В тени чар и времени

Николас Фламель сидел за массивным дубовым столом в своей библиотеке, когда дверь скрипнула, пропуская мягкий свет из коридора. В комнату вошла Перенелла, её лёгкие шаги едва слышно касались пола. В руках она держала запечатанный конверт из плотного пергамента с тёмно-красной восковой печатью. — Письмо от Маргарет Шузен, — сказала она тихо, но в её голосе уже слышалась настороженность. Николас, прищурившись, отложил старинный фолиант, в который был погружён всего мгновение назад. Он аккуратно взял письмо, пальцами скользнув по шероховатой поверхности конверта, и разломил печать. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Его глаза пробежали по ровным строчкам, и тонкие складки легли на лоб. — Хм… весьма любопытно. — Он склонил голову набок, пробегая взглядом письмо второй раз. — Маргарет пишет, что дело слишком важно для переписки. Она просит нас воспользоваться артефактом переноса и прибыть к ней в её новое поместье во Франции. Перенелла напряглась. Она сложила руки на груди, губы сжались в тонкую линию. — Это на неё не похоже. — В голосе звучала тревога. — Она всегда осторожна, но избегать любых подробностей? Даже темы разговора? Николас медленно перевернул письмо, словно надеясь обнаружить скрытые символы. Его пальцы чуть крепче сжали пергамент. — Ты заметила? Она не называет имён. Никаких конкретных деталей. Только просьба прибыть как можно скорее. — Думаешь, её почту перехватывают? — Перенелла шагнула ближе, заглядывая мужу в глаза. — Возможно. — Его голос стал ниже, задумчивее. — А возможно, она боится, что письмо попадёт в чужие руки. Тишина повисла между ними. Оба понимали: что бы ни скрывалось за этим письмом, Маргарет рисковала, отправляя его. — Мы отправимся? — наконец спросила Перенелла, но в её голосе уже не было сомнений. Николас с лёгким кивком поднялся, направляясь к резному шкафу у стены. — Конечно. Я возьму Камень Путешествий. Он давно не использовался, но для такого случая подойдёт идеально. Перенелла молча наблюдала за тем, как он открыл тяжёлые створки, вытаскивая небольшой, потускневший от времени артефакт. — Что бы ни случилось, Николас, будь осторожен. Он взглянул на неё через плечо, уголки губ дрогнули в тёплой, едва заметной улыбке. — Всегда, моя дорогая. Всегда.

***

Воздух дрожал, искривляясь в месте переноса. Через секунду пространство вспыхнуло золотистым сиянием, и фигуры Николаса и Перенеллы Фламелей вышли из тени. Ночной воздух Франции окутал их свежестью, а перед ними раскинулось огромное древнее поместье — тёмное, почти призрачное, с готическими башнями, что, казалось, тянулись к небу, и ажурными балконами, напоминающими кружево. Фонари, расставленные вдоль широкой аллеи, мерцали тусклым светом, отбрасывая удлинённые тени на мощёные камнем дорожки. Высокие окна на фасаде дома походили на безжизненные глаза, в которых не горел ни единый огонёк. Всё здание дышало древностью и тайнами. — Красивое место… но мрачновато, не находишь? — тихо заметила Перенелла, внимательно оглядывая особняк. — Это старинный французский дом XVII века, — раздался мягкий, но уверенный голос у ворот. Они обернулись на звук шагов, и в слабом свете фонарей увидели Маргарет Шузен. Она стояла в нескольких шагах от них, чуть склонив голову набок, словно изучала их реакцию. Тёмные волосы спадали волнами на плечи, а в голубых глазах мелькали отблески огней, делая их похожими на ледяные осколки. Несмотря на её молодость, во взгляде была привычная аристократическая сдержанность — но сегодня в её чертах читалось напряжение, будто её мысли витали где-то далеко, за пределами этого места. — Я купила его год назад, — продолжила она, её голос был ровным, но в нём скользнула едва уловимая тень сомнения. — Карлайл настоял. Этот дом принадлежал древнему роду, но их давно не стало. Теперь он в собственности рода Шузен. Последние слова прозвучали неуверенно, будто она сама не верила в них до конца. Затем она отступила в сторону, жестом приглашая их внутрь. — Заходите. Я вас ждала. Фламели перешагнули порог гостиной, и словно перешли границу между мирами. Шум снаружи мгновенно стих, оставляя после себя глухую, вязкую тишину. Комната была просторной, обставленной сдержанно, но со вкусом: высокие книжные шкафы, глубокие кресла у холодного камина, тяжёлые шторы, приглушающие свет от улицы. Всё выглядело аккуратным, почти идеальным — но слишком безжизненным. Полы не скрипели, воздух не пах ни камином, ни старыми книгами, ни травяным чаем, как в доме, где действительно живут. Всё здесь было чистым, но не тёплым, будто этот дом хранил память, но не хранил жизни. Перенелла окинула взглядом гостиную, пальцы её непроизвольно сжались на рукаве мантии. Николас нахмурился, ощущая напряжённость в каждом предмете вокруг — в неподвижных тенях, в ровно расставленной мебели, в застывшем воздухе, который не колебался даже от их шагов. И прежде чем они успели заговорить, с верхнего этажа донёсся шум. Через мгновение в помещение, миновав массивную лестницу и просторный холл, вошли двое юношей. Первый — высокий и худощавый, с резкими, почти волчьими чертами лица. Его светло-медовые волосы мягкими кудрями падали на лоб, но взгляд — холодный, настороженный — был полон напряжения. В серых глазах не было и следа прежней уверенности, с которой он обычно смотрел на мир. Второй — коренастый, с квадратной челюстью, тёмно-каштановые волосы непослушными прядями спадали на виски. Его серые глаза горели тревогой, но он избегал смотреть в лицо гостям, будто что-то скрывал. Николас резко выпрямился. — Братья Каллены? Юноши молчали. Фламель сделал шаг вперёд, и тишина в комнате будто сгустилась, тяжёлым грузом осев на плечах всех присутствующих. Взгляд его впился в лица юношей, изучая каждую деталь: бледность, напряжённые линии скул, скрытое под контролем, но явное беспокойство. Они выглядели так, будто не выходили на свет целую вечность, запертые в этом доме, полном секретов. — Джаспер, что происходит? — его голос прозвучал ровно, но чувствовалась требовательность. — Почему ваше поместье заперто под куполом? Почему мы не можем связаться с Карлайлом? Джаспер вздрогнул, его губы дрогнули, но он не ответил сразу. