В тени чар и времени

Солнечные лучи мягко падали на мраморный пол коридоров поместья, создавая уютное ощущение зимнего утра. Християна, улыбаясь, торопилась по коридору, слыша позади радостные голоса. Мария и Джаспер оживлённо обсуждали свои планы на ближайший выходной. Они собирались отправиться на магловскую ярмарку в городе, чтобы насладиться каникулами, увидеть украшенные улицы и, возможно, попробовать горячий шоколад. — Християна, ты же с нами? — Мария посмотрела на неё с надеждой. — Конечно! Только скажу Карлайлу, что мы уходим, — ответила она, обернувшись через плечо. Эммет, который шёл немного позади, громко шутил, а Пег, свернувшийся на её плече, издевательски фыркнул в ответ. В их смехе была лёгкость, которая бывает только в такие зимние дни, когда кажется, что весь мир становится немного добрее. Но шагнув к двери кабинета Карлайла, Християна внезапно остановилась. Что-то изменилось. Воздух будто стал тяжелее, тишина вокруг заглушила даже её собственные мысли. Она постучала, но ответа не последовало. Её сердце заколотилось быстрее. Лёгкое беспокойство переросло в тревогу, когда она медленно открыла дверь. Сначала она подумала, что Карлайл просто уснул, как часто бывало, когда он засиживался допоздна за бумагами. Но взгляд её остановился на его теле, лежащем на полу. Всё внутри неё сжалось. Его лицо было напряжённым, словно он что-то переживал даже в последние мгновения. Глаза закрыты, уголок рта был окрашен алым — тонкая струйка крови стекала на ковёр, оставляя пугающее пятно. — Карлайл? — её голос дрогнул, и мир вокруг словно зашатался. Она упала на колени рядом с ним. Её руки дрожали, когда она схватила его за плечи, пытаясь разбудить. — Карлайл! Проснись! Ты меня слышишь? — её голос становился всё громче, но ответа не было. Его тело было холодным, а лицо, некогда живое и уверенное, теперь стало мраморно-неподвижным. Она нащупала его запястье, судорожно надеясь найти хотя бы слабый пульс, но там была только тишина. — Нет… нет, это не может быть правдой… — прошептала она, слёзы уже струились по её щекам. Она трясла его за плечи, звала его по имени, почти кричала, но он не отвечал. — Ты не можешь… ты не можешь оставить меня! — её голос сорвался. В какой-то момент она просто обняла его, как будто надеясь согреть его своей магией, своей болью. Но её пальцы ощущали лишь холод. Она плакала, но слёзы больше не приносили облегчения. Внутри неё что-то надломилось, и этот надлом превратился в трещину, которая начала распространяться по её душе. Всё, что она терпела, всё, что скрывала в глубине своего сердца, вырвалось наружу. Потеря родителей, груз магической связи с Северусом, борьба с собственной тьмой — всё это теперь стало невыносимым. Её тело задрожало, как будто от озноба, но это была не слабость. Это была магия, которая разрасталась внутри, как безжалостный вихрь. В ушах начали звучать голоса, чужие и свои: «Сколько ещё ты выдержишь?» «Они все уходят. Ты всегда будешь одна.» «Пусть всё горит. Пусть всё исчезнет.» Её дыхание стало прерывистым, а глаза, некогда светящиеся тёплой магией, теперь вспыхнули тёмным, почти угрожающим светом. Руки, сжимающие безжизненное тело Карлайла, начали светиться, руны на её коже горели, будто выжженные огнём. — Пусть всё горит… — её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала вся её боль, гнев и ненависть. — Пусть этот мир исчезнет… пусть он сгорит до тла. Её слова будто разорвали тонкую завесу между реальностью и магией. Вихрь силы, который до этого сдерживался внутри неё, вырвался наружу, превращая комнату в бурлящий хаос. Пол под её ногами начал трещать, словно живой, а воздух стал тяжёлым и обжигающим. Её глаза, некогда светившиеся мягкой магией, теперь пылали черным огнём, пожирая весь свет в комнате. Её руки дрожали, и от них во все стороны разлетались искры. Зеркала начали трескаться, а книги вспыхнули, будто отвечая на её ненависть. Жар становился невыносимым, но Християна ничего этого не замечала. Она стояла в центре разрушения, словно его источник и его заложница одновременно. Руны на её руке пылали, как раскалённые клейма, каждая из них впивалась в её плоть, но она не чувствовала боли — только ярость. Магия внутри неё завихрялась, как разъярённый ураган, сметая всё на своём пути. Она не была собой. Она была тьмой. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвалась Мария. Её лицо было белым от страха, но решительность горела в глазах. Она сразу увидела, что магия Християны вышла из-под контроля. Стены трещали, мебель разваливалась, а воздух был густым от жара и тьмы. — Тия! Остановись! Это не ты! — закричала она, перекрывая гул магии. Но Християна даже не повернула голову. Её лицо было пустым, взгляд застыл где-то в пустоте, а губы шевелились, будто произносили что-то, что никто не мог услышать. Мария сделала шаг вперёд, чувствуя, как жар обжигает её кожу. Она подняла палочку, пытаясь создать барьер, чтобы остановить разрушение, но магия Християны была слишком сильной. — Християна! Это я, Мария! Ты должна остановиться! Пожалуйста! — голос её смягчился, стал почти умоляющим. Она шагнула ещё ближе, несмотря на то, что огонь плясал вокруг, а магические вихри отбрасывали её назад. Её пальцы почти коснулись руки Християны, но в тот момент произошёл взрыв. Вспышка света, холодного и обжигающего одновременно, выбросила Марию назад. Она ударилась о стену и с глухим стуком осела на пол. Комната на мгновение застыла в зловещей тишине, но затем магия Християны начала нарастать с новой силой. Девочка не заметила этого. Она не слышала, как Мария зовёт её, не видела её неподвижного тела. Её разум был полностью поглощён тьмой, а магия внутри неё достигла своего пика. В это же время, где-то далеко, Северус Снейп произносил смертоносное заклинание, направляя его на свою жертву. Его лицо было бесстрастным, но внезапная боль в его руке заставила его вздрогнуть. Он почувствовал, как магия Християны отзывалась на его действия. Их связь, которую он так долго пытался игнорировать, теперь становилась невыносимо явной. Он закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на задании, которое ему дал Лорд, но пульсирующая боль от её магии пробивалась сквозь его сознание. Её тьма и его ненависть сплетались, усиливая друг друга, словно один был зеркалом для другого. — Девчонка… — прошептал он, прежде чем снова вернуть внимание к своему заданию. Но его магия, полная боли и ненависти, словно прошла сквозь их связь и подпитала ту силу, что бурлила в ней. Вихрь магии вокруг Християны стал невыносимым. Голоса в её голове стали громче, кричали, почти заглушая её собственные мысли. «Ты одна.» «Все предают тебя.» «Сожги их всех.» Она подняла руку, и в тот же миг её магия вырвалась наружу с новой силой. Комната наполнилась яростным огнём, который поглощал всё вокруг. Пол трещал, стены рушились, а книги обращались в пепел. Християна стояла в центре этого хаоса, глядя в пустоту. Её сознание растворилось в ненависти, а свет, который когда-то горел в её сердце, окончательно погас. Вокруг всё погрузилось в тьму, смешанную с яростным огнём, и лишь слабый стон Марии под обломками напоминал, что кто-то всё ещё пытался до неё дотянуться.

