны, а ради собственной жадности, славы и самовольства. А теперь позвольте мне спросить вас всех. Кто будет восполнять потерянных людей?! Кто будет плодить народ, когда столько мужей мертво?! Кто будет работать на фермах что кормят страну?! Кто будет охранять дороги?! Кто будет растить новое поколение?! Кто?! Все долгое время молчали. — Тогда стоит разрешить многожёнство, Ваше Величество. — ухмылкой ответил Роберт Баратеон. — Раз уж бабам не хватает мужчин то придётся по нескольку жён брать дабы не пропадали. Ха-ха-ха! Если это была шутка, то Иккинг этого не оценил. — Все вы будете наказаны. В тронном зале раздался общий вздох, и Джон Коннингтон впервые за весь поход почувствовал настоящий страх. — Слушайте внимательно. Вы пришли сюда за славой и почестями, но ваша ненужная мне победа не отмывает кровь солдат, потери, самоуправство и не отменяет нарушение моих законов. Первый мой приказ, всё награбленное золото, драгоценности, трофеи, слитки, документы принадлежит Короне. Каждый сундук будет пересчитан, каждый слиток внесён в опись, кто утаит от меня хоть монету — будет наказан как вор и будьте уверены я повешу вас всех с превеликим удовольствием. Второй мок приказ, вы заплатите за эту войну из собственных карманов за погибших солдат, за утопленные и сожжённые корабли, за снабжение и потери, которые вы устроили своей самодеятельностью. Каждый дом получит счёт, и каждый дом его обязан будет выплатит, а кому нечем — отдаст землёй, доходами и правами. Тишина в зале! — приказал он, когда кто-то попытался заговорить, — ещё слово — и вас выведут в темницу. Стража! Когда нарушителей утащили прочь, он продолжил тем же ровным голосом: — На некоторых из вас будут наложены дополнительные штрафы, а некоторым я назначу наказание строже за мародёрство, убийства мирных и насилие. Не думайте, что я не знаю, что творилось в городах, которые вы “контролировали”. У части домов будут изъяты земли за самовольное участие в войне и неповиновение Короне. И да, ваши сыновья и дочери будут взяты мной как заложники. Приговоры будут оформлены письменно сегодня же и исполнены без отсрочек. Роберт Баратеон громко выступил против решения, показательно шагнул вперёд. — Мы сражались ради вас, Ваше Величество! Ради вашего имени! Король холодно посмотрел на него. — Сражаться будете тогда, когда я прикажу, — ответил он. — Всё остальное — самовольство. И ваши действия принесли мне ущерб, а не пользу. Ещё одно слово будите вините самого себя. Роберт замолчал, хотя видно было, что внутри он кипел. — Красную жрицу сюда! Леди Мелисандру ввели связанную, но она всё равно держалась гордо. Как только её поставили перед троном, она подняла голос. — Ваше Величество, я действовала ради вашего блага! Ради вас! Азора Ахая! Ради Р’глора! Вы Обещанный принц, что исполнит пророчество! Все эти жертвы ради вас! — Молчать! — Иккинг смотрел на неё спокойно, но жёстко. — Закон превыше любого пророчества. Ты манипулировала людьми. Ты подталкивала народ к войне. Ты сжигала невинных, объявляя их великими жертвами Р’глора. Он сделал короткую паузу. — За это ты понесёшь такую же смерть что и твои жертвы жестокого бога. Завтра утром будешь сожжена. Мелисандра рухнула на колени, не справившись с шоком и паникой. Она начала умолять короля о пощаде, слёзы текли из её красных, воспалённых глаз, а голос срывался и терял силу. Однако стража не стала слушать. Её подняли под руки и без лишних слов повели к выходу из зала. На её крики почти никто не отреагировал, будто она перестала существовать для окружающих. Единственным, чьё сердце дрогнуло, был Станнис, когда он впервые услышал приказ о её аресте. Он действительно любил её всем сердцем, и это чувство не исчезло даже сейчас. Но для него закон всегда стоял выше личной привязанности, и он не позволил себе открыто возразить. Понимая, что в чужих руках с ней могут обойтись жестоко, Станнис настоял, чтобы взять её под собственную стражу. Он распорядился, чтобы её отвели в башню, где находились её покои, и там она оставалась под охраной. Так он хотя бы мог быть уверен, что над ней не