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, глухая буря эмоций, которые он не позволял вырваться наружу. Рядом Эммет опустил взгляд в пол, словно надеясь, что так сможет избежать разговора. Его массивные пальцы сжались в кулаки, суставы побелели от напряжения. — Карлайл… — голос Джаспера был хриплым, будто слова застряли в горле. Но прежде чем он успел продолжить, Маргарет шагнула вперёд, взгляд её был твёрдым, но в нём отражалась усталость. — Давайте присядем. Я всё объясню. Фламели переглянулись. В воздухе висела тревога, липкая, как осенний туман, проникающая в каждую складку одежды, в каждую мысль. Маргарет проводила их к креслам у камина. Перенелла опустилась на мягкую обивку, но не расслабилась, спина её оставалась напряжённой, пальцы дрожали на подлокотниках. Николас сел напротив, скрестив руки на груди, но его глаза не теряли сосредоточенности. Тишина стала почти зримой, как густая пелена между ними. Маргарет посмотрела на братьев Калленов, затем перевела взгляд на Фламелей. — Это… долгая история. Её голос прозвучал тихо, но в нём слышалась тяжесть. Голубые глаза чуть потемнели, словно тени прошлого окутали их. Казалось, воздух в комнате стал плотнее, давил на грудь, не давая дышать. Пространство вокруг сузилось, оставляя только их — пятерых, запертых в коконе неизвестности. Николас чувствовал, как по спине пробежал холод, не от магии, не от сквозняков в этом доме, а от интуитивного, тягучего ощущения беды. Перенелла, сидящая рядом, вцепилась в подлокотники так сильно, что её ногти впивались в ткань кресла. Маргарет опустила взгляд на свои руки, скрестив их на коленях. Глубокий вдох, короткая пауза. — То, что вы сейчас услышите, должно остаться между нами. — Её голос был бесстрастным, но в нём слышалась усталость. — Эта тайна не должна выйти за пределы этого дома. Мы не можем позволить другим узнать. Николас нахмурился. Почему так много секретов? Почему эти мальчишки сидят перед ним такие бледные и отчуждённые, словно их выжгло чем-то страшным? Маргарет подняла глаза, и в этот момент она произнесла: — Карлайл… мёртв. Тишина, пронзившая комнату, была громче крика. Перенелла вздрогнула, её пальцы мгновенно сжались ещё сильнее, но она не проронила ни звука. Николас почувствовал, как кровь прилила к лицу, а затем резко отхлынула, оставляя после себя глухое онемение. — Что?.. — его голос дрогнул, он сам этого не ожидал. Но худшее ещё ждало их впереди. — Он умер в начале января, — продолжила Маргарет, и теперь её голос был едва слышным, словно сама она не могла поверить в сказанное. — Его тело… было уничтожено магическим проклятием. Воздух в комнате стал ледяным. Джаспер дёрнулся, его губы приоткрылись, но он не сказал ни слова. Серые глаза были темны, как пепел. Эммет, который всё это время напряжённо смотрел в пол, сжал кулаки так сильно, что суставы угрожающе хрустнули. Николас резко наклонился вперёд. — Какое проклятие? — его голос прозвучал жестче, чем он сам хотел. Маргарет посмотрела прямо в его глаза, и в её взгляде было что-то жуткое — осознание, которое было слишком тяжёлым, чтобы нести его в одиночку. — То, которое разъедало его изнутри последние семнадцать лет. Грудь Николаса сдавило. Семнадцать лет. Это не было убийством. Не было несчастным случаем. Это было хуже. Карлайл умирал всё это время. Медленно. Мучительно. И никто… никто не смог ему помочь. Николас стиснул зубы, чувствуя, как пальцы дрожат на подлокотниках кресла. Перенелла прикрыла глаза на мгновение, пытаясь справиться с тем, что только что услышала. — Вы знали? — он резко посмотрел на Джаспера и Эммета. Джаспер не ответил. Его дыхание стало прерывистым, неровным, словно он пытался удержать внутри нечто огромное, рвущееся наружу. Эммет слегка мотнул головой, но так и не поднял глаз. Им было больно. Это была не просто потеря. Это было наблюдение за тем, как их семья медленно рассыпается в прах, день за днём. Это было ощущение беспомощности, которое пожирало изнутри. Николас почувствовал тёмную, вязкую волну эмоций, поднимающуюся в груди. Их долгие молчания говорили больше, чем любые слова. Гнев. Тревогу. Чувство, что он знал этого человека… но ничего не знал о его страданиях. Маргарет посмотрела на него, её голубые глаза теперь казались ледяными. Все молчали. Все бледные. Все напряжённые. Перенелла первой нарушила тишину. Её голос был мягким, но в нем звучала глубокая печаль, смешанная с тревогой. — И что теперь? Вы изучили точную причину появления проклятия? Мы можем узнать детали? Маргарет не успела ответить. Вместо неё заговорил Джаспер. Тот самый Джаспер, что ещё минуту назад выглядел подростком, пережившим страшную утрату. Но сейчас перед ними сидел не юноша, а человек, которого сломала и закалила трагедия. Его взгляд стал холодным. Лицо лишилось прежних мягких черт, словно время перескочило несколько лет вперёд. — При всём уважении, — произнёс он, и в его голосе больше не было ни тени прежней неуверенности, — но причина смерти нашего отца останется семейной тайной. Воздух в комнате стал ещё тяжелее. Джаспер смотрел прямо на Николаса и Перенеллу, его серые глаза теперь больше напоминали ледяную сталь, чем пепел скорби. — Как новый глава рода Каллен, я не буду разглашать эту информацию. Перенелла напряглась. Она не ожидала таких слов, такой… решительности. Николас, однако, не моргнул. Джаспер сделал короткую паузу, давая им время осознать сказанное. Затем перевёл взгляд на Маргарет, а после — на Эммета. — И прошу вас, — его голос оставался ровным, но теперь в нём звучал едва заметный приказ, — сохранить в тайне не только это, но и всё, что вам когда-либо рассказывал Карлайл. В комнате стало невыносимо тихо. Джаспер выдержал паузу, а затем медленно повернул голову в сторону Эммета. — Отныне… все вопросы должны обсуждаться со мной. Эммет моргнул, но ничего не сказал. Николас не пропустил одного нюанса. «Эммет не знает всей правды, или знает, но не всю.» Эти слова не были произнесены вслух. Но они повисли в воздухе, будто невидимая печать, расставляющая всё по местам. Теперь всё стало ясно.