***

Дверь сорвалась с петель с оглушительным грохотом, и в комнату ворвались Джаспер, Эммет и Марго. Их лица отражали ужас, но никто не остановился ни на мгновение. Воздух был густым, наполненным жаром и магией, настолько плотной, что казалось — сам мир содрогается под её тяжестью. Комната пылала. Огонь жадно облизывал мебель, всполохи пламени отражались в стекле, превращая всё вокруг в хаотичную игру теней. Пол раскалился, трещины в дереве пылали изнутри, словно сердце самого поместья вот-вот разорвётся от магического перегруза. А в центре всего этого стояла она. Християна. Огненные вихри кружились вокруг неё, вздымаясь в воздухе, как живые змеи, срывая с петель шторы, оставляя на стенах тёмные обугленные следы. Её волосы поднимались в такт хаосу, а в глазах светилась магия, необузданная, дикая, безжалостная. Её ладони были раскрыты, пальцы чуть дрожали — между ними мерцала энергия, пульсирующая в такт биению её сердца. Марго, едва войдя, сразу заметила безжизненное тело Марии, лежавшее у стены. Её лицо побледнело, и она бросилась к дочери. — Мария! Мария, открой глаза! — голос её был отчаянным, руки быстро скользнули к шее девушки, проверяя пульс. Облегчение на мгновение отразилось на её лице, когда она почувствовала слабое биение. — Держись, детка, держись… Она не замечала ничего вокруг, полностью сосредоточившись на дочери, её лицо застыло в смеси материнского ужаса и безграничной решимости. Джаспер остановился на пороге, его взгляд метался по комнате, охватывая хаос. Но затем его глаза остановились на теле Карлайла, лежащем на полу в центре комнаты. Его сердце на мгновение замерло. Всё вокруг него будто потухло, звуки исчезли, и перед его глазами был только его отец. — Отец… — едва слышно выдохнул он, голос сорвался, и его сознание на миг застыло, не желая принимать реальность. Но Джаспер был воином, и он быстро взял себя в руки. Он стиснул зубы, смахнул предательскую слезу и обернулся к Эммету. Его взгляд стал холодным, сосредоточенным, словно он уже не был тем юношей, который пару минут назад смеялся в коридоре. — Эммет! Живо ставь защиту! Огонь не должен распространиться дальше. Держи это под контролем! — голос его был резким, почти командным. Эммет стоял как вкопанный, не в силах отвести взгляд от тела Карлайла. Он никогда не был привязан к этому человеку, появившемуся в его жизни так внезапно, но сейчас чувство утраты, словно заноза, впилось ему в грудь. Однако он быстро заметил, что Джаспер переживает гораздо глубже, и это придало ему сил. — Хорошо. Сейчас… сейчас всё сделаю, — пробормотал он, тряхнув головой и начиная двигаться. Он вытянул руки, его магия начала формировать защитный барьер, который стал останавливать огонь, не давая ему распространиться дальше. Огонь бился о невидимую стену, но Эммет сосредоточился, заставляя магию подчиниться. Джаспер повернулся к Християне, которая стояла в центре комнаты. Её волосы развевались, словно их трепал невидимый ветер, а глаза продолжали пылать чёрным огнём. Её рука с рунами светилась, магия изливалась из неё волнами, неся разрушение. Он знал, что в таком состоянии она может уничтожить всё. — Християна! Слышишь меня?! Ты должна остановиться! — крикнул он, но его голос утонул в шуме магии. Он шагнул ближе, поднимая руку с палочкой, чтобы создать щит между ней и остальными. Огонь попытался вырваться за его пределы, но он удерживал его. — Тия, это я, Джаспер. Посмотри на меня! — его голос стал твёрже, решительнее. — Ты слышишь? Я здесь. Мы все здесь. Християна не отвечала. Она словно не видела его, её взгляд был устремлён в пустоту, а магия продолжала бушевать. Её губы дрогнули, произнося слова, которые он не мог разобрать, но они звучали, как шёпот тьмы. В этот момент Джаспер почувствовал, как магия вокруг Християны усилилась. Он понял, что это что-то большее, чем её собственная сила. Где-то далеко, на другом конце магического мира, Северус Снейп, связанный с ней узами магии, использовал тёмное заклятие. Волна его магии пронеслась через связь, словно влив новую энергию в Християну. — Нет…— прошептал Джаспер, осознавая, что тьма подпитывает её ещё больше. Эммет, увидев выражение лица брата, шагнул ближе, но держался за барьер, который он только что создал. — Что она творит? — прошептал он, но Джаспер только стиснул зубы. — Помоги мне! Она сейчас уничтожит всё, если мы её не остановим! Эммет неуверенно поднял руки, добавляя свою силу к барьеру, который теперь начал сжиматься, медленно отсекая бушующую магию. Но они оба понимали, что магии Християны хватит, чтобы прорвать все их усилия. Марго, прижимая к себе бездыханную Марию, почувствовала, как её разум обострился до предела. Её дочь была жива, но защита требовала мгновенных действий. Её взгляд остановился на бушующей магии Християны, и холодная решимость отразилась на лице. Она была не просто матерью. Она была регентом рода Брейдс, вассалом рода, единственным человеком, кто мог сейчас удержать этот хаос от полного разрушения. Марго аккуратно опустила Марию на пол, обернув её защитными чарами. Рука её взметнулась вверх, пальцы нарисовали в воздухе узор, который окутал дочь серебристым коконом, оберегая от разрушительной магии, кружащейся вокруг комнаты. — Тиньки! — её голос разрезал пространство, сильный и властный. Стук, глухой хлопок, и в комнате появился маленький домовой эльф, низко поклонившийся. — Принеси медальон Християны. Красный, с рубином в центре. Быстро! — Марго даже не обернулась, её внимание сосредоточилось на Християне. Эльф исчез так же быстро, как появился, а Марго вглядывалась в разрушенную комнату. Её взгляд задержался на лежащем у ног девочки существе. Фамильяр, Пег, который всегда стоял на её защите, теперь был без сознания, его тело слабело под весом магии, исчерпанной до капли. Карлайл лежал рядом, неподвижный, со стеклянным взглядом, и, глядя на него, Марго понимала: он ушёл. Боль на мгновение пронзила её сердце, но она не позволила себе остановиться. — Только не ты, девочка. Ты останешься. Ради Марии, ради рода. Ты выживешь. Тиньки вернулся почти сразу, неся медальон. Его камень алел, как капля крови, обрамлённая серебром. Марго схватила его, и браслет на её правой руке вспыхнул, подтверждая её статус регента. Камень, будто почувствовав её прикосновение, засиял мягким светом, но это был только первый шаг. — Силы рода Брейдс, услышьте меня. Настал час защитить наследницу вашего имени. Примите мою силу, мою волю, мою магию и дайте ей шанс выжить. Её голос был ровным, но твёрдым. Она подняла медальон над головой, и в тот же миг кольцо на её руке засияло золотым светом. Оно откликнулось на её зов, наполняя комнату древней родовой магией. Её губы двигались быстро, шепча слова заклинания. Вихрь магии вокруг Християны стал замедляться, будто сопротивляясь силе, которую Марго направила на него. Она чувствовала, как магия девочки пыталась поглотить её, вырываясь, словно дикий зверь, но Марго стояла твёрдо. Марго зашептала заклинание, её губы двигались стремительно: — Vortex obscurus, exaudi me. Absorbe vim magicam, recidam maledictionem, defende filiam domus nostrae! (Тёмный вихрь, услышь меня. Поглоти разрушительную магию, сокруши проклятие, защити дитя нашего рода!) Когда последние слова заклинания прозвучали, медальон вспыхнул, притягивая к себе магию Християны. Вихрь начал втягиваться в камень, как вода, устремляющаяся в воронку. Тёмная энергия, черный огонь, искажённая магия — всё это стекалось в сердце медальона, который сиял всё ярче и ярче. Марго почувствовала, как её тело наполняется болью. Каждая капля магии, которую она направляла, отнимала у неё силы, но она не позволила себе остановиться. Она знала, что если она ослабнет хоть на миг, Християна погибнет. Её рука дрожала, но голос оставался твёрдым. — Поместье рода Брейдс, прими силу своей наследницы! Mundifica sanguinem eius, serva vitam eius! (Очисти её кровь, сохрани её жизнь!) Камень на медальоне вспыхнул в последний раз, и вдруг всё стихло. Огонь в комнате угас, магия рассеялась, оставив только запах гари. Християна осела на колени, обхватив голову руками. Её тело дрожало, а на левой руке руны горели, оставляя новые кровавые следы. — Он умер… он умер, — повторяла она, словно загипнотизированная. — Меня опять бросили. Все меня бросают, я проклята… После она осела на пол, словно марионетка, у которой перерезали нити. Её глаза закрылись, а тело бессильно рухнуло рядом с хладным телом Карлайла. Марго тяжело выдохнула, её руки тряслись, но она не позволила себе рухнуть. Она взглянула на Джаспера, который стоял в оцепенении, пытаясь справиться с охватившим его шоком. Марго, прижимая к себе бездыханную Марию, почувствовала, как её разум обострился до предела. — Забери её. Унеси отсюда. Она выжила, но она слаба. У нас мало времени, чтобы всё исправить. Эммет молча подошёл, глядя на обессиленную девочку. Боль утраты Карлайла тяжело давила на него, но он заметил по лицу Джаспера, что для брата это стало настоящей катастрофой. Эммет вздохнул, поднимая Християну, словно оберегая что-то хрупкое, но в его движениях всё ещё чувствовалась решимость. Марго, опустив глаза на Марию, крепче прижала её к себе. Сегодняшний день оставил след на всех, и она знала: это только начало.

