Понедельники

      Да, Рик ждал такого поворота событий. Выпивка, более молодая версия себя и отходняк после самоубийственного приключения в мозгах у лучшего друга? Пфф, разумеется, вечер может пойти лишь по одному сценарию. Это даже не первый раз, когда Рик ебётся сам с собой — хотя, если честно, он предпочитает те версии, которые ближе ему по возрасту.       На дух не переносит себя тридцатилетнего.       Но устоять перед ним тоже сложно: этакий гиперактивный щенок, который всеми силами старается показать, что не хочет вилять перед тобой хвостом. Сколько бы он ни шутил насчёт того, что будущее у него, видать, неприглядное, в его жадных глазах отражается совсем другое. Ну ещё бы, они же одно и то же: в душе у него уже стоит на то, чтобы жить в кругу любящей семьи, где все в рот ему заглядывают, но при этом сохранить максимум свободы.       Пользуясь отсутствием той самой семьи, наличию которой в своей же жизни воспоминание явно завидует, они разводят костёр на заднем дворе. Рик-молокосос протягивает к нему руки — надо думать, хочет попробовать обжечься. Ему до сих пор не верится, что он реален и может прожить остаток жизни так, как ему вздумается. Вовсе не обязательно становиться этим дедом-пердедом, который смотрит на него исподлобья, тяжело отхлёбывая из фляжки и даже не пытаясь стереть сбегающие по подбородку на водолазку тяжёлые, горькие капли.       Необязательно, но можно.       Такое количество ведущих в никуда дорог и потенциальных отвратительных понедельников пьянит. Опасно, особенно в сочетании с дешёвым и крепким алкоголем: у тридцатилетнего Рика нихуя не было вкуса, а версию постарше этот выбор выпивки погружает в жуткую ностальгию на грани с очередным депрессивным эпизодом. Он бы хотел, чтобы ему снова было на всё посрать, не уметь выбирать ни пойло, ни друзей. Честное слово, воспоминанию бы съёбывать куда подальше, пока не поздно, но страха у него тоже не осталось. Всё самое худшее с ним уже случилось, так ему кажется. Утырок.       Хорошо, что таких молокососов не так уж и много вокруг шатается. В большинстве параллельных миров Рики постарели практически одновременно, разницу не заметить невооружённым глазом. А вот если бы в Цитадели всем было тридцать… лучше уж умереть, и в этот раз Рик серьёзно так думает (особенно если бы он остался единственным стариком). Вместе они отмотали бы Большой взрыв до нуля, спрятали бы его зерно в яйце, а яйцо бы засунули себе в задницу, чтобы потом устроить самую большую оргию, в полном смысле слова с огоньком.       Морти с его недиагностированным аутизмом всё это, разумеется, жутко бы не понравилось.       Хотя, если честно, при таком повороте событий его бы ещё и в планах не было.       Рик невесело усмехается, делая ещё глоток: он не знает, согласился бы на такой расклад, и это его пугает (уж он-то успел снова научиться бояться всякой хуйни).       — Что смешного? — тут же ерошится тридцатилетняя версия. Поводит плечами, словно пытается распушить пёрышки. Ну конечно, он же из памяти Птича, а значит, по определению немного пришибленный. Рик даёт ему пару секунд понервничать, прежде чем самодовольно отвечает:       — Я читаю твои мысли.       Он и правда мог бы, но не хочет. Блефовать куда интереснее, особенно когда молодая версия тебя смотрит на тебя с такой восхитительной и опять-таки взрывной смесью настороженности и восторга. Возможно, пытается понять, когда это они успели изобрести прибор для чтения мыслей?       — И о чём же я думаю?       — О том, чтобы засосать меня, — отвечает Рик с толком с расстановкой, разве что делая слишком много ударений в расчёте на слово. Алкоголь всегда развязывает ему язык. Пускай, тридцатилетку это расслабляет: так он будет знать, что хоть что-то не изменится.       Когда молокосос усаживается ему на колени, Рик окончательно расслабляется: всё, приехали, конечная. До конца вечера можно никуда не рыпаться — если, конечно, этот похотливый засранец не решит его прикончить. Сам Рик именно так бы и сделал. Ну ладно, может быть, не в тридцать: тогда он ещё хоть во что-то верил. И считал, что жить не может без Птича — ещё трижды бы подумал, стоит ли оно того, если бы знал, что его воспоминание будет стонать как девчонка от любого прикосновения и, кажется, тихо кудахтать после каждого поцелуя. Боже, неужели именно так он себя и вёл, когда предлагал пососаться, пока был под кайфом? Если да, до какого момента?       Только не говорите, что до сих пор.       