В тени чар и времени

Левианна бежала. Она не просто уходила из поместья Шузен — она вырывалась, будто из ловушки, будто воздух внутри стал слишком вязким, стены слишком узкими, а взгляды, которые еще пару часов назад казались безразличными, теперь сжигали её кожу. Она шла быстро, но её сердце рвалось к бегу, и ноги почти несли её сами, бездумно, судорожно, пока она не оказалась перед дверью своей комнаты. Глухой стук. Она захлопнула её за собой, словно запирала не только вход, но и саму себя, прерывая любой шанс колебаний. Тишина внутри казалась тяжелее, чем воздух в коридорах. Она зажгла свет одним рывком палочки, но свет не принёс облегчения. Комната осталась той же, но что-то в ней изменилось. Не сама комната. Она. Левианна тяжело осела на стул, пальцы сцепились в замок, но сжать их не получилось. Они дрожали. Что это было? Что… это было? Она проигрывала в голове все заново. Християна. Девчонка, которая должна была сломаться. Которая должна была плакать, кричать, оправдываться, смотреть на неё снизу вверх. Но вместо этого… Вместо этого её держали за подбородок ледяные пальцы, и этот взгляд, безразличный, чуждый, не человеческий… Тьма смотрела на неё безразлично. Как на пыль. Как на пустое место. Будто она ничто. Гул ударил в виски. Она резко встала. — Нет, — голос, хриплый, срывающийся. Нет. Это не она чудовище. Это Християна. Это она. Левианна сглотнула, медленно провела пальцами по губам, вспоминая ощущение её прикосновения. В её движениях было что-то неправильное, что-то запретное. Что, если я не должна была этого видеть? Что, если я только что открыла ящик Пандоры? Страх. Слишком реальный, сковывающий, сжимающийся вокруг её горла ледяными пальцами. Но страх был не один. Одержимость. Левианна не умела бояться. Не так. Её пугало только неизвестное. И оно было перед ней. Я должна знать. Я должна понять. Но не здесь. Не в этом доме. Она резко развернулась, шагая к шкафу. Не за одеждой. Нет. Это не важно. Одежда — всего лишь ткань, её можно заменить. Она схватила наугад сумку, рывком сбросила в неё альбомы. Её наброски. Её личные записи. Скетчи, которые никто никогда не должен был видеть. Потом украшения. Только дорогие. Только значимые. Остальное — пусть сгниёт здесь. Её дыхание было рваным, движения — быстрыми, лихорадочными. Проклятие. Она не могла оставаться. Она должна уйти. Срочно. Она наткнулась на собственное отражение в зеркале. Расширенные глаза, тёмные тени под ними. Щёки бледные. Взгляд — бешеный, лихорадочный. Она выглядела так, словно бежит не из дома. Словно бежит от чего-то страшнее. И она не знала, что пугало её больше. То, что она действительно сбегала от неё… Или то, что всё внутри неё тянулось обратно. К тени, что смотрела на неё безразлично.

***

Комната всё ещё дрожала от остаточных всполохов магии. Воздух звенел напряжением, тяжёлым, почти материальным. Он впивался в кожу, в лёгкие, в самое сознание. Если вдохнуть слишком глубоко — можно обжечься, если выдохнуть — вспыхнуть. Витражный свет дробился на тысячу острых, беспокойных осколков — красных, синих, золотых. Они рассыпались по полу, по стенам, замерзая каплями незастывшей крови. Тени на стенах шевелились. Ждали. Слушали. И в самом центре этого зыбкого, расколотого пространства сидела Християна. Она не шевелилась. Почти не дышала. Только пальцы — бледные, тонкие — выдавали её. Они дрожали, сжимались, будто пытались удержать что-то хрупкое, неуловимое. Ногти впились в ладони, прорезая кожу. Острая, неглубокая боль была слабым якорем в этом бушующем хаосе. Но в груди зияла пустота. Выжженная. Ледяная. Немая. Слова Левианны всё ещё гудели в сознании. Яд. Они не были просто словами — они были клинками, вонзёнными прямо в сердце. Они проникали в кости, в саму сущность, выдавливая всё, что казалось незыблемым. И это было правдой. Она знала это. Знала. Но осознание разрывало изнутри. Марго шагнула ближе. Тихо. Осторожно. Но даже её осторожность не могла скрыть присутствие. Воздух дрогнул, как от брошенного в пламя пепла. Марго не говорила ни слова. Просто опустилась на одно колено рядом. Протянула ладонь. Не для утешения. Не для жалости. Просто тепло. Простое присутствие. Но Християна покачала головой. Чуть. Едва заметно. Но твёрдо. Её плечи оставались напряжёнными, будто она всё ещё стояла на линии фронта. Она не могла позволить себе рухнуть. Не сейчас. Не здесь. Она вдыхала медленно. Выдыхала ещё медленнее. Контролировала себя. Комнату. Этот момент. Её голос прозвучал тихо, но в нём не было слабости. Только холодная, смертельная сосредоточенность. — Садись, Марго, — она подняла глаза и в них пылал огонь, не тот, что уже жил в комнате, тот, что сжигает всё на своём пути. — Этот разговор будет долгим. Тени