***

Тяжёлые шаги Эммета гулким эхом раздавались в тишине коридоров поместья. Дом, обычно наполненный жизнью, теперь казался угрожающе пустым, словно вымершим. Он только недавно убедился, что Християна в порядке, что она спокойно спит под присмотром Марии, но облегчение оказалось мимолётным. Как только он вышел из её комнаты, его мысли тут же вернулись к другому — к Джасперу. Брат не явился на завтрак, а теперь уже поздний вечер, и от него не было ни единого знака. Эммет искал его уже несколько часов, но холодные коридоры отвечали ему лишь глухой тишиной. Каждая незапертая дверь, каждый тёмный угол пробуждали в нём тревогу. Он надеялся, что вот-вот найдёт брата в какой-нибудь комнате, просто задумавшегося, ушедшего в себя, но с каждой минутой это казалось всё менее вероятным. Джаспер был молчалив, замкнут, и его отрешённость после последних событий становилась всё более пугающей. Эммет не привык к этому чувству — чувству, что он теряет брата. Когда он добрался до кабинета Карлайла, сердце уже глухо билось в груди, словно предчувствовало что-то неправильное. Дверь была приоткрыта, и за ней царила тягучая, давящая тишина. Домовики уже успели всё восстановить, но это место больше не казалось прежним. Узкая полоса оранжевого света из-за двери разливалась по полу, но этот свет выглядел чуждым, отрешённым, словно он принадлежал не дому, а другому миру — далёкому, недосягаемому. Эммет осторожно толкнул дверь и застыл на месте. В полумраке кабинета, освещённый лишь пляшущими отблесками камина, сидел Джаспер. Полубоком к столу, сгорбленный, он выглядел так, будто его тело несло тяжесть, которую оно уже не могло выдержать. Эммету на мгновение почудилось, что перед ним Карлайл — такая же тень человека, раздавленного грузом прожитых лет. Но нет… Это был Джаспер. Моложе, но не менее сломленный. В его руке блестел бокал огневиски, который он сжимал так крепко, будто стекло могло расколоться под его пальцами. Его взгляд был устремлён в огонь, но Эммет понял — он не видел ни пламени, ни комнаты вокруг. Он смотрел куда-то дальше, в самую тёмную бездну, где, возможно, уже начал терять самого себя. — Джаспер? — голос Эммета прозвучал приглушённо, почти неуверенно, когда он перешагнул через порог. Никакой реакции. Ни малейшего движения. Джаспер сидел так, словно не слышал брата, словно сам превратился в безмолвную тень, застывшую в этом полутёмном кабинете. Огонь в камине отбрасывал на его лицо мерцающие отсветы, но ни одно из них не согревало его. В этом свете он казался застывшей фигурой из мрамора — холодной, отстранённой, далёкой. Эммет сжал кулаки, чувствуя, как по спине пробежал холод. Было в этом что-то неправильное, чуждое. Джаспер никогда не был таким. Он всегда был собранным, сильным — пусть иногда молчаливым, но не пустым. А сейчас он выглядел так, будто его душа покинула тело, оставив одну лишь оболочку. И вдруг Джаспер заговорил. — Ты когда-нибудь задумывался… — его голос был тихим, но от каждого слова веяло ледяной пустотой. Он не поднял глаз, не повернул головы. — Как огонь может быть таким притягательным? Эммет невольно замер. В этом ровном, бесстрастном тоне было что-то жуткое. Джаспер не спрашивал. Он просто произносил слова, как человек, который уже давно потерял связь с миром вокруг. Пламя в камине вспыхнуло чуть ярче, и его отблески прошлись по лицу брата, высвечивая резкие скулы, опущенные веки, густые кудри, отливающие тёплым медовым оттенком. В полумраке комната казалась тесной, но Джаспер выглядел в ней так, словно был отделён от всего, что его окружало. Тень от ресниц ложилась на его щеки, скрывая выражение глаз, но Эммет чувствовал, что в этом взгляде нет жизни — только усталость. Эммет нахмурился, но не нашёл слов. — Он уничтожает всё. До самого последнего. Превращает в пепел, стирает даже тени. Но знаешь… чем больше смотришь на него, тем больше кажется, что он очищает. Как будто он делает тебе одолжение, сжигая всё, что тянет тебя вниз, — продолжил Джаспер, не дожидаясь ответа. Он поднял бокал и сделал глоток. Огонь внутри бокала и пламя в камине одновременно дрогнули, словно отражая друг друга. Напиток наверняка жёг горло, но Джаспер даже не поморщился. Казалось, он ничего не чувствовал — или просто хотел убедить себя, что не чувствует. — Иногда я думаю… может, мне самому стоило бы стать таким огнём? Просто сжечь всё к чертям. Всю эту боль. Всё это дерьмо. Он медленно повернул голову, и на его лице заиграли резкие тени. Огонь качнулся, выхватывая из темноты его серые глаза. В них отражалось пламя, но тепла в этом отражении не было — только бездна, которая тянула в себя всё вокруг. — Но знаешь, что я понял? — его голос стал тише, почти задумчивым. — Огонь — это не спасение. Это просто ещё один способ умереть. Эммет сглотнул, чувствуя, как холод пробегает по его спине. Он никогда не видел брата таким. Джаспер всегда был сильным, уверенным, готовым идти вперёд, несмотря ни на что. А сейчас он выглядел так, словно сломался. Нет, не сломался — растворился в собственной боли, как будто она уже стала его частью. — Джаспер, ты… ты не должен справляться с этим один, — осторожно начал Эммет, шагнув ближе. Но Джаспер даже не посмотрел на него. — Карлайл всегда говорил, что я должен быть сильным. Не только ради себя. Ради всех нас. Ради Тии, ради тебя. Голос его оставался ровным, но в нём сквозила усталость. — И я пытался. Я действительно пытался. Но эта… пустота… она не отпускает. Его взгляд снова вернулся к огню. Всполохи пламени бежали по его лицу, подчеркивая усталые черты, тень от длинных ресниц дрожала на скулах, а в глазах… Влажный блеск. Но Джаспер не плакал. Он не позволял себе этого. — Знаешь, в чём ирония? Я думал, что всё понимаю. Что знаю, как справляться. Его губы дрогнули, уголок рта исказился в подобие улыбки, но это было не выражение радости, а трещина на давно скованной броне. — Но потеря… она сильнее любого знания. Она просто остаётся внутри. И жрёт тебя. Эммет был ошеломлён. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Перед ним не было того Джаспера, которого он знал. Он видел человека, которого раздавило что-то слишком огромное, чтобы вынести в одиночку. В тишине кабинета раздался тихий, горький смешок. Джаспер вдруг усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. Это была усмешка человека, который устал скрывать свою боль, но ещё больше устал от самого себя. Она казалась трещиной в броне, через которую рвалось наружу нечто разрушительное. — Карлайл… — его голос стал резче, в нём сквозило раздражение, копившееся слишком долго. — Он знал это. Он знал, что не справится. И поэтому сбросил весь груз на нас. Ты понимаешь? На нас, Эммет. Он резко поставил бокал на стол. Стекло глухо стукнулось о поверхность, отозвавшись в тишине комнаты, и Эммет вздрогнул. — Двоих детей, Эммет. Он просто ушёл, а мы остались с этим дерьмом! Эммет шагнул ближе, но внезапная вспышка эмоций брата его озадачила. Джаспер редко проявлял гнев так открыто. Даже когда он был зол, он сдерживал себя. А сейчас… Сейчас его эмоции напоминали