надругаются. Когда Станнис вошёл в башню, она ждала его там, как и прежде, обнажённая, прикрытая лишь тонкой белой простынёй. Увидев его мрачное, напряжённое лицо, Мелисандра попыталась действовать привычным для неё способом. Она старалась утешить его, тянулась ближе, надеясь вернуть прежнюю близость и уверенность в своей власти над ним. Она поцеловала его, но он не ответил и даже не посмотрел на неё так, как раньше. Его молчание было тяжелее любого упрёка. Станнис холодно велел ей одеться, не объясняя причин и не вступая в разговор. После этого он сам повёл её дальше, уже не как женщину, к которой был привязан, а как заключённую. По дороге она задавала вопросы, пыталась понять, что происходит и почему всё так резко изменилось. Он не ответил ни на один из них, сохраняя мрачное молчание до самого конца. Для него это было самым тяжёлым решением, но он уже сделал выбор и не собирался отступать. После приговора над Мелисандрой Иккинг вернулся к остальным лордам. Взгляды лордов стали тревожными. Некоторые побледнели, другие сжали кулаки, пряча злость. Но все понимали — король в ярости, и спорить с ним сейчас — простой шаг к гибели. Джон Коннингтон стоял среди них, и всё время почувствовал, что земля будто уходит из-под ног. Он ожидал награды, благодарности, а перед собой видел короля, который считал его преступником. Сначала король зачитывал имена лордов и рыцарей одно за другим. Те выходили вперёд, и каждому из них он объявлял наказание без спешки и без колебаний. У кого-то отнимали земли, у кого-то лишали наделов, имущества или золота. Некоторых штрафовали на суммы, которые ставили их дома на грань разорения, других лишали прав и привилегий, которыми они пользовались годами. Кого-то повели в темницы чтобы завтра казнить. Никто не спорил и не возражал, потому что было ясно — любое слово только усугубит положение. С каждым новым именем напряжение в зале становилось всё ощутимее. Когда король закончил перечислять наказания для лордов, в зале повисла тяжёлая тишина. Казалось, никто уже не сомневался, что список виновных ещё не исчерпан, и каждый мысленно задавался вопросом, чьё имя прозвучит следующим. В этот момент Иккинг поднял взгляд и медленно повернул голову в сторону Джона. Коннингтон почувствовал, как сердце болезненно сжалось, а во рту пересохло. Он только что видел, как король оштрафовал Тайвина Ланнистера, снял его с должности Верховного генерала армии, обязал выплатить огромный штраф и забрал двух его сыновей в качестве заложников. Если так наказали Тайвина, человека с властью, богатством и влиянием, то Джон не мог не задуматься, что ждёт его самого — того, кто столь же активно руководил походом и находился в самом центре всех решений? Джон попытался сделать вдох, но горло сдавило, и слова не шли. Он не понимал, почему человек, которому он доверял, любил, верил, отдавал всего себя, смотрит на него так, будто перед ним не верный друг, а предатель. И когда осознание этого ударило по нему больнее меча, слёзы сами потекли по щекам. Он пытался их спрятать, но всё безрезультатно. — Лорд Джон Коннингтон, наследник Грифоньего Гнезда, — начал Иккинг, — вы снимаетесь с должности офицера королевской армии. Не мало лордов были потрясены таким решением. Джон считался одним из ближайших друзей короля, человеком, который всё детство провёл с королём, заступался за его идеи, и внушал простым солдатам кто он. Он сам возглавил поход, верил, что действует ради его Короны… и теперь слышал, что лишается чина. Лорд Мейс Тирелл, их общий друг заступился за Джона. — Ваше Величество… Джон поступал из лучших побуждений. Лорд Эддард Старк сделал шаг вперёд. — Ваше Величество, лорд Джон Коннингтон не враг вам. Он делал то, что считал нужным для защиты вас. Даже принцесса Элия Мартелл, всегда сдержанная и спокойная, которую Коннингтон считал недостойной быть королевой Иккинга подняла голос. — Ваше Величество, прошу проявить милосердие... Но король не дал никому договорить. — Довольно, — отрезал Иккинг. — Второе, половина земель Коннингтонов переходит под контроль Короны. И будет наложен штраф