за окнами словно сгустились, сделались гуще, тяжелее. Как будто даже мир затаил дыхание, ожидая этих слов. Напряжение было густым, тягучим, как застывшая смола. В воздухе ещё витал привкус магии — острый, обжигающий, с оттенком озона и пепла. Эммет и Мария замерли. Их взгляды встретились, короткий, почти невидимый обмен эмоциями — шок, недоверие, тягостное осознание того, что этот момент изменит всё. Мария резко скрестила руки на груди, взгляд её вспыхнул холодным огнём обиды. Губы поджаты, плечи напряжены, как у зверя, готового к прыжку. Она чувствовала себя преданной, выброшенной за борт в тот самый миг, когда надеялась, что её удержат. — И почему мне кажется, что обо всём этом я узнаю последней? — процедила она сквозь зубы, бросая испепеляющий взгляд на Християну. — Потому что твои эмоции не имеют значения, — внезапно и тихо ответила Марго. Она не повысила голос. Не окликнула. Но в этой ледяной, убийственной ровности голоса звучало предупреждение, перед которым даже Мария, раздражённая, стиснувшая кулаки, на секунду замерла. Марго села рядом с Християной, коснулась её плеча лёгким касанием — не для утешения, а чтобы напомнить: она здесь. Она рядом. А затем, не отводя взгляда, смерила Марию холодными, безжалостными глазами. — Держи язык за зубами. Пока не спросят. Мария резко втянула воздух, но промолчала. Эммет сидел сгорбившись, сжимая руки так, что побелели костяшки пальцев. Он выглядел сломленным. Не тем неукротимым воином, которого привыкли видеть, а человеком, чьё сердце раздавлено грузом вины. Он винил себя. За что? Християна знала. Но не сейчас. Сейчас у неё не было сил поднимать эту тему. Джаспер молчал. Но тишина его была оглушительной. Он стоял за спиной Эммета, спина напряжена, кулаки сжаты. Глаза его метали молнии. Он кипел. Но он давал Християне право вести этот разговор. Никаких вопросов. Никаких попыток взять контроль. Только выжидание. Только гнев, зажатый в железный кулак. Християна глубоко вдохнула, сжала руки на коленях. Нужно говорить. Нужно сказать. — Прошу, садитесь, — голос прозвучал ровно, но в нём не было ни капли тепла. Эммет опустил голову. Мария раздражённо откинулась на спинку кресла, но подчинилась. — Расскажу всё. О пророчестве. О нас. О том, почему Левианна оказалась частью этой истории, — голос был твёрдым, но внутри всё дрожало. Эммет напрягся, его пальцы вжались в подлокотники кресла. Мария скрестила руки на груди, её брови нахмурились. Тишина была убийственной. Она висела в воздухе, густая, как тёмное масло, проникала в лёгкие, сковывала движения. Её не разбавляли ни дыхание, ни шёпот, ни даже дрожащие искры магии, всё ещё плавящие пространство. Марго просто сидела рядом. Но её глаза… Глаза говорили больше, чем любые слова. В них бушевали тревога, боль и глухое, неизбежное ожидание того, что сейчас разрушит всё. Християна перевела взгляд на Эммета. Он был недвижим. Сгорбившись, словно мир вдруг стал для него слишком тяжёлым, он сидел с опущенными плечами, сжимая руки так, что побелели костяшки пальцев. На лице застыло выражение обречённости, глубокой, выжженной. Он винил себя. Она это видела. И это жгло её изнутри. — Ты спрашивал, почему я не сказала тебе раньше? — она почувствовала, как голос дрогнул. Эммет медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было злости. Только что-то глубже. Темнее. Разочарование. Боль. Они разрезали её хуже любого клинка. — Потому что я хотела тебя защитить. — Голос её прозвучал глухо, словно слова давались с боем. — Потому что правда ранит сильнее, чем ложь. Мгновение. Пауза. Затаённый страх. — Я боялась, что, узнав её, ты посмотришь на меня… так, как сейчас. Эммет отвёл взгляд. Не сказал ни слова. И от этого было только хуже. Тишина вонзилась в комнату, стиснув всех в холодном капкане. Мария фыркнула, откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди. — Великолепная логика, — язвительно бросила она. — Ложь во благо. Какая трогательная самопожертвенность. Марго резко подняла на неё глаза. Холодные. Безжалостные. — Заткнись, Мария. Та подалась вперёд, готовая возразить, но натолкнулась на ледяной взгляд и резко замолчала. Взгляд Марго говорил больше, чем угрозы. Говорил, что сейчас не время для ее капризов. Християна сжала пальцы. Её сердце стучало в глухом ритме. Гулком. Медленно. Она глубоко вдохнула, заставляя себя не дрогнуть. — Всё началось с пророчества полгода назад. Эти слова. Они сжигали её изнутри. Как клеймо. Джаспер напрягся. Кулаки его были сжаты так сильно, что суставы трещали. Но он молчал. Он кипел. Но он дал ей право самой говорить. Она должна сказать это им сама. Она должна. И она сказала. — Оно вырвалось из меня в тот день, когда Марго забрала меня из замка. В пророчество