рваную рану, которую никто не удосужился залатать. — Мы справимся, Джаспер, — тихо, но уверенно сказал он. — Мы не Карлайл. Мы не сломаемся. Джаспер долго смотрел на него, и Эммету показалось, что за этими серыми глазами бушует целая буря. Затем, без единого слова, Джаспер поднёс бокал к губам, сделал последний глоток и с раздражённым жестом поставил его обратно. Он отвернулся, устремляя взгляд в огонь, но напряжение в его плечах не исчезло. Тишина заполнила кабинет, густая, словно вязкий дым от пылающих дров. Огонь отбрасывал на стены рыжеватые блики, а в их дрожи тени братьев становились ещё более размытыми. Эммет пристально смотрел на Джаспера. Тот сидел в кресле, сгорбленный, будто под тяжестью чего-то невидимого. Он выглядел словно призрак, застрявший между прошлым и настоящим. — Иногда, Эммет… я думаю… а может, я уже сломался. Просто этого никто не заметил. Эммет замер. Эти слова прозвучали почти буднично, но в них было что-то, от чего у него сдавило грудь. Он сделал ещё один шаг, сжимая кулаки, но вдруг почувствовал, что не знает, что сказать. Когда он в последний раз видел брата таким? Беспомощным, разочарованным, растерянным? Не помнил. И от этого становилось только страшнее. Вместо того чтобы говорить, он просто сел напротив брата, рядом с камином. Джаспер молчал, глядя в пламя. Огонь отражался в его глазах, делая их глубже, темнее. — Я всегда думал, что у нас будет время. Время исправить ошибки. Время понять друг друга. Время… — он сжал губы, будто ловя слова, затем глухо выдохнул. — Но время — это ложь, Эммет. У нас его никогда не было. Эммет почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Эти слова были правдой. Гулкой, безжалостной правдой. Он молчал, потому что не знал, как утешить брата. Как снять этот груз. — Я не знаю, как продолжать, — прошептал Джаспер, снова потянувшись к огневиски. Огонь в камине на мгновение вспыхнул, когда жидкость коснулась его губ. — Но я знаю одно: если я сломаюсь, всё рухнет. Ты, Тия… вы оба не заслуживаете этого. Он медленно опустил бокал, глядя в пламя, словно пытался убедить себя, что его слова имеют смысл. Эммет нахмурился. Он понимал, что Джаспер балансирует на краю пропасти, и оставлять его одного было немыслимо. — Ты не один, Джаспер, — твёрдо сказал он. Его голос прозвучал резко, с силой, которую он не ожидал от самого себя. — Карлайл учил нас быть сильными, но он никогда не говорил, что мы должны быть одни. Джаспер сжал пальцы на бокале, но не ответил. — Ты сильный, да. Но я здесь, чтобы быть рядом. Чтобы разделить этот груз. Ты слышишь меня? Ты не один. Плечи Джаспера дрогнули. Он опустил голову, и в полумраке комната стала ещё тише. Тишина затянулась. Эммет уже было подумал, что Джаспер сказал всё, что хотел, но тот вдруг нарушил молчание. Его голос был ровным, но в нём звучала глубокая, застарелая боль. — Как думаешь, Эммет… Ты когда-нибудь задумывался, какой была жизнь Карлайла? За всё это время, что ты с нами жил? Эммет нахмурился. Этот вопрос застал его врасплох. Он собирался ответить, но Джаспер продолжил, будто не ожидая от него реакции: — Я думал, что знал его. Думал, что знаю всё о своём отце. Он вдруг резко выдохнул и опустил взгляд в бокал, словно те слова, что он собирался сказать, застряли у него в горле. В пальцах он медленно вертел стакан, наблюдая, как янтарная жидкость в нём колыхалась, словно омут, затягивающий его всё глубже. — Но, знаешь, бывают такие тайны, которые лучше никогда не узнавать. Некоторые вещи лучше оставить в прошлом. Голос его дрогнул. Он замер на мгновение, потом с силой выдохнул сквозь стиснутые зубы, и в этот момент что-то в нём сорвалось. Резким движением он сжал бокал, а затем, прежде чем Эммет успел хоть что-то сказать, швырнул его в камин. Стекло разбилось с глухим звоном, а вспыхнувший в огне огневиски взметнул пламя вверх. Языки огня взревели, наполнив комнату резким оранжевым светом, и на секунду силуэты братьев отразились на стенах, искажённые, колеблющиеся, будто их тени тоже разрывались на части. Эммет вздрогнул. Он не помнил, когда в последний раз видел Джаспера в таком состоянии. Это больше походило на него самого — на его вспышки ярости, на его инстинктивное желание бить, ломать, выпускать эмоции наружу, лишь бы не чувствовать. Но Джаспер… Джаспер всегда был сдержаннее. Он молча наблюдал, как брат тяжело дышит, сжав челюсти, его руки всё ещё дрожат от напряжения. Но вместо того чтобы сказать что-то или извиниться, Джаспер просто протянул руку, взял другой стакан со столика и налил себе новую порцию из полупустой бутылки. Эммет хотел было что-то сказать, но в этот момент он заметил другую бутылку, валяющуюся на полу. Пустую. Его дыхание перехватило. Это не первая бутылка. Он посмотрел на брата, и сердце сжалось. Джаспер выглядел… сломленным. И чем дольше Эммет смотрел, тем яснее понимал — он уже не пытался заглушить боль, он тонул в ней, сознательно, без попытки спастись. — Ты серьёзен? — прошептал он, едва сдерживая дрожь в голосе. Джаспер медленно повернулся к нему. В его глазах, отражавших вспыхнувший огонь, не было тепла. Только боль. Холодная, разъедающая, засевшая в нём так глубоко, что, казалось, вытравить её уже невозможно. — Серьёзен, как никогда, — отозвался он, поднося бокал к губам и делая долгий глоток. Эммет не сводил с него глаз. Пламя в камине угасало, снова становясь спокойнее, но напряжение между ними не спадало. — Ты ведь помнишь, что говорил Карлайл? — Джаспер поставил бокал на стол, и его голос зазвучал жестче. — «Не трогайте маховик больше суток. История — это фарфор, который можно разбить навсегда.» Он снова взял бокал, крутанул его в руке и с глухим стуком поставил обратно. — Но я тронул, Эммет. Потому что мне было наплевать. Его голос сорвался, а затем стал ледяным. — Я хотел поговорить с ним. Хотел попрощаться. Хотел… понять. Эммет пытался что-то сказать, но слова застряли в горле. В нём всё протестовало против того, что он слышал, но он не мог не верить. — И он ждал меня, Эммет. Отец ждал. Как будто знал, что я приду. Джаспер усмехнулся. Мрачная, пустая усмешка. — И он рассказал мне всё. Он медленно потянулся к внутреннему карману пиджака. Секунду держал что-то в руках, а затем с лёгким стуком бросил это на стол. Эммет замер. На гладком дереве лежал маховик времени. Тишина в кабинете стала почти невыносимой. Огонь в камине теперь казался медленнее, словно пламя само подавлялось грузом слов, только что прозвучавших из уст Джаспера. Эммет сидел напротив, его руки дрожали, а взгляд метался между лицом брата и маховиком времени, лежащим на столе. — О чём ты говоришь? — прошептал он, с трудом находя голос. — Ты не в себе. Ты пьян. Ты сам не понимаешь, что несёшь. Джаспер посмотрел на него, и в этом взгляде не было ни капли раздражения. Только ледяное осознание. — Ты думаешь, я пьян? Ты думаешь, это оправдание? Он наклонился вперёд, опёршись локтями о колени, его пальцы сжались в замок. — Тогда слушай. В его голосе прозвучало что-то, от чего у Эммета пересохло в горле. — Слушай, пока у меня хватает