за самовольное участие в войне и ущерб, нанесённый государству. Джон слушал в ступоре. Его мир рушился каждую секунду. Но король произнёс слова, которые ударили сильнее всех предыдущих. — Третье, Джон Коннингтон будет изгнан из Вестероса на пять лет. В зале повисла тишина. Некоторым даже показалось, что они ослышались. Изгнание из страны — наказание самое суровое, почти позорное. Никто не ожидал, что король применит его к человеку, которого все знали, как его верного друга. Джон побледнел. Его руки дрожали. Он сделал шаг вперёд, словно не верил услышанному. — Ваше Величество… — выдавил он. — Нет… нет, прошу… Я… всё это делал ради вас… я хотел защитить вас… Я никогда… я не желал зла… Он упал на колени прямо перед троном, не сдерживая слёз. Он не пытался скрыть боль, исходившую из сердца. Она была слишком сильной. — Не делайте этого… — прошептал он, почти теряя голос. — Ты… ты знаешь, что я всегда был с тобой… всегда служил тебе… я… любил тебя… Король посмотрел на него сверху вниз. Его взгляд оставался жёстким, но в голосе появилась едва заметная усталость. — Любого другого я бы казнил, Джон. — сказал Иккинг спокойно. — Но тебе я даю время одуматься и жизнь. Пять лет, чтобы одуматься. Пять лет, чтобы понять свои ошибки. Он жестом указал стражникам не приближаться, давая Джону возможность подняться самому. — Через два дня, — продолжил король. — Чтобы духу твоего здесь не было. Собери вещи и покинь Вестерос. Джон смотрел на него в слезах, не в силах осознать, что его друг, тот, ради кого он был готов умереть, теперь изгоняет его из их страны. Гриффон упал на руки, опустив голову, и тихо заплакал прямо в центре Тронного зала. Никто не решился подойти. Даже друзья, которые пытались его защитить, молчали. И это молчание было самым тяжёлым наказанием из всех.

***

На следующий день после суда над лордами король Иккинг продолжил приведение приговоров в исполнение. С рассветом во дворе Красного Замка уже выстроили часть тех, кто был признан виновным по итогам разбирательств. Некоторых он приказал казнить за самовольство, нарушение присяги и участие в массовых расправах над мирными жителями Браавоса. Приговоры зачитывали без лишних слов, и исполнение следовало сразу же, без отсрочек и попыток пересмотра. В эти часы король действовал жёстко и последовательно, не позволяя себе ни сомнений, ни публичных колебаний. Многие из тех, кто наблюдал за происходящим, впервые увидели Иккинга таким — холодным, собранным и беспощадным в своих решениях. Жители столицы, ещё вчера праздновавшие победу и возвращение армии, теперь начинали испытывать тревогу и страх. Король казался им суровым и непредсказуемым, словно человек, в котором что-то изменилось безвозвратно. По городу быстро поползли слухи, что после комы он стал другим, более жёстким и безжалостным. Некоторые даже шёпотом сравнивали его с Мейгором Жестоким. Джон Коннингтон покинул город уже вечером того же дня, не выдержав унижения и общего настроя столицы. Он сел на корабль в состоянии сильного опьянения, почти не прощаясь и не объясняя причин отъезда. Для него произошедшее стало не просто политическим поражением, а личным ударом, который он не смог принять сразу. В порту это заметили, но никто не попытался его остановить или удержать. Отъезд Коннингтона прошёл тихо, без церемоний и слов. По дороге по тавернам быстро разошлись слухи, и несколько певцов сложили шутливую песню о том, как «Гриффон плакал от горя, когда Дракон отверг его любовь». Для большинства это было лишь забавным пересказом сплетен, которыми всегда жила столица. Люди смеялись, подхватывали куплеты и не задумывались о последствиях. Однако король такую насмешку не оценил. Узнав, что песня распространяется по городу, он приказал разыскать двух певцов и лишить их языка. После этого настроение в столице резко изменилось. Даже те, кто привык шутить и петь обо всём подряд, начали избегать любых упоминаний короля, если это не было откровенным восхвалением. Люди быстро поняли, что границы дозволенного теперь другие, и лучше их не проверять. Смех и песни не исчезли совсем, но