говорилось обо мне и моей участи. Девушка говорила спокойно. Не было в её голосе трагедии, не было дрожи, не было эмоций, которые могли бы сделать её слабой. Она знала это пророчество наизусть. Знала до последней буквы, до последнего завитка судьбы, что был вплетён в эти строки. — Благословенное дитя магии, — начала она ровным, будничным тоном, будто просто читала старую книгу. — Твоё рождение — дар и проклятие. Ты идёшь по лезвию судьбы, Где свет и тьма плетут паутину твоей гибели. Тени, что охраняли тебя, больше не верны. Они восстают, знаменуя твоё падение. Она говорила медленно, но не потому, что боялась этих слов. Просто они слишком много раз звучали в её голове. Слишком давно стали частью неё самой. — Семь теней следуют за тобой. Три из них скрываются во свете, Три во тьме, А одна — всегда рядом, разрывая твою душу. Они твои спутники и твои палачи, Твои защитники и твои цепи. Она перевела взгляд на Марию, но та отвела глаза. Эммет не шелохнулся. Он просто слушал. Каждое слово оседало в воздухе, делая его густым, вязким, почти осязаемым. — Один предаст ради свободы. Другой ударит из зависти. Третий принесёт смерть в твоё имя. Остальные станут твоим отражением. Но ни один из них не будет с тобой, Пока ты не примешь их все. В этот момент к ней подошел Джаспер. Тихий, незаметный, как тень. Он не сказал ни слова, просто подошёл, протянул ей дымящуюся кружку. Християна молча приняла.Тёплый фарфор обжёг пальцы, но этот жар был приятным, живым, настоящим. — Чтобы разорвать проклятие рода, Ты должна собрать их под своим знаменем. Семь теней, связанные твоей магией, Должны быть обращены к свету. Она сделала короткий глоток. Горький вкус трав разлился по языку, медленно растекаясь по венам, по нервам. Голова стала яснее. Руки больше не дрожали. Она выдохнула, вдыхая запах настоя. Голос её стал тише, но в этих словах грозно гремела неизбежность. — Но помни: Свет сожжёт их, как пламя мотыльков. И только через их гибель ты узнаешь истину. Слова свистнули в воздухе, как удар хлыста. — Если ты откажешься — тьма поглотит всех. Если примешь их — станешь сильнее, чем можешь представить. Но цена этой силы — жертва, — она подняла глаза. — Либо ты отдашь себя, либо всех, кого любишь. Тишина. Последние слова Християны упали в неё, как тяжёлые камни, разбиваясь о реальность, от которой не убежать. Она закрыла глаза, чувствуя, как сердце гулко ударяется о рёбра. Марго сидела рядом, её присутствие было подобно скале — невозмутимое, но жёсткое, готовое выдержать любой удар. Джаспер сел напротив, его движения были плавными, но в каждом жесте ощущалась сдержанная буря. Он не говорил ни слова, но сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. И никто не проронил ни звука. Воздух был густым, пропитанным несказанным — страхами, разочарованием, сжимающейся болью. Мария побледнела, но быстро справилась. Она всегда справлялась. — Это… и про нас? — голос её дрогнул, но она тут же выпрямилась, натянув на лицо маску уверенности. Християна кивнула. — Каждое имя в моих записях — это часть пророчества, — она не отводила взгляда. — Каждый из вас — моя тень. Тишина сомкнулась вокруг, как капкан. Эммет замер. Затем стиснул кулаки, костяшки побелели, а мышцы вздулись, будто готовые взорваться. В его взгляде не было ни ужаса, ни сомнения. Только гнев. Глухой, кипящий, подступающий к самому горлу. А Мария… Она откинулась назад, руки скрестились на груди, а губы растянулись в саркастичной усмешке. — О, ну конечно, — медленно протянула она, голос был сладким, но в нём слышались ядовитые ноты. — Ты знаешь что-то важное. Ты собираешь информацию. Ты ведёшь свою игру. Её взгляд вспыхнул — болезненно-обиженный, колючий. — Ты смотрела мне в глаза. Ты говорила со мной. Но мне ты НИЧЕГО не сказала. Она усмехнулась, но внутри всё горело. «Почему? Почему она доверилась другим, но не ей? Почему Джаспер и Левианна знали, а она — нет?» — мысли вихрем проносились в голове Марии. — Так скажи мне, Християна, — её голос был почти шёпотом, но каждый слог впивался в кожу, как иглы. — Я для тебя что? Просто статист? Одна из пешек в твоей игре? Поэтому ты мне не сказала? Я для тебя ничего не значу? Християна не ответила. Треск огня в камине разорвал напряжённую тишину, но Мария его не слышала. Она дёрнулась вперёд, словно не могла выносить разделяющее их расстояние. Её глаза метали молнии. — Ты скрывала от меня пророчество, скрывала, что мы были частью этого?! Марго напряглась, её взгляд скользнул по Марии, холодный, предупреждающий. — Мария, замолчи. Мария резко повернулась к ней, в глазах вспыхнула ярость. — Почему? А ты значит, всё это время знала? — голос её был как сталь, заточенная слишком остро, обжигающая. Марго