духу это рассказать. Эммет сглотнул, зная, что отступать уже некуда. Джаспер медленно провёл языком по сухим губам, словно пытаясь разогнать привкус слов, которые не хотел произносить. Его пальцы снова обхватили бокал, но не сжали его так сильно, как раньше. Теперь в его движениях читалась какая-то обречённость, словно всё, что он сейчас скажет, уже давно было предначертано. — Отец рассказал мне интересную историю, о своей жене, о дочери, — начал он, глухо, почти отстранённо. — Когда он был молод, он встретил девушку. Её звали Марибель. Его голос прозвучал ровно, но огонь в камине дернулся, словно почувствовал, что за этими словами скрывается что-то большее. — Она была… идеальной, — продолжил он. — Светлой, хрупкой, с добрыми глазами. Он любил её так, как никто никогда никого не любил. Он вдруг коротко усмехнулся — сухо, без намёка на тёплую нотку. — Но она была слишком слабой. Её тело не было готово к жизни, к магии. Он знал это. Но она настояла, чтобы они завели ребёнка. Джаспер склонил голову, его тень заиграла на стене, становясь больше, выше, пугающе размытой. — Она хотела оставить после себя что-то большее, чем хрупкую оболочку. Последние слова он произнёс едва слышно, словно боялся разрушить призрачный образ женщины, о которой рассказывал. Пламя в камине вспыхнуло чуть сильнее, очерчивая его профиль резкими оранжевыми бликами. Эммет не двигался, его сердце билось медленно, гулко, как удары молота. Джаспер замолчал, но его пальцы нервно постучали по стеклу бокала. — Так появилась Магдалена, — наконец продолжил он. — Маленькая, светлая девочка. Копия своей матери. Он сжал челюсти, сделав паузу, и на мгновение в комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина. — И… — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки, — Марибель умерла через несколько часов после родов. Эммет почувствовал, как что-то ледяное коснулось его позвоночника, сползая вниз. — Отец сломался, — Джаспер резко потер переносицу, будто пытаясь отогнать воспоминания. — Он был растерзан. Он вдруг резко наклонился вперёд, сжав пальцы в кулак. — А знаешь, что он сделал, Эммет? Он поднял на брата глаза. Серые, с холодным блеском, но в этом блеске таился огонь — не такой, что горит в камине, а тот, что медленно сжигает изнутри. — Он утешился в бутылке. Эммет вздрогнул, но не перебил. — Наш великий Карлайл Каллен, глава рода, регент и наставник… просто пил. Эти слова прозвучали так, будто их проговорили сквозь зубы. В глазах Джаспера мелькнуло что-то опасное, но он снова отвёл взгляд, опустил его в бокал. Пальцы тихо стукнули по стеклу, но в этот раз он не стал пить. Вместо этого коротко усмехнулся, горько, с отголоском разочарования. — Магдалена росла под опекой Брейдсов. Её воспитывали в любви и заботе. Но Карлайл?.. Он поднял взгляд, и в его глазах было нечто странное, напряжённое. — Он даже не смотрел на неё. Эммет стиснул зубы, но промолчал. — Он не мог, — продолжил Джаспер. — Каждый раз, когда он видел её глаза, он видел Марибель. Он видел то, что потерял. Эммет чувствовал, как внутри что-то скручивается тугим узлом. Слова Джаспера били по нему, как волны ледяной воды, но он не мог от них отвернуться. — Однажды… когда Магдалене было пятнадцать, она решила прийти к отцу. Голос Джаспера стал тише, но не менее жёстким. — Она многое сказать ему. Хотела быть его любви, понимаешь? Он вдруг поднял глаза на Эммета, и в этом взгляде было что-то неестественно холодное. — А знаешь, что она нашла? Эммет не ответил. Он не мог. Джаспер коротко вздохнул. — Она нашла его пьяным. Эти слова прозвучали почти безэмоционально, но от этого стало только хуже. — Лежащим на кровати, обнимающим платье Марибель и шепчущим её имя. «Марибель… Марибель…» Он опустил взгляд, склонив голову. — Он даже не заметил её, Эммет. Тишина сгустилась вокруг них, казалось, даже камин перестал потрескивать. — Он просто… отключился. Эммет почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Джаспер резко дёрнул руку, снова схватил бокал, но не сделал ни глотка. В его глазах вспыхнуло что-то, похожее на сдержанный гнев, и он резко поставил стакан обратно. — И знаешь, что она сделала? Его голос звучал низко, почти приглушённо, но в нём вибрировала тяжесть, словно каждое слово было выбито на камне. — Она решила спасти его. Эммет задержал дыхание. — Пятнадцатилетняя девочка, — Джаспер покачал головой, и его губы дрогнули, будто он вот-вот собирался рассмеяться. — Она начала спать рядом с ним, обнимать его, как мать обнимает ребёнка. Эммет почувствовал, как внутри всё сжимается. — Она верила, что её любовь может вытащить его из того мрака, в который он провалился. Джаспер провёл рукой по лицу, потом снова посмотрел на Эммета. — Но знаешь, в чём ужас? Его глаза потемнели, стали глубже, словно в них отражалась бездна. — Она ошиблась. Эммет сидел неподвижно. Слова Джаспера разрывали тишину, как удары молота. Вот переписанный восьмой блок с усиленной динамикой, атмосферой и эмоциями: Трещины, через которые пробивалась правда — безжалостная, хищная, выжидающая. Джаспер молчал, опустив голову. Его пальцы барабанили по краю стола — быстро, нервно, словно отбивая беззвучный ритм, которого не существовало. Казалось, он пытался сдержаться, не дать чему-то внутри себя прорваться наружу. Затем он поднял глаза, и в них появилась пугающая ясность — холодная, как сталь, окончательная, как смертный приговор. — В одну из таких ночей он проснулся. Голос его был ровным, но каждое слово било по воздуху, как шаги палача. — Всё было как в тумане. Он был пьян. Потерян. И он… — губы Джаспера дрогнули, но он не отвёл взгляда, — он подумал, что перед ним его жена. Он замолчал, и от этой паузы стало ещё хуже. — Всё. Было. Как. В. Тумане. Эммет почувствовал, как его мышцы напряглись, будто тело само пыталось защититься от того, что он только что услышал. Воздух стал вязким, неподъёмным. Эти слова, от которых пробирал холод, звучали так, словно их не должны были произносить вслух. Они висели между ними, как нечто запретное, не имеющее права на существование. Джаспер снова умолк, позволяя тишине пропитать комнату. Он дал этим словам осесть, впитаться в стены, в пол, в кожу Эммета. — Когда Карлайл понял, что произошло… — его голос стал ниже, резче, словно осколок стекла, который режет, едва к нему прикасаешься, — он проклинал себя. Джаспер скривил губы в подобие усмешки, но в ней не было ни капли настоящей эмоции. — Ариэль и Эдвард тоже узнали. Они пытались… что-то сделать. Но, знаешь, что самое ужасное? Он поднял на брата взгляд, и в его глазах было то, чего Эммет никогда раньше там не видел. Что-то сломанное. Что-то отравленное временем. — Было слишком поздно. Эммет сглотнул. — Слишком большой срок. Что-то глухо рухнуло внутри него. Он едва осознавал, как его пальцы сжимаются в кулаки, как ногти впиваются в ладони. Он должен что-то сказать. Должен что-то сделать. Но вместо этого он просто сидел, будто его сковало, и не мог даже дышать. — Карлайл стоял перед ней на коленях, рыдая, умоляя, — продолжил Джаспер, его голос теперь