***

Северус вот уже более полугода проходил обучение у Николаса Фламини — мастера, чья мудрость одновременно притягивает и пугает. Успехи невероятны: обучение было завершено, но вместо ощущения триумфа пришло что-то иное. Его преследуют странные сны или видения — нечто, что невозможно объяснить словами. В каждом из них есть Она — женщина с завораживающими зелеными глазами. Она говорит с ним так, будто каждое его действие отзывается в ее душе. «Ты меня убиваешь,» — звучит в его сознании. «Если ты падешь, мы падем вместе.» Ее слова становятся туманной сетью, захватывающей его разум. Ее облик — его свет в мраке, но ее речь отравляет. Она успокаивает, но не приносит покоя. Северус чувствует, как этот образ начинает разрушать его изнутри. Он держится, но грани реальности и иллюзии стираются. Ему всего 18. Он уже стал Пожирателем смерти. Уже осознанно убивает. Недавно он завершил важное задание, передав лорду то, что он жаждал получить. Но вместо гордости или удовлетворения — только пустота. Он сходит с ума. Каждая новая ночь приносит новые слова, новые видения. Его разум — арена борьбы между долгом, тенью прошлого и этим непостижимым образом. И чем дальше, тем глубже он тонет в безумии, где каждый шаг вперед приносит лишь боль и сомнения. Северус уже не замечал, когда заканчивается день и начинается ночь. Он жил, словно в другом мире, где грани между реальностью и видениями расплывались все сильнее. Он больше не помнил, когда последний раз чувствовал себя человеком, не инструментом, не машиной для выполнения приказов. Его тело принадлежало Лорду, а разум — чему-то иному. Что-то внутри разъедало его изнутри. Это не были угрызения совести. Он слишком давно научился их подавлять, слишком рано понял, что совесть — слабость, которой нельзя позволять овладевать тобой. Но вот это… Это было другим. Это было навязчивым. Ее голос звучал все чаще, иногда даже посреди битвы. Зеленые глаза — как будто из огня и льда одновременно. Ее взгляд мог согреть и уничтожить одним движением. Её слова — непонятные, почти пророческие. «Северус, ты пойдешь по пути тьмы, но не вернешься с него живым. Ты убиваешь не только себя — ты разрушаешь то, что еще не создано.» Он пытался сбросить её из головы, как назойливое воспоминание. Но каждый раз она возвращалась. Иногда он чувствовал её прикосновение, будто рука ложилась на плечо, когда он сжимал в руках палочку, готовясь убить очередного человека. И каждый раз это ощущение жгло сильнее, чем Круциатус. Снейп не знал, кто она. Возможно, это просто плод его измотанного разума. Но в глубине души он начинал понимать, что эти кошмары — не случайны. Что-то, или кто-то, пытался остановить его падение. Но падать уже было поздно. Он падал давно. Сейчас он только чувствовал, как приближается дно. И это дно пугало его больше всего. Той ночью, стоя у окна в своей комнате, он впервые за долгое время задал себе вопрос: «Что, если она права? Что, если я и правда убиваю не только себя?» Ответа не было. Только тишина. Тишина, которая давила сильнее, чем любые крики или стоны жертв.» «Месяцы тянулись, словно годы. Северус чувствовал, как реальность вокруг него медленно рушится. С каждым днём, с каждой новой жертвой её образ становился всё ярче, всё навязчивее. Зеленые глаза, в которых теперь сияло не просто укоризна, а какая-то пугающая истина, преследовали его повсюду. Он всё ещё старался держаться. Выполнял приказы, встречался с другими Пожирателями, но внутри него происходило что-то необратимое. Сны перестали быть единственным местом, где он её видел. Теперь она появлялась, когда он бодрствовал. Иногда мелькала краем глаза, стояла в отражении окон, застывала в тени углов его комнаты. Однажды он заметил её силуэт на пустынной улице, в тот момент, когда очередная жизнь была оборвана его рукой. Каждое убийство усиливало её присутствие. Её голос больше не был мягким шёпотом, он звучал громче, увереннее. «Северус, ты убиваешь нас. Ты губишь не только себя, но и то, что ещё не пришло в этот мир.» Эти слова эхом отдавались в его голове. С каждым месяцем её влияние охватывало всё больше его разума. Сначала это были мгновения — мимолётные видения, вспышки в сознании. Затем она стала говорить с ним прямо во время сражений, в момент, когда его палочка уже была направлена на цель. Её голос был как ледяной нож, режущий через шум крови в его ушах. Его тело ещё служило Лорду, но душа и разум теперь принадлежали чему-то другому. Он пытался не замечать её, игнорировать, убеждать себя, что это просто усталость, побочный эффект от всего, что ему приходилось делать. Но на самом деле он знал: она становилась частью его. Однажды, в пылу битвы, когда он нанес смертельный удар, он почувствовал её руку на своём плече. Холод прокатился по его телу. «Остановись, пока не поздно,» — сказала она, и он невольно замер, глядя на очередное безжизненное тело перед собой. Но остановиться было невозможно. Он давно зашёл слишком далеко. К началу четвёртого месяца он уже не знал, где заканчивается реальность и начинается её влияние. Он видел её повсюду. Её глаза смотрели на него из зеркал, её шёпот звучал, даже когда вокруг была полная тишина. Однажды он почти уверился, что услышал её голос в речи Лорда. Он пытался бороться, но это было бесполезно. Она была повсюду, а он становился всё более безвольным, словно её слова стирали его личность. С каждым днём он всё больше походил на тень самого себя. К пятому месяцу безумие овладело им полностью. Он жил на грани: его руки всё ещё держали палочку, он выполнял приказы, но внутри чувствовал себя опустошённым. Мир вокруг казался фальшивым, не настоящим. Только она — её глаза, её голос — были реальными. Северус начал задаваться вопросом: кто она? Почему она здесь? И почему её слова звучат так, будто она знает о нём больше, чем знает он сам? Ответа не было. Только боль. Боль, которая разрасталась