стали осторожными и беззубыми. Страх постепенно вытеснял вчерашнее ликование. Вскоре Иккинг сосредоточился на другой, куда более серьёзной угрозе — заговоре среди мейстеров. Он приказал новой королевской армии, набранной из северян и дорнийцев, взять Цитадель под полный контроль. Старые гарнизоны были отстранены, а большая часть прежних солдат получила приказ предстать перед Беззубиком. Король Драконов неизвестно как лично определял их судьбу, если за человеком числились серьёзные проступки или предательство, он погибал, если нет — оставался в живых. В итоге из старого войска уцелела лишь примерно пятая часть, и это стало ещё одним напоминанием о том, что новое правление не намерено щадить тех, кто запятнал себя. Осады Цитадели не было: мейстеры не ожидали удара и не имели ни людей, ни средств для сопротивления. Захват прошёл быстро и без шума, пока в городе ещё не успели понять, что происходит. Уже через неделю все — высшие архимейстеры, обычные мейстеры, цепные и обучающиеся — были связаны и в цепях доставлены в Королевскую Гавань. Столицу потрясло зрелище десятков людей в серых одеждах, которых всегда считали хранителями знания и разума королевства. Теперь они стояли на коленях перед королём, лишённые привычного достоинства и защиты. Для многих — это стало знаком, что прежний порядок окончательно рухнул. Следующий месяц прошёл в непрерывных допросах и разбирательствах. Постепенно вскрылись подробности, которые подтвердили худшие опасения. Часть мейстеров действительно поддерживала заговор, другие сознательно скрывали сведения, а некоторые помогали врагам короля или признавались во вмешательстве в дела дома Таргариенов в прошлые годы. Были и те, кто не участвовал напрямую, но знал о происходящем и предпочёл молчать. Каждое новое признание лишь усиливало гнев Иккинга и укрепляло его уверенность, что Цитадель стала угрозой трону. Разделения на «невиновных» и «виновных» становились всё более жёсткими. Узнав всю полноту картины, король приказал казнить значительное число мейстеров. Среди них оказались и те, кто знал об отравлении его матери, королевы Рейллы, но не сделал ничего, чтобы этому помешать. Оставшихся в живых Иккинг принудил к реформам Цитадели, разорвал многие старые соглашения и официально запретил мейстерам влиять на королевскую политику и решения двора. Их роль была сведена к лечению, учёбе и передаче знаний без права вмешательства. Для Цитадели это стало не просто поражением, а утратой прежней власти. Самая тяжёлая участь ждала мейстера Утёса Кастерли, признанного ответственным за отравление королевы Рейллы. Его казнь король приказал провести публично, на глазах у большой толпы, чтобы не осталось сомнений в серьёзности обвинений. Иккинг лично распорядился о казни, известной как «Кровавый орёл», сделав её показательной и беспощадной. Тысячи людей стали свидетелями этого события, и оно навсегда осталось в памяти столицы. После этого даже самые убеждённые скептики поняли, что король больше не намерен прощать тех, кто однажды предал его дом. Люди всё чаще замечали, как король ищет врагов повсюду — среди лордов, рыцарей, советников и даже тех, кто ещё недавно считался надёжным союзником. Под подозрение попадали слова, взгляды, старые связи и поступки, которым раньше не придавали значения. Многие, даже те, кто искренне любил короля и верил в него, начали видеть в нём не просто сурового правителя, а человека, готового идти на крайние меры ради безопасности государства. Его решения казались продуманными и логичными, но вместе с тем беспощадными. Всё меньше людей осмеливались спорить с ним или открыто высказывать сомнения. Для простого народа это стало началом нового времени. Время, когда уважение и преданность королю всё чаще смешивались со страхом и настороженностью. Люди по-прежнему говорили о его силе и справедливости, но делали это тише и осторожнее, чем прежде. Никто уже не мог с уверенностью сказать, каким станет Вестерос под властью такого монарха — будет ли это эпоха порядка и стабильности или же годы, в которых страх станет частью повседневной жизни.