был ледяным, пустым. — Он просил её убить его, Эммет. Эммет даже не моргнул. — Представляешь? Он просил смерти. Где-то на грани сознания он услышал, как что-то внутри него надломилось. — А она… Джаспер сделал паузу, посмотрел на огонь, словно ища в нём ответ. Затем его губы дрогнули в горькой, уродливой пародии на улыбку. — Она только смотрела на него. Тишина, которая повисла после этих слов, была абсолютной. Она не принадлежала этому миру. Она давила, заполняла каждый угол кабинета, оставляя после себя только напряжённое ожидание. — И знаешь, что она сделала? Эммет открыл рот, но ничего не сказал. Джаспер усмехнулся. Эта усмешка была полна ненависти — но не к кому-то конкретному, а ко всему. Ко всему, что было, что случилось, что уже нельзя изменить. — Она простила его. Эти два слова прозвучали как удар по воздуху, сухо, безжизненно. — Просто простила. Эммет даже не сразу понял, что задержал дыхание. — Магдалена… Она была всепонимающей и доброй, — голос Джаспера сделался почти хриплым. — Такой же, как её мать. Он провёл пальцами по лицу, закрыв глаза, будто пытался стереть этот момент из своей памяти, а потом вновь взглянул на брата. — Она сказала ему только одно. Его голос стал тихим, едва слышным. — «Береги этого ребёнка. Защищай его от всего мира. Потому что я… я не смогу.» Эммет почувствовал, как слова Джаспера, словно камни, обрушиваются на его плечи. Давят, ломают. Он перевёл взгляд на бокал, который брат снова поднял к губам. Теперь он замечал всё: как дрожат его пальцы, как тени под глазами стали глубже, как плечи едва заметно вздрагивают при каждом глотке. Воздух в комнате был тяжёлым, горячим, удушающим. Как перед грозой, когда кажется, что небо вот-вот рухнет. Но не небо рушилось сейчас. — Она знала, Эммет, — голос Джаспера теперь был почти отрешённым. — Знала, что у неё не хватит сил. Он медленно покачал головой. — Она видела всё наперёд. Он снова поднёс бокал к губам, но теперь уже не спеша, словно смакуя яд. — И через несколько месяцев она ушла. Эти слова вонзились в грудь Эммета ледяными иглами. — Она не пережила роды. Джаспер посмотрел прямо на него. — А на свет появился мальчик. Эммет уже не дышал. — Белокурый. Сердце забилось быстрее. — С чертами лица, как у матери. Грудь сдавило. — И с серыми глазами, как у отца. Эммет замер. — Точная копия Карлайла. Тишина. Эммет чувствовал, как слова Джаспера разрывают его изнутри, выжигают всё, что было, оставляя после себя только ошеломление. Голова шла кругом. Всё в комнате потеряло резкость, будто реальность больше не подчинялась законам логики. Стул под ним казался ледяным. — Карлайл сдержал обещание, — Джаспер медленно откинулся на спинку кресла. Его лицо стало похожим на мраморную маску. — Он воспитал его. Он дал ему всё, что мог. Он на мгновение замер, а затем хрипло усмехнулся. — Но знаешь… это не спасло его от самого себя. Эммет невольно дёрнулся вперёд. Джаспер теперь выглядел… пустым. — Он сжигал себя изнутри, — его голос был бесцветным, словно он говорил не о человеке, а о чем-то давно сломанном. — Каждую секунду. Он посмотрел в огонь, и в этот момент Эммету показалось, что его брат исчезает. Не физически — иначе. — Его магия. Его вина. Его боль… Джаспер склонил голову набок, изучая мерцающее пламя, словно оно могло дать ему ответ. — Всё это стало его наказанием. Эммет ощутил, как холодный пот скользнул по его позвоночнику, словно ледяные пальцы сжали его сердце. Он смотрел на брата, пытаясь понять, откуда у того берутся силы говорить всё это. Но, возможно, дело было не в силе. Возможно, Джаспер говорил не потому, что мог… а потому, что уже не видел смысла молчать. — Вот такие дела, Эммет. Вот такая наша семейная драма. Как тебе? — Джаспер усмехнулся, но в его глазах не было ни тени веселья. Они остались пустыми. Пустыми и тёмными, словно за ними не осталось ничего живого. — Мы с тобой два несчастных брата, и я даже не знаю, кто из нас выиграл в этом фарсе. Эммет раскрыл рот, но голос предал его. Всё внутри сжалось в болезненный ком, мысли метались, разбиваясь одна о другую, но ни одна из них не оформлялась в слова. — Ты шутишь… Это… Это не может быть правдой… — выдавил он наконец, но даже сам не был уверен, спрашивает он или просто пытается отвергнуть услышанное. Джаспер поднял бокал, покрутил его в руках, будто взвешивая что-то невидимое, а затем сделал медленный, долгий глоток. — Правда? Ложь? — он фыркнул, поставив бокал обратно с глухим стуком. — В нашей семье это всё давно переплелось. Но теперь это не важно. Он наклонился вперёд, уперев локти в колени. — Важно то, что мы остаёмся с этим дерьмом. Отец ушёл, а мы — остались. Эммет стиснул зубы. В комнате стало душно, воздух стал тягучим, как горячий воск. — Ты серьёзно? — его голос хрипел. — Это правда? Ты не просто пытаешься свести меня с ума? Джаспер медленно повернул голову, и Эммет вдруг понял, что хочет отвести взгляд, но не может. — А как ты думаешь? — Джаспер смотрел на него ровно, без эмоций, но за этим спокойствием скрывалось что-то ледяное, что-то сломанное. — Разве я похож на того, кто шутит? Эммет почувствовал, как что-то внутри него надломилось. Грудь сжалась, руки непроизвольно сжались в кулаки, и он почувствовал, как ногти впиваются в ладони. — Зачем ты мне это рассказываешь? Почему сейчас? Почему ты вообще это сделал, Джаспер? — он резко выдохнул, чувствуя, как в нём закипает смесь гнева, боли и отчаяния. — Ты использовал маховик времени… Ты… Ты хоть понимаешь, что мог разрушить всё?! — Я знаю, что мог! — голос Джаспера вспыхнул гневом, но этот гнев был похож на затухающие угли, сжигающие себя изнутри. — Но ты не понимаешь, Эммет… Он резко выпрямился, откинувшись в кресле. — Ничего разрушать не нужно. Оно уже разрушено. Эммет замер, но его тело продолжало дрожать от напряжения. — Мы сломаны, весь наш род. Голос Джаспера звучал жёстко, почти безразлично. — Это не вина Карлайла. Это не вина Магдалены. Он чуть наклонил голову, его медовые кудри дрогнули в отблесках пламени. — Это просто то, что мы есть. В Эммете что-то взорвалось. — Ты не имеешь права так говорить! — выкрикнул он, резко вставая. Кресло позади него скрипнуло. Его дыхание сбилось, в груди жгло от накатывающего гнева. — Карлайл… Он мог сделать выбор. Он мог не… Он осёкся. Слова застряли в горле, потому что он вдруг осознал: что бы он ни сказал — это ничего не изменит. С губ сорвался тяжёлый, нервный вздох. Он резко развернулся, сделав несколько шагов в сторону, будто пытаясь уйти, будто надеясь, что пространство между ними поможет ему переварить услышанное. Джаспер наблюдал за ним, и в его взгляде мелькнула тень. — Ты думаешь, я не знаю этого? — его голос стал тише. — Думаешь, я не задавал ему этот вопрос, когда был там? Эммет замер. — Я спросил его. Я хотел знать… Почему он позволил этому случиться. Почему он не смог удержать себя. Эммет медленно повернулся к брату, его сердце гулко стучало в груди. — И что он ответил? — спросил он, сам не узнав свой голос. Джаспер усмехнулся. Это была самая пуста́я усмешка, какую Эммет когда-либо видел у