внутри него с каждым новым днём, с каждым новым убийством. Он не знал, сколько ещё сможет выдержать. Но где-то в глубине души он уже понимал: это не закончится, пока он сам не падёт. Или не изменится что-то, что лежит за пределами его понимания. Северус помнил тот первый день, когда она впервые появилась, это было в конце октября. Всё случилось быстро, почти рефлекторно. Его палочка взметнулась, слова проклятия сорвались с губ, и жизнь человека перед ним оборвалась. Он был уверен, что справится с этим, что внутри него ничего не дрогнет. Так ведь должно быть, верно? Но той ночью всё пошло иначе. Когда он уснул, тёмный и тяжёлый сон сменился странной мягкостью. Кто-то пел ему песенку. Голос был нежным, почти материнским, но в нём была печаль. Это было как колыбельная для человека, которого уже нельзя спасти. Голос утешал его, но в то же время звучал так, будто прощался. Проснувшись, Северус долго лежал в постели, вглядываясь в потолок. Что это было? Почему он слышал эту песню, когда в доме, кроме него, никого не было? С тех пор прошло шесть месяцев. Шесть месяцев, за которые он совершил столько, что память отказывалась удерживать все имена, лица и крики. Но голос из того сна не ушёл. С каждым убийством, с каждой новой жертвой он чувствовал, как она становится ближе. Её голос больше не пел, но её шёпот был с ним постоянно. Зеленые глаза всё чаще мерещились ему на грани сна и реальности, а теперь они стали преследовать его наяву. К седьмому месяцу пребывания в этом аду он решил, что больше не выдержит. Он хотел тишины, хоть на мгновение. И он нашёл способ затопить своё безумие в дешёвом пойле и чужом теле. Поздно вечером он пришёл в тёмный закуток города, где жрицы любви предлагали себя за пару галеонов. Он выбрал одну из них наугад. Её карие глаза не цепляли, её лицо было размытым, словно его глаза отказывались фокусироваться. Он хотел забыться, хотел утонуть в пьянстве, в простых желаниях, чтобы хоть на мгновение заглушить её шёпот. Они оказались в маленькой комнате с грязным матрасом. Северус был уже сильно пьян, его мысли путались, но он всё равно пытался сосредоточиться. Он пытался увидеть её, эту женщину, которая согласилась разделить с ним ночь. Пытался запомнить её черты, её глаза. Но перед ним встали не карие глаза проститутки. Вместо них он видел зелёные. Эти глаза. Они смотрели на него с укором. В них была та же печаль, та же неизбывная боль. Он слышал её голос, даже здесь, в этой комнате, среди запаха пота и дешёвого алкоголя. «Северус, ты убиваешь нас,» — звучало в его голове, и с каждым повторением голос становился всё громче. Он оттолкнулся от женщины, словно её прикосновение обжигало. Вскочив, он бросился к бутылке водки, стоявшей в углу. Сделал несколько глотков, но горечь в горле лишь усилила её присутствие. — Проклятье! — выкрикнул он, хватаясь за голову. Проститутка молчала, испуганно глядя на него. Она видела многих мужчин, сломленных жизнью, но в его глазах была какая-то другая, жуткая пустота. Северус не мог больше оставаться здесь. Он выбежал из комнаты, словно спасаясь от собственного разума. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но даже он не мог затушить этот внутренний огонь. Зеленые глаза преследовали его повсюду. Он чувствовал, как они смотрят на него из каждого окна, из каждой темной подворотни. Он знал одно: бежать бесполезно. Она уже внутри него. И её укор сжигает его изнутри. Северус не мог вынести эту слабость. Свою слабость. Он ненавидел то, как она смотрела на него, этот укор, это осознание того, что он теряет контроль. Ненавидел, как она проникала в его разум, как её голос звучал в каждой мысли, словно выжигая его изнутри. Он решил, что больше не будет позволять ей диктовать, кем ему быть. На этот раз он подготовился. Он выбрал ту же женщину, заплатил ей больше, чем в прошлый раз, и пришёл к ней трезвым. Решительно, холодно. Он сказал себе, что это просто тело, просто способ отвлечься, сбежать от всего, что разворачивалось у него внутри. В этот раз он не позволил себе колебаний. Когда она скользнула к нему ближе, он закрыл глаза и сосредоточился на том, чтобы идти до конца. Каждый её жест, каждый выдох он воспринимал как механизм, как шаг к освобождению. Он цеплялся за это, как за возможность подавить безумие, заткнуть её голос. Но даже в этом, когда её руки касались его кожи, когда её волосы ложились на его плечо, он чувствовал её. Видел не карие глаза проститутки, а зелёные. Те же, которые смотрели на него из каждого сна, из каждого зеркала. Она была здесь. Она была рядом. Когда всё закончилось, он остался лежать на грязном матрасе, чувствуя себя опустошённым. Женщина что-то сказала, но он не слушал её. В горле стоял ком. Он хотел, чтобы ему стало легче, но вместо этого ему было хуже, чем когда-либо. Он чувствовал себя грязным. Не только физически — это было нечто глубже. Она была с ним всё это время. Её глаза, её укор, её молчаливая печаль. «Ты пытаешься затопить это грязью, Северус. Но ты только тонешь сильнее,» — звучал её голос в его голове. Он поднялся, не глядя на женщину, оделся быстро и молча, будто всё происходящее было очередной жалкой обязанностью. Прежде чем уйти, он бросил на стол ещё несколько монет, не дожидаясь её слов благодарности или удивления. Когда он вышел на улицу, ночь встретила его ледяным воздухом. Северус остановился и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь прогнать мысль о том, что её голос был прав. Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал, будто его омут стал глубже, а тьма вокруг только гуще. Зеленые глаза теперь смотрели на него даже с закрытыми веками. Он пытался бороться, но вместо этого становился лишь пленником своего собственного безумия. Он пошёл дальше, глядя на пустые улицы, но с каждым шагом всё больше осознавал: нет пути назад. Она была частью его. И от этого нельзя было сбежать.