проигнорировала её, снова повернувшись к Християне. Не отвечай. Но Мария не могла остановиться. Она подалась вперёд, её голос зазвучал резче. Её тело дрожало от злости, но за гневом скрывалось нечто большее. Страх. Ощущение, что что-то рушится, что уходит из-под контроля, ускользает сквозь пальцы, оставляя лишь пустоту. — Ты доверяешь мне свою жизнь, но не доверяешь сказать правду? Губы Христианы дрогнули, но она ничего не сказала. Мария вскочила и сжала кулаки, вставая напротив матери и сестры. — «Почему ты так спокойно принимаешь это? Почему молчишь?» — Я думала, что значу для тебя больше, — прошипела Мария, её голос дрожал, наполненный обидой и яростью. — Но ты так просто выбросила меня за борт. Её губы скривились в горькой усмешке, но в глазах полыхала боль, спрятанная за колючими словами. — Значит, для Левианны ты могла быть любезной. Могла играть роль идеальной хозяйки, улыбаться ей, доверять. — Она подалась вперёд, её взгляд был пронзительным, почти умоляющим. — А сказать мне правду? На это тебя не хватило? Голос её понизился, в нём скользнуло нечто, похожее на разочарование. — Ты боялась? Или просто не хотела? Марго резко накрыла её запястье своей ладонью, сжимая, останавливая. — Довольно, Мария, — твёрдо сказала Марго. Мария рванулась, но хватка Марго была крепкой. — Сейчас не время и не место, — её голос был холодным. — Ей трудно. Мы разберёмся с этим позже. Мария резко выдернула руку из хватки Марго, её дыхание было прерывистым, грудь вздымалась быстро и неровно. Она замолчала, но это не значило, что её гнев угас. Нет. Он продолжал бушевать в её взгляде, в резких, нервных движениях, в том, как побелели костяшки пальцев, когда она стиснула кулаки. Губы её дрожали, но она не позволяла себе говорить. Пока. Но Християна чувствовала — это было затишье перед бурей. — Всё началось с пророчества, — нарушила молчание Християна. Голос её был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Левианна — одна из теней. Поэтому я пыталась найти с ней общий язык. Эммет… Он молчал. Но его молчание было куда страшнее криков Марии. Он не метался, не бросал обвинения. Он просто сидел, сгорбившись, с руками, сжатыми в кулаки, из которых вот-вот может хлынуть кровь. Вены на предплечьях вздулись, а челюсть сжалась так крепко, что было слышно, как скрипят зубы. Гнев внутри него был безмолвным, но он наполнял комнату до краёв. Всё его тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Но он слушал. Слушал, вцепившись взглядом в узор на обивке дивана, как будто это единственное, что удерживает его от взрыва. — События из пророчества… — голос Християны был тихим, глухим, как будто она боялась собственных слов. — Они начали происходить одно за другим. Всё было предрешено… до того, как случилось самое страшное. Она запнулась. Тишина снова набросилась на комнату, давя, сжимая. Эммет поднял глаза. Только тогда она смогла продолжить. — Мне… пришлось убить человека. Слова прозвучали как удар. Эммет замер. Мария резко выпрямилась. Но Християна не остановилась. — Просто руками, как было предрешено, — она сглотнула, губы дрогнули. — Это был импульс. Я защищала нас. Тебя и себя. Она посмотрела на Эммета, но он не отреагировал. Лишь воздух в комнате стал тяжелее. — А потом, — она глубоко вдохнула, будто собираясь шагнуть в пустоту, — у меня начались видения о Левианне. Мария вскрикнула от смеха. Горького, злого. — Конечно! — она вскочила, раскинув руки в стороны, её голос был полон яда. — Ну конечно, ещё один секрет! Почему бы и нет?! Её плечи дрожали, пальцы сжались так, что ногти впились в ладони. — Всё это время ты носила в себе это проклятие. Всё это время молчала. Всё это время оставляла меня в стороне, потому что, видимо, я недостаточно важна для тебя, да? — она шагнула вперёд. — Ну так скажи мне, Християна, почему? Глаза её сверкали. — Почему ты решила, что мне не нужно это знать, даже после событий с Эмметом? Християна не ответила. Она лишь смотрела. Мария ждала. Но ответа так и не последовало. Губы Марии дёрнулись, и вдруг её лицо исказилось болью. — Ты предала меня. Эти слова прозвучали не громко, но от них мороз пробежал по коже. — Ты доверяешь Марго. Ты доверяешь Джасперу. Но не мне, — она сжала кулаки. — Я не просто одна из твоих теней в пророчестве, Християна. Я была твоей семьёй, твоей сестрой. Эммет резко встал. Он не смотрел на Марию. Он смотрел только на Християну. В его глазах бушевала буря. — Ты думала, что я слишком слаб, чтобы знать правду?! — голос его взорвался, заполнив собой всю комнату. Мария вскинула голову, её лицо вспыхнуло от эмоций. — Конечно, слаб! Как и я! Как и все остальные, по мнению нашей великой предводительницы! Но Эммет её не слышал. Гнев сжигал его изнутри. Сердце