Да, что ни говори, Рик старательно избегает партнёров, которые младше его настолько. Особенно тех, у кого в штанах член. Даже если речь идёт всего-навсего об очередном Рике. Поэтому даже непривычно не слышать скрипа суставов, чувствовать под ладонями кожу без морщин — и Рик тайком радуется, что хотя бы волосы у воспоминания длинные: можно за них схватиться и оттянуть посильнее, чтобы не забываться. Тридцатилетке такое точно понравится.       Интересно, предпочтения в сексе передаются по наследству?       Например, через поколение?       Спасаясь от этих мыслей, Рик берётся за молнию джинсов своей молодой копии, но тут же отводит глаза, грязно ругнувшись себе под нос. Рвано выдыхает через рот, дёргая, как назло, заедающую змейку вниз до упора, чтобы поскорее избавиться от этого ублюдского предмета гардероба. Дело в том, что пару недель назад Морти откопал на чердаке точно такие же, точнее, эти самые, и теперь не снимает, даже стирать отказывается. Удивительно, что они не пропали в космосе — в отличие от стольких других классных штук. А ещё просто невероятно, что Птич так точно запомнил внешний вид этих грёбаных джинсов. Может, он как-то проснулся с ними на лице и со связанными руками ?       Рик пытается вспомнить так отчаянно, словно от этого зависит его жизнь, чтобы не думать больше ни о чём другом. Меньше всего он беспокоится, что его молодая версия обратит на это внимание.       Таким образом он снова себя недооценивает.       — Кто он? — воспоминание умелым движением (вот этот навык точно сгинул бесследно) сдёргивает с Рика водолазку, словно фокусник, который вытаскивает скатерть из-под посуды, не разбив её, и дразняще пробегается пальцами по блядской дорожке, почти не касаясь кожи, точно ёбаный ветер во ржи. Обычно Рику такое нравится, но сейчас он сбит с толку. Когда ты дед, хватит и пары слов, чтобы член упал.       — Он? — Рик делает вид, что не понимает. — А, да, точно, Птич же стопроц думает, что я гей.       — Я не гей? — брови взлетают вверх быстрее, чем у Рика внутри всё обрывается вниз. Ну конечно, странно было ожидать, что молокосос на такое купится после пяти минут предварительных ласк с мужчиной, пусть даже с версией себя. То, что он моложе, ещё не значит, что он тупой, и Рик на ходу меняет курс.       — Ладно, может быть, я всегда был немного сексистом, — признаёт он без усилий, влажно дышит самому себе в шею, надеясь, что этого отвлекающего манёвра окажется достаточно. Он безупречно знает все свои слабые места. — В том плане, что для секса сгодится кто угодно, но для всего остального… — хорошо, что воспоминание перебивает его, а то он уже и сам не знает, куда его заносит — с таким-то дискурсом.       — Зубы не заговаривай, — молодой Рик теперь подрагивает от раздражения, но всё-таки продолжает избавляться от одежды (наконец-то те самые джинсы пойдут в расход): поцелуи в шею его убедили. — Ты по кому-то сохнешь, — ну ясно, он дуется. Ему на такую хуйню ещё не плевать. — Я думал, с этим дерьмом давно покончено.       А, значит, вот в чём дело.       — Я тоже, солнышко, — ухмыляется Рик. Его эта бессильная злоба даже забавляет.       — Только не говори, что Птич всё ещё тебе не дал, — фыркает воспоминание. Надо отметить, не без доли неуверенности. Хотя уж Птич мог бы, казалось бы, запомнить лучшего друга целеустремлённым засранцем, который всегда получает всё что хочет. Кроме развязки своей дебильной сюжетной арки и связанного с этим облегчения, разумеется.       — Дал, конечно, — отмахивается Рик лениво. — Хоть мы и договорились потом об этом не вспоминать, — в глазах воспоминания снова зажигаются потухшие было похотливые искорки, и Рик целует его с языком, надеясь, что на этом разговор и закончится. Если куснуть этого сукина сына за сосок…       Но он уже и сам жалеет, что всё это затеял.       Если хотите, почти боится, что тридцатилетка всё поймёт.       Почти хочет этого, почти так же сильно.       — Я его знаю? — шепчет воспоминание в его приоткрытые губы, и Рик ворчит, едва заметно отстраняясь, чтобы стало понятно, насколько сильно он недоволен:       — Я не намерен играть с тобой в блядскую угадайку.       — А если меня это заводит? — пиздюк вызывающе облизывается. Ёбаный свет, Рик знает, как это глупо, но у него губы Морти. Ммм, тридцатилетний Морти, никаких проблем с законом и моральных дилемм (инцест не считается, в конце концов, хотя бы дитя инцеста им не светит и это даже не его Морти)... В свете костра это не так уж трудно вообразить, но Рик бежит от самой мысли как от огня. Он знает, что ему будет трудно остановиться, если он хоть раз позволит себе… ммм, некоторые вольности.       — Тебя это не заводит, — шепчет он глухо. — Я знаю, что тебе понравится гораздо больше. Я же могу рассказать, как всё вышло с Птичем…       — И тебе это тоже понравится? — воспоминание скрещивает руки на пошедшей мурашками от ночного холода груди с самым скептическим видом, на который способно.       — Я думал, Птич запомнил тебя влюблённым по уши, – Рик уже почти рычит. Весь этот разговор его чертовски бесит, хотя не сказать чтобы совсем не возбуждает.       — Ой, да брось, — отмахивается молокосос. — Даже он знал, что ты волочишься за ним лишь из принципа, то есть, потому, что он тебе не даёт. Я готов поспорить, что ваш перепихон прошёл ужасно и вы лет десять потом избегали друг друга.       — Пять, — поправляет Рик с неожиданной педантичностью. — Всё-таки он ко мне привязан, засранец, — это «засранец» адресовано им обоим, если не всем троим. Он чувствует, что проигрывает. — И что?       — Вот что, — воспоминание довольно ухмыляется. — Я его знаю?       — Пока нет, — фыркает Рик. — Оно и к лучшему, — при мысли о том, чтобы подпустить к Морти этого хуя с хроническим недотрахом, его словно стискивает за горло невидимая рука. Если бы можно было блевануть от ярости, он бы именно это и сделал.       Морти тоже бы небось был в восторге. Молодой дед, который умеет при желании быть хоть капельку обходительным. Он бы сдался без боя.       Рик хватает тридцатилетку за патлы и без предупреждения скидывает его голой жопой на траву.       — Какого..?       — Уёбывай. Игры кончились.       Конечно, он знает, что продолжает дразнить дракона. Когда и какой Рик спокойно реагировал на отказы? Нет вернее способа убедить его остаться, чем попытаться его прогнать. Ну и пускай. Так хоть интересно, что он сделает дальше.       Начало не слишком многообещающее: он матерится.       Кричит:       — Ничего и не кончилось! — словно маленький, капризный ребёнок, каким он, в сущности, и является. Рик со вздохом раздражения откидывается на спину и закрывает глаза: так, ориентируясь на слух, будет легче понять, когда он возьмётся за пушку. Он напрягается, только когда звуки бурной истерики начинают затихать. Вот что ещё Рики всех возрастов терпеть не могут: когда их игнорируют.       Тогда они особенно остро чувствуют своё одиночество.       — Ну что? — спрашивает Рик, всё ещё не открывая глаз, когда тишина раскрывается ему навстречу стрекотом кузнечиков и сверчков.       Молокосос присаживается рядом — осторожно, снова боится, что снова прогонят.       — Какого хуя ты такой, Рик? — спрашивает он беспомощно и безжалостно. — Почему не можешь довериться даже самому себе?       — Ты лучше меня знаешь, что как раз самому себе нам стоит доверять меньше всего, — фыркает Рик. — Если хочешь меня переубедить, тебе нужны аргументы посильнее, — он даёт понять, что это возможно, чтобы воспоминание воспряло духом. Как мультяшный осёл, который идёт за морковкой. Иногда — даже когда говорить правду на самом деле не хочется — Рику нравится, что кто-то продолжает спрашивать.       Как правило, этот кто-то — Морти.       Ему так легко внушить надежду.       — Я не такой, как они, — просит воспоминание. — Я — другое дело, — жалкая попытка, он и сам еле сдерживает смех, и не надеясь, что к нему прислушаются.       — Они все так говорят, — усмехается Рик в ответ. Он открывает глаза и смотрит на яркие летние звёзды, бьющие прямо в голову, как пузырьки шампанского, как выстрел в упор, как приближение утра.       Тридцатилетка ненадолго замолкает: наверняка усиленно думает. Потом мягко тянется к их отброшенной вперемешку одежде. Что, зад замёрз? Смогут ли они теперь отличить одну водолазку от другой? Кое-что всё-таки не меняется…       Когда воспоминание возвращается в прежнюю позу, в руке у него зажат маленький, наполовину сплющенный тюбик. Это не очень помогает — если честно, Рик до сих пор носит похожий в кармане брюк, так что он бы не поставил на то, что угадает, кому принадлежит этот.       — Ты сам знаешь… — говорит молокосос вроде как смущённо.       — Смазывающий механизм через раз заедает, — заканчивают они нестройным хором.       — Ладно, чёрт, — Рик позволяет увлечь себя в это дурацкое приключение. — Я-то думал, ты наконец-то полез за пушкой.       Тридцатилетка закатывает глаза:       — Это было бы слишком предсказуемо. Лучше трахнемся.       Рик убивает его к рассвету. Они оба знают, что так и будет, но всё-таки воспоминание засыпает у него под боком, как ни в чём не бывало. Тупой уёбок с засохшей в волосах спермой. Вот бы он смеялся, если бы понял, как Рик ему завидует. Лучше сражаться со всем миром, чем залипать на собственного несовершеннолетнего внука, который почти наверняка наяривает на тебя же втихую, дебила кусок.       Воспоминание слишком похоже на него, когда спит.       Рик не в силах от него отвернуться, даже когда спускает курок.       Он не должен забываться, должен помнить, чем обычно заканчиваются такие истории.