***

Християна давно привыкла к их странной связи. Сначала это было пугающе — ощущать чужие эмоции, как свои собственные, видеть чужими глазами и слышать чужие мысли. Ей было всего одиннадцать, когда её жизнь переплелась с его. Она не понимала, почему это происходит, не знала, кем он был на самом деле, и почему его боль и тьма стали её собственной. Поначалу она пыталась бороться, защищаться, выталкивать его из своего сознания. Но время сделало своё дело. Она научилась жить с этим, как живут с незаживающей раной или тянущей болью, которая становится частью повседневности. Проведенный ритуал этому помогал, однако за все надо было платить. Приступы боли не прекратились, стали просто более терпимыми. Она перестала реагировать на его страдания, его страх, его сны, в которых кровь лилась реками. Они стали привычными, обыденными, как шум дождя за окном. Но сегодня всё было иначе. Сегодня, через его глаза, она увидела то, что не могла проигнорировать. Она почувствовала, как он пьян. Впервые его беспорядочные, тяжёлые мысли были настолько вязкими, что ей казалось, будто они захватывают её собственное сознание. Она видела его глазами, как он вошёл в убогую комнату, как перед ним появилась женщина — бледная, с уставшими карими глазами, которые не выражали ничего, кроме притворной заинтересованности. Християна не понимала, что происходит, но её собственное тело напряглось от смутного предчувствия чего-то грязного, неправильного. Она ощущала его желания, его борьбу, его мучительное напряжение. Всё, что чувствовал он, прокатывалось волнами через её сознание, но смешивалось с её собственной, чистой, детской отвращённостью. Когда его руки коснулись этой женщины, Християна задохнулась. Её собственные руки, крошечные и тонкие, сжались в кулаки. Ей хотелось кричать, сбежать, заставить его остановиться, но она могла только смотреть. Слушать. Чувствовать. И она чувствовала его растерянность, его желание раствориться в этом акте, заглушить голос в своей голове. Но самое страшное было в том, что она видела то же, что и он. Она видела эти глаза. Не карие глаза проститутки, а зелёные, наполненные укором и грустью. Она испугалась. — Зачем ты это делаешь? — произнесла она вслух, но голос отразился только в её собственной комнате. Она знала, что он не услышит её. Когда всё закончилось, она почувствовала, как он был охвачен тошнотворным чувством собственной грязи. И это чувство захватило её. Её руки дрожали, сердце колотилось, и слёзы невольно навернулись на глаза. — Ты… сломаешь нас обоих, — прошептала она, ощущая, как её собственное тело ослабело, словно это она была в той комнате, а не он. Християна упала на колени на пол, чувствуя, как воздух в груди стал тяжёлым, как её сознание наполнялось его виной, его безумием, его отчаянием. Она пыталась оттолкнуть это от себя, но не могла. Эта связь была как цепь, скреплявшая их разумы, и она знала, что ей придётся проживать это вместе с ним. И впервые за долгое время она почувствовала страх. Не за него. А за себя.

***

Северус захлопнул за собой дверь, оставляя за пределами своего дома ночь, пропитанную холодом и запахом чужой крови. В груди всё ещё гулко билось сердце, в ушах звучал лязг оружия, крики, тишина после авроров, торжествующий смех Белатрисы. Она была довольна. Довольна их работой. Довольна, в отличие от него. Он скинул мантию, запуская пальцы в спутанные волосы, стараясь унять дрожь. Эта жизнь была невыносимой, но он привык. Уже не было рвотного спазма после первого убийства, не было той липкой паники, что сковывала тело, когда всё шло не по плану. Осталась лишь пустота. Он не знал, что его так выбило из колеи сегодня. Усталость? Бессонница? Или то, что он видел накануне? Лили. Лили и Поттер. Смех, наполненный счастьем, слишком громкий, слишком искренний, как плевок в его лицо. Они были вместе. Жили вместе. Спали вместе. Северус скрипнул зубами, закипая от одного только представления: Лили в постели Поттера, Лили в его руках, под ним, выгибающаяся от наслаждения. Он ударил кулаком в стену, не чувствуя боли, не осознавая, как бешено колотится сердце. На рейде он был жесток, неузнаваемо агрессивен, и все это понимали. Даже Белла. Но что теперь? Разрядка не наступила. Напротив — тело ломило от напряжения, а в голове билось одно: заглушить эту ярость, заглушить её немедленно. Северус сорвался с места, наливая себе огневиски до краёв, но обжигающая жидкость лишь усиливала пламя внутри. Бросив стакан об стену, он смотрел, как осколки разлетелись по полу, сверкая в тусклом свете, словно звёзды, рухнувшие в грязь. Дышать стало нечем. Схватив мантию, он выскочил из дома, растворяясь в мраке аллеи Прядильного переулка. Ночь была глуха и равнодушна, но Северус шёл вперёд, ведомый собственными демонами. Он не знал, куда направляется, да и не имело значения. Ему нужно было заглушить боль, сорвать с себя эту удушающую зависть и ярость. Шаги привели его в сомнительный квартал, где полутёмные фигуры мелькали у входов в дешёвые заведения. Его взгляд зацепился за женщину с ярко-красными губами и тенью в глазах. Она встретила его взгляд безразлично, словно видела таких, как он, сотни раз. Её рука скользнула по его плечу, обещая временное забвение. Северус не задумывался. Ему было всё равно. Лишь бы заткнуть крики в голове, лишь бы забыться, хотя бы на одну проклятую ночь. Её пальцы скользнули по его запястью, тёплые, липкие, как само это место. Северус не отстранился. Он следовал за ней, будто ведомый чем-то извне, как механическая кукла, у которой давно истёрлись все пружины, кроме одной — слепого, яростного отчаяния. Комната оказалась тесной, с пропитавшими стены запахами пота, дешёвого парфюма и безразличия. Она повернулась к нему, улыбка накрашенных губ была заученной, но Северусу было плевать. Всё было плевать. Он вцепился в неё грубо, не заботясь, не притворяясь нежным. Ему не нужна была ласка — только забвение, только способ вырваться из собственного тела, из этой невыносимой злобы, что грызла его изнутри. Её дыхание сбилось, но она не сопротивлялась. Только чуть прикусила губу, вздёрнув подбородок, как если бы хотела сказать: «Делай, что хочешь, но только быстрее». И он сделал. Бездумно, жёстко, почти с яростью, которая хлестала из него вместе с каждым движением. Отвращение кипело в крови — к себе, к