грохотало в ушах. — Ты думала, я не справлюсь с этой правдой?! Он шагнул вперёд. И вдруг почувствовал, как чья-то рука сжала его запястье. Железной хваткой. Джаспер. Он не сказал ни слова. Но его хватка говорила больше, чем слова. — Довольно вам, вы не понимаете, что делаете, — голос его был тихим, но в нём звучала угроза. Мария замерла, дыша тяжело, сжимая руки. — Она предала меня, Джаспер, — прошипела она. Джаспер молчал. Как и Християна. Она просто смотрела. Марго медленно выдохнула, пальцы её скользнули по запястью Марии, словно предупреждение. — Хватит вам. Но Мария только сжала челюсть. Её сердце колотилось, эмоции бурлили, но единственное, что она видела — это взгляд Християны. Холодный. Полный боли. Полный правды. И вдруг стало ясно. Никто из них уже не сможет вернуться назад. Мария смотрела на сестру. Её глаза метали молнии, грудь тяжело вздымалась. Она ждала. Ждала ответа, которого, возможно, боялась. — Почему ты молчишь? ПОЧЕМУ?! — крик её прозвучал, как хлёсткий удар. — Ты не доверяла нам! Почему ты скрывала то, что должно было нас объединить, а не разорвать?! Слова прорезали воздух, как лезвие. Християна сжала руки, как будто могла удержать свою боль внутри. Как будто могла собрать себя по кусочкам. — Я доверяла вам… слишком сильно. Её голос был тихим. Почти сломанным. Она встретилась взглядом с Эмметом. В её глазах было всё. Страх. Горе. Вина. Они разрывали её изнутри, как невидимые когти, оставляя раны, которые уже не заживут. — И именно поэтому… — голос дрогнул, но она продолжила, — я боялась вас потерять. Эммет молчал, но его дыхание стало прерывистым. Он стиснул зубы, так сильно, что на скулах выступили жёсткие тени. Мария резко отвернулась. Почти зло. Она смахнула слезу, которую не хотела показывать. Тишина сгустилась. Она не была пустой. Она была тяжелой, как предчувствие чего-то неизбежного. И тогда заговорила Марго. — Хватит. Её голос не был громким. Но в нём звучала сталь. Все повернулись к ней. — Вы все забыли одну простую вещь. Она медленно поднялась, её осанка была прямой, а взгляд — острым, как лезвие. — Вы — семья. Слово ударило, как камень в воду. — Хотите разорвать эти узы? Отлично. Продолжайте. Позвольте эмоциям и пророчеству делать из вас марионеток. Она шагнула вперёд. Воздух был натянутым, как перед грозой. — Или… — она обвела их взглядом. — …можете перестать вести себя, как обиженные дети. И стать чем-то большим, чем просто людьми, которых связывает судьба. Снова тишина. Но теперь она была другой. Осмысленной. Наполненной. Как будто что-то изменилось. Как будто, наконец, появилось нечто, способное бросить вызов судьбе. Християна закрыла глаза. Сдерживая дрожь в голосе. Сдерживая слёзы. Потому что она знала. Эта битва только началась. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух обжигает горло. Её сердце стучало в груди неровными ударами, но она не позволяла себе сломаться. Она должна сказать правду. — Всё, что я сейчас расскажу, — это история, записанная в дневнике моего отца. Християна закрыла глаза. Сдерживая дрожь в голосе. Сдерживая слёзы. Потому что она знала — эта битва только началась. Она глубоко вдохнула, заполняя лёгкие воздухом, пропитанным напряжением и невыраженными словами. Сердце гулко ударялось о рёбра. Она не могла больше молчать. Голос её был ровным. Но в нём звучала тяжесть — не просто её судьбы, а всей семьи. Судьбы, чьи нити были сплетены в эту паутину пророчества задолго до её рождения. — История, о которой я узнала совсем недавно. Она посмотрела на Эммета. Потом на Джаспера. Затем на Марию. Её пальцы непроизвольно сжались, как будто она пыталась удержать нечто неосязаемое, ускользающее сквозь пальцы. Она знала — этот рассказ изменит всё. Но пути назад уже не было. — Всё началось не с пророчества, — сказала она, и её голос прозвучал, как удар. — Всё началось со мной. Тени на стенах казались живыми.Огонь в камине потрескивал, его отражение танцевало в глазах собравшихся, но никто не двигался. — Я — причина. Эммет чуть приподнял голову. Мария нахмурилась, но промолчала. Джаспер сжал кулаки. — Именно из-за меня всё началось. Християна сжала губы, как будто пыталась удержать слова внутри. Но уже было поздно. — Именно из-за этого я связана с тенями. Её взгляд метнулся к Марии. — Именно из-за этого мне пришлось хранить столько тайн. Она посмотрела на Джаспера. — Именно из-за этого у меня проблемы с магией. Эммет. — Именно из-за этого я боялась сказать вам правду. Тишина. Никто не перебивал. Никто не смел. — Отец знал. Он записал всё в дневнике. Записал, как ещё до моего рождения моя судьба была предрешена. Она глубоко вдохнула, словно пытаясь удержаться на краю бездны, в которую уже падала. — Моя магия… Она не