него. — Он сказал, что в тот момент хотел умереть. Эти слова прозвучали, как лезвие, прорезавшее тишину. — Он хотел, чтобы всё исчезло. Эммет почувствовал, как холод сковал его тело. — И, может быть, он уже тогда умер. Огонь в камине вспыхнул, отбрасывая на стены рваные, дрожащие тени. Эммет опустился обратно в кресло. Его руки дрожали. Глаза отказывались смотреть на Джаспера. — Почему ты рассказал мне это? — его голос был едва слышным. — Почему ты решил, что я должен это знать? Джаспер посмотрел на него спокойно. — Потому что ты должен знать, Эммет. Мы оба должны знать. В его голосе не было ни злости, ни сожаления. Только усталость. — Чтобы помнить, кто мы такие. Он опустил взгляд в бокал, его пальцы крепче сжали стекло. — Чтобы понять, что ни я, ни ты не обязаны повторять его ошибки. Джаспер глубоко вдохнул, а затем выдохнул, словно сбрасывая груз, который всё равно не уйдёт. — Мы не будем такими, как он, Эммет. Никогда. Эммет сидел неподвижно. Он смотрел в пустоту, пытаясь осознать, пытаясь впитать эти слова, пытаясь хоть как-то удержать себя на плаву. Но как удержаться, если земля под тобой только что превратилась в обломки? — Это слишком много, Джаспер… — наконец прошептал он, а голос дрогнул. Эммет поднял взгляд на брата. — Я даже не знаю, как… как жить с этим. Джаспер не ответил сразу. В камине потрескивал огонь, его отсветы прыгали по стенам, создавая тени, которые, казалось, дышали вместе с ними. Напряжённо, прерывисто. Бокал в его руке был почти пуст, огневиски стекал по стенкам тонкими золотыми линиями. Он медленно поднёс его к губам, сделал последний глоток и резко поставил на стол. Звук разнёсся по комнате глухо, с отголоском, будто эхом ударил по нервам. — Никто не знает, Эммет, — его голос был хриплым, сорванным, в нём слышалась усталость, впаянная в каждую букву. — Но мы как-то живём. Даже если это означает нести этот груз до конца своих дней. Тени на стенах колыхались, становясь всё глубже, всё резче. Джаспер снова потянулся к бутылке, но на мгновение замер, его пальцы дрогнули, будто он сам не был уверен, что хочет этого. Но в следующий миг он резко схватил бутылку, налил себе ещё и осушил половину бокала. — Знаешь, что самое мерзкое, Эммет? — его голос с каждым словом становился острее, обрывая воздух, как лезвие. Он поднял на брата взгляд, и в нём больше не было пустоты. Там была боль. Там была ярость. Там было отчаяние. — Отец… Он сам себя убил. Эммет вздрогнул. — Что ты несёшь? Что ты имеешь в виду? Джаспер усмехнулся — сухо, презрительно, словно сам ненавидел эти слова. — Ты ведь думаешь, что это была болезнь? Проклятие? Что его кто-то убил? Он медленно покачал головой, усмешка исчезла, остались только жёсткие, напряжённые линии на его лице. — Нет. Он сделал это сам. Эммет не двигался, но ощущение, будто земля под ним трескается, становилось всё сильнее. — Каждый чёртов день, — Джаспер сжал бокал так сильно, что казалось, ещё немного — и стекло треснет. — С того самого дня, когда он… оступился. Когда он разрушил всё, во что верил. Он махнул рукой, словно хотел стряхнуть что-то липкое и невыносимое. — Он уже никогда не был прежним. Голос стал глуже, жестче. — Его магия откликнулась на его вину. Она начала пожирать его изнутри. Каждый день, каждую минуту. Она напоминала ему о том, что он сделал. Это не было проклятие. Это был он сам. Эммет открыл рот, но ничего не сказал. — И знаешь, что самое отвратительное? — Джаспер вдруг резко поднялся, и воздух в комнате словно дрогнул. Громкий удар. Его кулак со всей силы обрушился на каминную полку. Дерево треснуло, огонь взметнулся вверх, бросив на его лицо рваные отсветы. Эммет вздрогнул, но не сказал ни слова. — Он знал, Эммет! — голос Джаспера вспыхнул вместе с пламенем. — Он знал, что делает! Он шагнул вперёд, его дыхание стало резким, рваным. — Он принял это как свою кару, но даже не попытался нас подготовить! Очередной удар, на этот раз по столу. Бокал покачнулся, огневиски разлился по дереву, густой, липкий запах алкоголя мгновенно наполнил комнату. — Он бросил всё это на нас! — голос сорвался на крик, срывающийся, отчаянный. — На нас, Эммет! Эммет смотрел на него, и в груди сдавило так сильно, что казалось, он сейчас просто задохнётся. — Он оставил нас! — выкрикнул Джаспер, его глаза блестели от ненависти, боли, усталости, от всего того, что годами разъедало его изнутри. — Он просто взял и сбросил этот грёбаный груз на нас! Он схватил пустую бутылку и, не задумываясь, швырнул её в стену. Глухой грохот. Осколки разлетелись по полу. Эммет не двинулся, только сжал руки в кулаки, ногти впились в ладони. — Мы — жалкие дети, — голос Джаспера дрожал, но уже не от слабости, а от ярости. — Дети, которые ничего не знают о жизни… Он скривился, провёл рукой по лицу, словно пытался стереть всю эту боль, всю эту ненависть. — А теперь мы должны отвечать за всё! Грудь тяжело вздымалась, взгляд метался по комнате, словно он пытался найти хоть что-то, за что можно уцепиться. — За Тию. За Марию. За Марго. Каждое имя звучало как выстрел. — За продолжение рода. За восстановление имени. Губы дрогнули. — Всё это на нас, Эммет. Он тяжело выдохнул, и его голос вдруг стал тише, но от этого не менее болезненным. — На нас. Эммет сглотнул. Перед ним стоял не просто брат. Перед ним стоял человек, которого раздавили обстоятельства, которого выжгло прошлое. Пламя в камине дрогнуло, вспыхнуло ярче, но его тепло больше ничего не значило. Оно не согревало. Не давало покоя. Только бросало на стены рваные тени, превращая комнату в зыбкое, колеблющееся пространство, в котором рушилось всё. — Он оставил нас, — тихо повторил Джаспер. Голос его дрожал. А потом он медленно осел обратно в кресло, словно в последний момент силы покинули его тело. Уронил голову в ладони. Замолчал. Эммет тяжело перевёл дыхание. Он не мог оторвать взгляда от брата, но ему казалось, что он смотрит в пропасть. В бесконечную, бездонную пропасть, на краю которой балансировал Джаспер. — Как ты думаешь, мы справимся, Эммет? Джаспер поднял голову, его взгляд вспыхнул, будто огонь подстегнули новым дыханием. В этих глазах не было ни надежды, ни спокойствия — только разъедающая смесь ярости и отчаяния. — Мы? — он хрипло усмехнулся, качая головой. — Два жалких брата, которые едва держатся на ногах? Мы справимся, а? Или рухнем под этим грузом, как рухнул он? Эммет открыл рот, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что они справятся? Что всё это не раздавит их, не сломает? Он сам в это не верил. Но Джаспер уже не ждал ответа. Он снова повернулся к камину, сжав кулаки. Плечи его дрожали, дыхание стало прерывистым. А потом, внезапно, он с силой ударил по каминной полке. Раздался глухой удар. Пламя в камине взметнулось вверх, вспышкой осветив его лицо, исказив его тени на стенах. Эммет вздрогнул. — Я ненавижу его, Эммет! — Джаспер выкрикнул это так, словно внутри него прорвалась плотина. Его голос эхом разнёсся по комнате, ударяя по стенам, по ним самим. — Ненавижу за то, что он сделал! Он снова ударил по камину, и дерево жалобно