ней, ко всему этому вонючему, разлагающемуся миру, где Лили лежит под Поттером, а он вот здесь, среди грязных простыней и чьего-то дешёвого грима. Когда всё закончилось, он отстранился резко, будто её кожа обожгла его. Она поправила платье, не глядя на него, не ожидая ничего. Северус метнул в неё несколько галеонов, не досчитав, не желая думать, сколько это стоит. Ему было мерзко. Он вышел в ночь, дрожащими руками закуривая, но даже дым не перебивал вкус тошнотворного, липкого осадка на губах. Северус шатался по пустынной улице, сжимая в пальцах дешёвую магловскую сигарету. Дрянь. Гарью забивает рот, отзываясь чем-то гнилостным, будто сам воздух пытается вывернуть его наизнанку. Он втянул дым, но лёгкие отвергли его, закашлявшись в протесте. Проклятье. Надо бросать. Ещё одна мерзкая привычка в ряду тех, что превращают его в развалину. Он сплюнул, затушил сигарету о кирпичную стену и швырнул её в сточную канаву. Дерьмо. Вся эта ночь — дерьмо. Дом встретил его привычным мраком. Северус шагал мимо мебели, не замечая, что задевает полки, сбивает книги на пол. По дороге схватил бутылку, даже не посмотрел, что в ней. Главное — чтобы жгло. К тому моменту, когда он рухнул на кровать, рубашка уже болталась где-то на стуле, ремень валялся на полу, сапоги остались в коридоре. Он запрокинул голову, опустошая бутылку в несколько жадных, резких глотков. Глаза закрылись сами собой, сознание провалилось в вязкую темноту. Сон накрыл его, как волна, мгновенно, без предупреждения. Чей-то голос, глухой, далёкий, будто зовущий сквозь толщу воды. Слова — расплывчатые, ускользающие, но почему-то нестерпимо важные. Он пытался сосредоточиться, но пространство вокруг плавилось, менялось, трескалось, как старое зеркало. — Северус… Он вздрогнул. Это было реальным. Слишком реальным. Где он? Кто говорит? Почему воздух такой густой, будто сквозь него не продохнуть? Голос повторился, ближе, настойчивее. — Северус… ты слышишь меня? И всё вокруг стало белым. Яркий свет ударил в глаза, заставив его поморщиться. Северус дёрнулся, ожидая привычного сумрака своей комнаты, но вместо этого оказался в залитом солнцем пространстве. Он огляделся. Поляна. Трава мягко покачивалась под лёгким ветерком, воздух был тёплым, почти медовым. Над головой раскинулся огромный дуб, ветви которого отбрасывали лёгкие тени, укрывая его от палящего света. Всё это было слишком… неправдоподобным. А затем он увидел её. Она не стояла, как всегда. Она сидела перед ним, грациозно, неторопливо, будто этот миг принадлежал только ей. Северус не мог разглядеть её лица — тени и солнечные блики мешали, играли с очертаниями, не давая сфокусироваться. Но волосы… Бесконечный поток оттенков. То рыжие, как расплавленная медь, то русые с мягким золотистым отливом, который вспыхивал при каждом дуновении ветра, переливаясь, будто солнечные лучи танцевали в каждом завитке. Они каскадом ниспадали на её плечи, мягко ложились на её кожу, маняще скрывая часть её обнажённой шеи. — Северус… — голос обволакивал, проникал под кожу, разливался тёплой дрожью по телу. Она наклонилась ближе, её дыхание коснулось его губ. Едва ощутимо. Дразняще. — Ты так долго не слышал меня… Она скользнула пальцами по его щеке, тёплыми, живыми, реальными. Северус не мог понять, что это — сон или нечто большее. Но в этот момент он не хотел понимать. Он только смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Он всматривался, пытаясь ухватить черты, но словно что-то мешало — свет играл, скрывая её лицо, оставляя лишь намёки, призрачные очертания. И только глаза… Зелёные. Глубокие, как омут, как раскалённое стекло, полные ожидания и… чего-то ещё. Того, что он не мог назвать, но чувствовал каждой клеткой своего тела. Её пальцы продолжали едва ощутимо касаться его кожи — тонкие, лёгкие, будто прикосновение самого воздуха. Северус не шевелился. Не мог. Он ждал, не осознавая, чего именно, но знал, что если двинется — всё исчезнет. — Ты всё ещё боишься меня, Северус? — её голос был мягким, обволакивающим, но в нём звучал вызов. Он вздрогнул, хотя её ладонь теперь лежала у его ключицы — тёплая, невесомая, но отчётливо реальная. — Или ты боишься себя? Она приблизилась ещё ближе, почти касаясь его губами, её дыхание было сладким, наполненным чем-то тёплым и туманным, как сами очертания её лица. Северус не знал, что ответить. Или, может, не хотел. Северус не думал. Не взвешивал. Не анализировал. В этот момент он просто поддался инстинкту, жажде, желанию — всему, что сдерживал в себе годами. Его руки сжались на её талии, пальцы утонули в тепле её кожи. Она была реальной. Настоящей. Он чувствовал, как быстро бьётся её сердце, как её дыхание дрожит под его губами, пока он, преодолевая едва заметную границу между ожиданием и действием, приникает к ней. Поцелуй — горячий, жадный, полный голода, который он больше не хотел отрицать. Он ожидал сопротивления, лёгкого отстранения, но вместо этого… она ответила. Её губы раскрылись под ним, мягкие, податливые, будто всегда ждали именно этого. Ответный поцелуй — сначала осторожный, исследующий, а затем более настойчивый, более глубокий. Она не отстранилась, не оттолкнула, а наоборот, потянулась ближе, обвивая его шею руками, переплетаясь с ним, как будто они были единым целым. Северус застонал вглубь её рта — тихо, почти с удивлением, потому что никогда, никогда в жизни он не знал, что прикосновение может быть таким. Ломающим. Завораживающим. Его пальцы сжались в её волосах, переплетая эти медно-золотистые пряди, горящие в солнечном свете, пока она таяла под ним, позволяя ему унести их обоих в этот вихрь ощущений. Всё, что было до этого момента — не имело значения. Всё, что будет после — тоже. Была только она. Только этот вкус. Только этот поцелуй. Его руки дрожали, но не от страха. От жадности. От нетерпения. Он больше не думал — ни о том, кто она, ни о том, реальна ли она. Было только желание. Слишком долго сдерживаемое, слишком яростное, чтобы больше его подавлять. Пальцы дрожали, но не от неуверенности — от переполняющего желания, от осознания, что всё это действительно происходит. Северус медленно провёл рукой по её плечу, чувствуя, как тёплая кожа поддаётся под его прикосновением. Лямка платья казалась тончайшей, почти невесомой, и, потянув её вниз, он ощутил, как ткань легко спадает, открывая