просто дар. Она проклятие. Я родилась связанной с пророчеством. Я родилась с тенями. Она провела ладонью по лицу, будто стирая усталость. — Я думала… Я надеялась, что смогу жить, как хочу. Что судьбу можно изменить. Она посмотрела на Эммета. — Но после смерти родителей… у меня не было времени быть собой. Теперь её взгляд метнулся к Марии. — Я только начинала жить… и тут же оказалась в ловушке. Она перевела взгляд на Джаспера. — Я не знала, как мне быть. Не знала, кем мне быть. Тени сгустились, свет в камине вспыхнул, будто подчёркивая сказанное. — И поэтому я пыталась сохранить хоть что-то своё. Она провела пальцами по краю рукава, замерла, прежде чем продолжить. — Хотела сохранить вас. Эммет моргнул, будто услышав что-то, чего не ожидал. Мария слегка приоткрыла губы, но ничего не сказала. Джаспер напрягся. — Хотела, чтобы было хоть что-то, что не связано с магией, с пророчеством, с долгом. Её голос стал чуть тише, но твёрже. — Хотела, чтобы хоть одна связь в моей жизни была просто узами с людьми, которых я люблю. Она посмотрела на Эммета. — Не потому что нас связывает магия. На Марию. — Не потому что так велит судьба. На Джаспера. — Не потому что пророчество требует этого. Она снова посмотрела на всех, но теперь её взгляд был твёрдым. — А просто потому что мы — семья. Слова разлетелись по комнате, как раскаты далёкого грома. Тишина снова накрыла их. Но теперь она была другой. Более тяжёлой. Более глубокой. Как будто эти слова изменили всё. Девушка выдохнула. — Вот почему я молчала. Она медленно обвела их взглядом. В её глазах больше не было ни страха, ни сомнений. — Потому что боялась потерять вас, — она опустила голову. — И теперь… теперь я всё равно вас теряю. Последняя фраза ударила, как удар клинка. Воздух в комнате сгустился. Мария сжала кулаки, её дыхание сбилось. Эммет молчал, но его мышцы были напряжены, как натянутые струны. Джаспер смотрел прямо на неё, не моргая. И вдруг стало ясно. Некоторые вещи уже нельзя будет исправить.

***

Записи из дневника Эдварда Брейдса. «Я никогда не думал, что моя жизнь сложится так. Что мои поступки приведут к тому, что спустя десятилетия моя дочь будет разгадывать тайны, о которых мне самому было страшно думать. Но если кто-то когда-то и должен узнать правду, пусть это будешь ты, Християна. Ты, быть может, сумеешь исправить то, что натворил наш предок.» Дневник отец подарил мне, когда мне было шестнадцать. Я помню этот день — небо заволокло свинцовыми тучами, тяжелыми, низкими, словно сама природа предчувствовала грядущую бурю. Казалось, воздух густел, становился вязким, а тени удлинялись, как если бы что-то невидимое подкрадывалось из-за горизонта. Я всегда жил с этим странным ощущением ожидания, будто ходил по краю, но не видел, что находится за гранью. И вот мне шестнадцать. Время бежало неумолимо, как хищник, который выжидает момент для удара. Оно не просто ускользало сквозь пальцы — оно рвало ткань мира, оставляя после себя следы, которые уже невозможно было стереть. Я не знал, что мне уготовлено, не представлял, как далеко меня заведёт судьба. Когда я впервые начал писать эти строки, я и подумать не мог, что однажды перепишу их сотню раз. Наверное, стоит начать сначала. Стоит оставить свидетельство о том, кто я такой, прежде чем время сотрёт и это. Я не собираюсь приукрашивать правду, потому что она и так слишком жестока. Меня зовут Эдвард Корварис. Мой отец, Карлет Корварис, был старшим братом правителя. Человеком, чьё имя не забыто в истории, но чья судьба оказалась сломленной чужими амбициями и проклятием, которое стало неотъемлемой частью моего рода. О нём я расскажу позже. Моя мать, Марика Брейдс, была единственной женщиной, которую мой отец любил по-настоящему. Их связь была чем-то большим, чем просто брачный союз. Я видел, как их души сплетались воедино, как отец понимал её без слов, как она слышала его даже в тишине. Они были не просто супругами — они были частью друг друга. Их любовь была редкостью в этом мире, чем-то настолько чистым, что казалась нерушимой. Я искренне верил, что она способна преодолеть всё. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что даже истинная любовь не может укрыть от руки судьбы. Я видел, как этот мир забирает всё, что дорого, как рушатся империи, как сгорают люди, и как, даже после всего этого, смерть продолжает приходить за теми, кто ещё жив. Я был слишком молод, чтобы понимать, что происходит вокруг. Я верил, что жизнь справедлива, что она подчиняется каким-то законам, что если человек любит, если он честен, если он идёт вперёд с чистым сердцем, то его не сломают. Это была моя самая большая ошибка. Сейчас мне двадцать пять, и я чувствую себя стариком. Душа моя сгорела задолго до того, как тело успело состариться. Я видел слишком много смертей, слишком много потерь, чтобы верить в сказки о справедливости. Иногда мне кажется, что я проклят. Или, быть может, проклят весь мой род. Я могу проклинать судьбу, могу ненавидеть этот мир, могу винить себя, но это ничего не изменит. Время неумолимо. И, наверное, лучше всего начать с самого начала. Мы с отцом всегда жили особняком, укрытые стенами нашего поместья, где тишина была не просто спутницей дня, асторожем наших тайн, невидимым, но всевидящим. Темные коридоры хранили секреты прошлого, а густые тени, притаившиеся в углах, шептали о том, о чём лучше было не вспоминать. Внешний мир, с его бесконечной борьбой за власть, интригами, предательством и ложными клятвами, оставался где-то далеко. Всегда оставался. Но наша семья принадлежала не только этому миру. Мы были связаны чем-то большим, чем кровные узы. Мы были магами. Магия текла в нашей крови, была частью нашей сути, но даже среди магов мы были особенными. Род Корварисов не просто владел магией — мы несли её проклятье. Мы были её избранниками и её жертвами. Но теперь от моего рода почти ничего не осталось. Моего отца больше нет. Моей матери больше нет. Моего дяди… Всех, кого я знал и кого любил, больше нет. Я — последний. Последний из рода Карварисов. Тяжёлая участь, соглашусь. Но судьба не спрашивает, готов ли ты её принять. Она просто рушится на тебя как каменная глыба, ломает, давит, оставляет только обломки. И ты либо поднимаешься среди руин, либо становишься частью мёртвого прошлого. Я выбрал первое. Но иногда я спрашиваю себя: а стоило ли? Но стоит начать с самого начала. В моем мире существовало понятие власти, но не той, что создаётся интригами, войнами и ложными союзами.Это была власть, дарованная самой магией. Когда-то давно, в незапамятные времена, она выбрала тех, кто был достоин. Это не был выбор людей — ни кровь, ни звание, ни наследие не могли дать кому-либо право властвовать.Магия решала сама.И если она возлагала корону на чью-то голову, никто не мог оспорить её волю. Я помню своего дядю. Он был непростым человеком. Морвеус Корварис. Его имя шептали в страхе и уважении, потому что его избрала сама магия. Корона Теней досталась ему не по праву рождения, не потому что он был сильнее или умнее других. Нет. Магия просто решила, что он — её преемник. А вместе с ней он получил власть над семью лордами теней. Существа, люди, нечто иное — они могли быть кем угодно.Их преданность не измерялась клятвами или кровью. Они не служили из страха или долга.Они принадлежали ему, потому что были созданы для этого.Их природа, их плоть, их кровь были вплетены в саму суть короны. Я был ребёнком, когда Морвеус вступил в свои права. Мне было десять, и я даже не осознавал, что именно изменилось в нашем мире в тот день. Когда меня отдали под его попечение, мне было восемь. Ну, как «отдали»… Морвеус настоял. Он решил, что племянника нужно натаскать. Так на протяжении двух лет он был мне наставником, учителем, другом. Практически старшим братом. Мой отец занимался делами рода, владениями, решал политические вопросы. А мы были сами по себе. Мне было восемь. Морвеусу —шестнадцать. Но, несмотря на разницу в возрасте, мы были похожи. Он учил меня не только магии, но и чему-то большему. Он показывал мне мир, который я не мог увидеть из стен родового поместья. Тогда я не знал, что всё изменится. Но потом наступил его восемнадцатый год. В тот день мы узнали истину. Магия сделала свой выбор. Она избрала Морвеуса. И с этого момента власть перестала быть просто словом. Она стала реальностью, частью его сущности, его проклятием и его судьбой. Среди тех семи теней, что поклялись в верности моему дяде, был человек с которым наша семья была связана особенно тесно. Его имя — Арвелиан Люминор. Главная Тень и правая рука Морвэуса Корвариса. После коронации моего дяди, когда мир, казалось, содрогнулся под весом его нового титула, моя мать принесла новость, которая стала для нас благословением с небес. Сначала дядя — избранник магии, правитель, король. А теперь это. Мы были самыми счастливыми. Ровно через девять месяцев на свет появилась моя младшая сестра. Кассандра. Имя, которое стало символом радости, светом в нашем доме. Она была всеобщей любимицей. Каждый — от слуг до самых высоких аристократов — боготворил её. В ней было что-то, что невозможно было не любить, чистота, свет, беззаботность детства, которого так мало в нашем мире. Она смеялась так искренне, что даже в самые холодные сентябрьские дни казалось, будто солнце согревает нас сквозь осеннюю дымку. Она любила жизнь. Но жизнь не пощадила её. Как и нашу мать. Когда мне было шестнадцать, отец передал мне этот дневник. — Память должна