треснуло. — За то, что он нас бросил! Воздух в комнате задрожал. — За то, что он сделал нас ответственными за всё это дерьмо! Его голос сорвался. Грудь тяжело вздымалась, руки сжались в кулаки так сильно, что пальцы побелели. А потом, так же резко, вся эта вспыхнувшая ярость угасла, будто огонь лишили кислорода. Джаспер медленно опустил плечи, его руки дрожали, когда он закрыл лицо ладонями. — Но больше всего… — его голос был почти шёпотом. — Я ненавижу себя за то, что не могу ненавидеть его по-настоящему. Эммет смотрел на него. Он видел, как брат сжимается в кресле, как тяжело поднимается и опускается его грудь. Он всегда считал Джаспера сильным, несгибаемым, тем, кто держится, когда всё остальное рушится. Но сейчас… Сейчас перед ним сидел человек, которого сломало время, обстоятельства, боль. — Джаспер… — прошептал он. Но Джаспер не поднял головы. Тишина заполнила кабинет, тяжёлая, как свинец. Только треск догорающих поленьев напоминал, что время не остановилось. Несколько секунд они молчали, пока Джаспер не выдохнул и не откинулся в кресле. Он провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть воспоминания, затем устало посмотрел на Эммета. — Извини, Эммет, — его голос был пустым, надломленным. — Просто… я должен был это сказать. Пока могу. Эммет шагнул ближе, сел напротив него. Ни слова. Только его рука, опустившаяся на плечо брата. Он не знал, какие слова могли бы облегчить эту боль. Но он знал одно — он не уйдёт. Тишина вновь наполнила кабинет, но теперь в ней было нечто иное. Понимание. Джаспер и Эммет сидели рядом, их лица освещались лишь мерцающим пламенем в камине. Огонь продолжал гореть. Но он уже не мог сжечь ту тяжесть, что теперь принадлежала им обоим. Время казалось остановилось. Только огонь в камине продолжал свой безмолвный танец, потрескивая, словно отзываясь на тишину, что повисла между братьями. Эта тишина больше не была пуста — в ней звучало всё: боль, которую невозможно выразить словами, и тяжесть утрат, которые невозможно забыть. Эммет сжал плечо брата крепче, чувствуя, как под его ладонью едва заметно дрожат напряжённые мышцы. Он не знал, что сказать, не знал, как облегчить эту невыносимую ношу, что придавила их обоих. Джаспер глубоко вздохнул, словно погружаясь в холодную воду, и медленно выпрямился. Его взгляд был устремлён куда-то в огонь, в то мигающее пламя, которое, казалось, стало для него зеркалом, отражающим всё то, что он скрывал. — Знаешь, Эммет, — наконец тихо заговорил он, его голос был едва слышным, но в нём звучала какая-то странная, хрупкая уверенность, — может, нам не нужно искать ответы. Может, их и нет вовсе. Эммет молчал. Он понимал, что сейчас нужно не говорить, а слушать. — Всё, что у нас есть, — это мы. И эта ночь, — Джаспер посмотрел на него, и в его глазах отразилось что-то новое. — Мы можем ненавидеть, можем страдать, можем проклинать, но… мы всё ещё здесь. Вместе. Эммет кивнул, медленно, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. — Вместе, — повторил он, и в этом простом слове вдруг оказалось столько силы. Джаспер усмехнулся, на этот раз без горечи. Он поднялся, подошёл к окну и посмотрел в темноту, где мерцали далёкие звёзды. — Ночь всегда кажется самой тёмной перед рассветом, — тихо сказал он. — Может, нам просто нужно пережить эту ночь. Эммет встал рядом с ним. Они оба смотрели в это чёрное небо, но каждый видел что-то своё. — Переживём, — твёрдо сказал он. — Мы сильнее, чем нам кажется. Джаспер ничего не ответил, но его плечи расслабились, будто груз, давивший на них, стал немного легче. В эту ночь, под покровом темноты и светом одиноких звёзд, два брата стояли вместе, разделяя тишину, разделяя боль, но, главное, разделяя надежду. Пламя в камине постепенно угасало, оставляя за собой лишь тёплую, мерцающую золу. Но, может быть, именно в этой золе и скрывалась искра, готовая разгореться вновь, когда придёт время.

***

Регулус Блэк сидел в тишине слизеринской гостиной, машинально перелистывая страницы книги, которую даже не пытался читать. Мысли беспокойно метались, словно привидения в запретных коридорах Хогвартса. Всё возвращалось к тому вечеру, когда он дал обед Маргарет Шузен и её загадочному спутнику — Карвайлу. С того момента что-то изменилось. Тот мужчина говорил мало, но каждый его взгляд был наполнен странной, почти мистической глубиной. Особенно, когда он упоминал Християну. Что он знал о ней? Почему Регулусу казалось, что Карвайл знал что-то важное, о чём сам Регулус только начинал догадываться? До этого Християна казалась ему просто странной — замкнутой, слишком тихой для слизеринки, будто она всегда находилась в двух шагах от реальности, просто его заданием. Но после того дня с пророчеством, и данного обета что-то в его восприятии перевернулось. Теперь он не мог избавиться от ощущения, что между ними есть какая-то незримая нить, невидимый узел, который он не может распутать. А ещё это пророчество. Случайно услышанное, застывшее в памяти, как ледяная глыба. Смысл его ускользал, но Регулус знал, что оно было важно. И Християна… она будто не помнила о нём. Или делала вид? Потом она исчезла. До самого Рождества. И он уже почти смирился с мыслью, что больше её не увидит. Но после каникул она вернулась. Вернулась… другой. Теперь она была похожа на пустую оболочку, существующую по инерции. Разговоры с ней стали формальными, словно запрограммированные. Она отвечала ровным, отстранённым голосом, а в глазах — ни эмоции, ни даже тени той живости, что прежде проскальзывала в её саркастичных замечаниях. В замке опять шептались. Даже профессор Слизнорт подошёл к нему, слегка приглушив голос: — Регулус, приглядите за мисс Брейдс. Она должна следить за своими оценками, но и переутомляться нельзя. Будьте добры, окажите ей поддержку. Он только кивнул. Как будто у него был выбор. С тех пор он всё чаще находил повод быть рядом. Не потому, что кто-то просил. Потому что ему самому было нужно понять, что, чёрт возьми, происходит. А потом в один из вечеров он увидел её в библиотеке. Она сидела за своим привычным столом, уткнувшись в открытую книгу, но взгляд был расфокусированным. Он подошёл и, не раздумывая, сказал: — Принцесса, рад снова тебя видеть. Християна медленно подняла глаза. Ни удивления, ни раздражения. Только холодная пустота. — Нормально, спасибо, — отозвалась она, будто кто-то вложил эти слова в её уста. Он прищурился, наблюдая за ней. — Нормально? А сарказм где? Ты потеряла его между страницами учебника? Лёгкая тень улыбки дрогнула на её губах, но была такой слабой, что казалась призрачной. — Нет, просто… Наверное, устала. Регулус усмехнулся, пытаясь привнести в их разговор хоть каплю прежней лёгкости. — Тогда давай сделаем так, чтобы ты устала не зря. Я помогу тебе с учёбой, а ты в ответ попробуешь улыбаться как принцесса, хорошо? На этот раз её улыбка была чуть искренней. Совсем чуть-чуть. — Хорошо, мистер Староста. И хотя снаружи их разговор казался таким же, как и прежде, внутри Регулус знал — всё изменилось. И он не остановится, пока не разгадает эту тайну.