ему то, что он столько раз представлял в своих самых сокровенных и мучительных фантазиях. Она не протестовала. Не отстранилась. Лишь глубже вдохнула, грудь чуть приподнялась, подаваясь навстречу его руке. Это движение, едва уловимое, словно молчаливый призыв, заставило его сердце пропустить удар. Северус накрыл её грудь ладонью, осторожно, будто боялся разрушить иллюзию, но стоило его пальцам ощутить податливую мягкость её тела, как страх растворился, уступая место более глубокой, сырой потребности. Он сжал её, изучая, наслаждаясь ощущением, запоминая каждый изгиб, каждую линию. Её тело отозвалось — едва заметный вздох, рваный, полный предвкушения. Северус почувствовал, как его пальцы напряглись, словно желая ещё большего. Большей близости, большей власти, большей уверенности, что это действительно происходит. Его губы нашли её шею, жаркие, требовательные, оставляя за собой следы едва ощутимых укусов. Он чувствовал, как она чуть выгибается навстречу, как её пальцы сжимаются на его плечах, будто подтверждая — да, продолжай, да, я здесь. Северус переместился ниже, его губы скользили по её ключице, по изгибу плеча, оставляя тёплые, влажные поцелуи, пока его рука медленно, почти лениво, изучала её грудь, дразняще пробегая большим пальцем по чувствительной коже. Она задышала быстрее, её пальцы вплелись в его волосы, словно желая удержать его, словно не хотела, чтобы он останавливался. И он не собирался. Он спустился ниже, его губы коснулись той самой кожи, которую он только что изучал ладонью. Горячий выдох, прикосновение, язык, оставляющий за собой влажный след. Её реакция была мгновенной — судорожный вздох, лёгкая дрожь. Северус почувствовал, как его собственное дыхание сбивается, как его желание становится невыносимым, накатывая, как шторм. Но он не спешил. Он ждал этого слишком долго, слишком мучительно. И теперь он собирался насладиться каждым мгновением. Она вдруг отстранилась, едва слышно переводя дыхание, и медленно встала, прижимая ладонь к груди, будто пытаясь сохранить между ними пространство. — Нам… нам лучше остановиться, — её голос был тихим, но неуверенным, и лёгкий румянец разлился по её щекам, выдавая смятение. Но Северусу было всё равно. Он уже не мог остановиться, он поднялся за ней и шагнул ближе. Его горячая рука нашла её запястье, пальцы обхватили тонкую кожу, и он потянул её к себе. Она не сопротивлялась — шаг, другой, и её нос почти сразу уткнулся в его обнажённую шею. Тёплое дыхание обожгло его кожу, и это было тем самым толчком, который разорвал последние цепи сдержанности. Северус едва осознавал свои действия, но его тело знало, чего хочет. Его ладони медленно скользнули вверх, изучая каждую линию её лица. Он не мог его видеть — но мог ощущать. Пальцы провели по гладким щекам, мягким, податливым губам, по тонкому изгибу носа. Он запоминал её прикосновением, вычерчивая в сознании образ той, что стояла перед ним, дрожащая, тёплая, слишком реальная, чтобы быть сном. Он чувствовал, как её дыхание сбивается, как её пальцы сжимаются на его плечах, словно не зная, хвататься ли за него или снова отстраниться. Но Северус не дал ей выбора. Он опалил её кончики пальцев поцелуем, медленным, влажным, и в тот же миг она вздрогнула. Как вспышка, как мгновенный разряд, заставивший её тело предательски откликнуться. Его другая рука уже нашла вторую лямку её платья, и теперь, уверенно, без колебаний, он спустил их обе, окончательно обнажая её плечи. Губы Северуса тут же накрыли открытую кожу, оставляя на ней жаркие следы. Он больше не сдерживался. Он знал, что сейчас она принадлежит только ему. Тихие, влажные звуки его поцелуев сливаются с шёпотом листвы, с тёплым дыханием ветра, ласкающего их обнажённую кожу. Она дрожит под ним, и Северус чувствует, как сладкая боль накатывает внизу живота, затмевая всё остальное. Он не думает, не рассуждает — просто подхватывает её, осторожно опускает на мягкую траву, сам накрывая её сверху. Тело откликается на каждое прикосновение, тонкая ткань её платья уже не скрывает ничего, а его руки уверенно скользят вверх, от рёбер к груди, запоминая каждый изгиб. Когда его губы находят её сосок, он не сдерживается. Втягивает его в рот, сильно, жадно, а затем тут же отпускает, обдавая горячим дыханием. Девушка тихо всхлипывает, выгибаясь, её пальцы путаются в его волосах, сжимаясь и разжимаясь в бессознательном порыве. Северус не спешит. Он больше не хочет торопиться. Поцелуи становятся мучительно медленными, он движется вниз, оставляя за собой дорожку горячих касаний, наслаждаясь каждой секундой. Каждым вздохом, каждым рваным выдохом, каждым трепетом её тела. Его колено раздвигает её ноги, медленно, почти лениво. Он чувствует, как она открывается перед ним, как её дыхание становится прерывистым, как каждый его поцелуй, каждый выдох оставляет след на её разгорячённой коже. Его губы скользят ниже, к животу, пока обжигающие ладони неспешно спускаются по внутренней стороне её бёдер. Почти невесомо, едва задевая кожу, но достаточно, чтобы она затаила дыхание, предчувствуя то, что должно было произойти. Северус уверенно устраивается между раздвинутых ног, в его голове не остаётся места для сомнений или колебаний. Его тёмные волосы скрывают обзор, он не видит её лица, только чувствует, как её тело отзывается на каждое движение. Он склоняется ниже, жадно вдыхая аромат её разгорячённой кожи, и не раздумывая, проводит языком по всей длине её мягких, влажных губ, раздвигая их, познавая. Вкус, тепло, трепет под его прикосновением — всё это накрывает его с головой, заставляя углубиться, изучать дальше, глубже, тщательнее. Северус действует так, как всегда — точно, методично, выверенно. Но сейчас в этом есть ещё что-то — что-то почти хищное, жадное, жгучее. Его язык двигается медленно, дразняще, но твёрдо, с каждым разом вызывая всё новые волны напряжения, новые реакции, новые вздохи. Он не видит её лица, но ему это не нужно. Всё, что ему нужно, — это чувствовать. И он чувствует. Она подаётся ему навстречу, бесстыдно, подставляя себя, молча умоляя продолжить. Северус хмыкает, усмехается сам себе — жалкая, трепещущая, уже готовая. И без предупреждения захватывает её клитор губами, резко, жадно, втягивает, присасывается, а затем сразу же отпускает. Рывок. Словно удар током. Её тело напрягается, воздух срывается с губ в рваном вдохе — то ли стон, то ли вскрик. Но Северус не останавливается. Он давит языком, водит им быстро, яростно, без пощады. Пусть захлёбывается ощущениями, пусть корчится. Пусть дышит ему в лицо этим сбивчивым, жарким дыханием, стонет громко, без стыда, двигая бёдрами, теряясь в нахлынувшей волне. И вот, ещё немного — и всё. Она застывает, разрывая воздух беззвучным криком, резко дёргаясь несколько раз, прежде чем обессиленно рухнуть обратно, раскинувшись перед ним. А он всё ещё держит её, наклонившись, наблюдая, как остаточные судороги пробегают по её телу. Он не помнит, когда и как с него исчезла одежда. Всё, что было до этого момента, стерлось. Осталась только она — растянутая под ним, её тело дрожит в предвкушении, горячее, податливое. Его губы жадно скользят по её коже, зубы вгрызаются в шею, оставляя следы. Он движется ниже, язык резко обводит её соски, втягивает их в рот, покусывает, заставляя её выгибаться, прежде чем отпустить, оставив кожу мокрой, горящей. Он выпрямляется, нависая над ней. Трава под ними колется, но ей всё равно. Её взгляд — затуманенный, полный желания, раскрытые губы дрожат в безмолвном зове. И он не собирается ждать. Без предупреждения, грубо, резко — входит в неё до самого конца, без пощады, без нежности, заставляя её выгнуться, вцепиться в его плечи, выдохнуть резким стоном. Её тело вздрагивает, дыхание срывается, с губ срывается резкий вдох, словно от удара. Внутри — чертовски горячо, чертовски узко, и каждый толчок пробивает её насквозь, разряд за разрядом, заставляя выгибаться, сжиматься вокруг него. Он двигается быстро, резко, не давая ей ни секунды прийти в себя. Пусть чувствует его, пусть принимает так, как он хочет. Она теряется под ним, растворяется, уже не пытаясь поймать ритм, просто отдаётся — целиком, без остатка. И Северус берёт всё, что ему принадлежит. Она уже не контролирует себя — стонет так, как будто никогда раньше не знала, что может издавать такие звуки. Извивается, выгибается, пытается принять его глубже, жадно, без остатка. Северус рычит сквозь стиснутые зубы, тяжело дыша, хватает её за бедро и резко переворачивает и одним движением ставит на колени, прижимает ладонью к спине, заставляя прогнуться, подчиниться. И когда он снова входит, резко, глубоко, с влажным, громким хлюпаньем, она едва не вскрикивает, но успевает зажать рот ладошкой, глуша крик, который иначе разорвал бы воздух. Северус вбивается в неё жёстко, без пощады, вбивает себя в это горячее, дрожащее тело, сжимая пальцы на её бедре, оставляя следы. — А-хх… — низкое, тянущееся рычание срывается с его губ, и последние остатки разума стираются в грязное, пьянящее удовольствие. Рывком. Как от удара. Северус резко вскакивает, тяжело дыша, сердце молотит в груди, в висках стучит гулкая пульсация. Комната — его комната. Грязная, тёмная, пропитанная пылью и запахом дешёвого спирта. Паучий тупик. Он снова здесь. Бутылка виски всё ещё в его руке, холодное стекло обжигает пальцы. Он дёргано оглядывается, дыхание сбивается в короткие, тяжёлые вдохи. Тело горит, будто его только что вытащили из пламени. Кровь кипит, мышцы напряжены, будто всё ещё ощущают этот сон, эти движения, этот жар. И тут до него доходит. Пронзительно резкое осознание — липкое, мерзкое. Он кончил. Во сне. Проклятье. Рывком бросив бутылку на пол, Северус стискивает челюсти, сжимая кулаки, изо всех сил пытаясь унять отвращение, которое накатывает волной. Это был всего лишь сон. Но отчего тогда он чувствует себя так, будто его выбросили в ледяную воду после падения в самое грязное, горячее пекло? Северус тяжело садится на кровать, сжимая виски, но избавиться от липкого осадка в сознании не получается. Всё ещё горячо. Всё ещё внутри сидит этот дьявольский огонь, разрывающий его изнутри. Грязь. Он рывком поднимается, направляясь в ванную, почти сбивая на ходу пустые бутылки. Смять, выжечь, смыть с себя этот чёртов сон. Ледяная вода срывается с душа, но даже она не приносит облегчения. Северус упирается ладонями в холодный кафель, прижимая лоб к стене, закрывает глаза. И тут же вспыхивают образы. Её извивающееся тело под ним. Судорожный вздох, когда он в неё входит. Громкий, рваный стон, срывающийся с её губ. Его собственный хриплый голос, проклятое низкое рычание, с которым он выдирал из неё последние остатки разума. Он отшатывается, резко оттолкнувшись от стены. Вода стекает по лицу, но он всё ещё видит её. Опускает взгляд на ладони. Те самые руки. Они чувствовали её. Сжимали её бедра, впивались в талию, растягивали её губы, гладили горячую, податливую кожу. Чёрт, он до сих пор её чувствует. Тёплую. Дрожащую. Готовую. Северус скрипит зубами, стискивая кулаки. Но даже ледяной душ не может смыть с него остатки этого сна. Северус стиснул зубы, тяжело дыша, ледяная вода стекала по коже, но жар внутри не угасал. Чёрт бы побрал этот сон. Чёрт бы побрала эту ненасытную дрожь, что застряла где-то внизу живота. Он закрыл глаза, но это только сделало всё хуже. Её тело вспыхнуло в его сознании снова — изгибающиеся бедра, прижатая к траве спина, разгорячённая, тёплая кожа под его ладонями. Судорожные вздохи. Влажный, сочный звук, когда он входил в неё жёстко, с силой. Северус зарычал, резко проведя рукой по лицу, стирая капли воды, но от этого мерзкого пульсирующего напряжения не избавиться. Тело подло выдало себя. Его пальцы медленно скользнули вниз, по мокрой коже, к затвердевшему члену. Он сжал его крепко, с силой, словно пытаясь раздавить, выжать из себя всё это проклятое желание. Глубокий вдох. Рваный выдох. Движения резкие, злые, быстрые. Как в том сне. Как будто он снова в ней, чувствует, как она сжимается вокруг него, горячая, тугая. Он рывком захватывает себя крепче, сжимает пальцы, рука скользит по стволу, и в голове тут же вспыхивает воспоминание — её стоны, её дрожь, как она выгибается под ним, как теряет дыхание. Ритм сбивается, дыхание срывается. В его голове она кричит его имя. Сильнее. Быстрее. Всё тело напрягается, мышцы сводит от напряжения. Северус злобно рычит, срываясь в финальный толчок, оставляя всю свою злость, всё проклятое желание в этой последней кульминации. Секунды проходят. Вода шумит в ушах. Он откидывается назад, опуская голову, судорожно дыша. Грязь. Проклятая, липкая грязь, которая не смылась даже сейчас.