быть увековечена на страницах. Чтобы мы не забывали нашу историю. Он не объяснял, зачем, а я особо не спрашивал. Вместе с нами росли две девушки. Дочери Аврелиана, правой руки моего дяди. Они сами пожелали остаться. Их мать умерла, когда я был ещё ребенком. Они не помнили её, и, возможно, поэтому они так крепко держались друг за друга. Кассандра стала для них третьей сестрой. Они возились с ней, оберегали, смеялись, словно пытаясь сплести из этих моментов мир, в котором не существует боли. Старшая — Элисия. Её называли Лунной Девой. Она была безмолвной тенью ночи, её серебристые волосы сияли, будто поглощали свет луны, а глаза… Глаза её были застывшим небом перед рассветом. Она смотрела на тебя и видела насквозь. Но если Элисия была Лунным светом, то её младшая сестра была Пламенем. Ариэль. Она была младше меня на четыре года и младше своей сестры на шесть лет. Её неугомонность сводила всех с ума. Она горела, как пламя в ночи, которое нельзя было потушить. Именно это делало её особенной. Когда мне было шестнадцать, ей исполнилось всего двенадцать. Тогда она впервые потеряла своего питомца. Она впервые осознала, что такое смерть. Я помню её. Она плакала в объятиях Элисии, дрожащими руками вцепившись в её плечи. — Как так? — шептала она, захлёбываясь от слёз. — Как это понимать? Почему?.. Элисия гладила её по волосам, сама молча борясь с болью о потере. Она всегда была для нас старшей сестрой. Она не давала нам пасть. Она держала нас на краю пропасти. Но даже она не могла спасти нас от судьбы. Они потеряли мать, когда родилась Ариэль. И с того дня Элисия взяла на себя эту роль. Она не просто любила сестру — она защищала её от всего мира. Но в мире, где Тени служат королям, а магия выбирает своих, даже самые крепкие узы могут быть разрушены. И я знал это лучше, чем кто-либо другой. Ариэль, правда, была совсем другой. Даже если внешне она казалась точной копией своей сестры, её суть была иной. Волосы — да, серебристые, как у Элисии, но… не такие. В них будто отражалось движение огня, живое, непокорное пламя, готовое вспыхнуть в любой момент. Многие говорили, что они с Элисией похожи, как две капли воды. Но я знал правду. Элисия — луна, тихая, холодная, мудрая. Ариэль — огонь, вспыльчивый, неукротимый, несгибаемый. Мы выросли вместе — я, Каси, Элисия и Ариэль. Прошли через радости и потери, детские ссоры и примирения, сквозь ночи, полные магии и теней.

***

Мой дядя стал Правителем Теней совсем недавно. По крайней мере, для таких, как мы— тех, кто измеряет время не только годами, но и событиями, оставляющими след в самой магии. Это случилось около десяти лет назад, когда ему исполнилось восемнадцать. Теперь ему двадцать восемь, а мне уже двадцать. Но я помню другое. Я помню, каким был мир до этого. Помню, как вся наша семья жила в ожидании чего-то великого. Будто само время затаило дыхание, будто стены родового поместья впитывали эту дрожь предчувствия, неотвратимость приближающейся судьбы. Казалось, сама магия постучала в наши дверив тот момент, когда корона опустилась на его голову, признавая его своим избранником. Предыдущий Правитель Теней не был нашим кровным родственником. Он просто БЫЛ. Великий. Светлый. Добрый. Именно таким его запомнили те, кто ему служил. Но я никогда его не видел. Он был далеко. Я лишь помню, как однажды нас просто переселили в новую местность, в замок, что отныне принадлежал моему дяде. Замок Теней. Мы часто бывали там, но настоящим домом он так и не стал. Мы всё ещё возвращались в родовое поместье, потому что оно было чем-то большим, чем просто место. Оно было нашим миром, нашей историей, нашей сутью. Предыдущий король был любим всеми. Он правил светло, мудро, справедливо. Именно таким был и мой дядя. Таким был и мой отец. Таким воспитывали меня. Таким я считал себя в те годы. Но время — жестокий учитель. Оно показывает, как легко разрушаются идеалы. Как свет угасает. Как правду можно переписать. Как судьба, которой ты верил, разворачивается лицом, полным безразличия. Брат моего отца правил мудро. Дядю уважали. Это не была любовь, не было слепого поклонения — лишь уважение, выстраданное годами правления, силой, что исходила от него, но никогда не подавляла. Многие шептались, советовали, подталкивали его к тому, что, как им казалось, было неизбежным. — Правителю нужен наследник. — Он должен найти себе супругу, завести потомство. Но годы шли, а он даже не задумывался об этом. Не искал. Не выбирал. Как будто это не имело для него значения. А потом… Спустя десять лет его правления случилось нечто странное. Моему отцу сообщили, что его младший брат собирается жениться. Новость застала нас врасплох. Но настоящее потрясение ждало впереди. Когда объявили имя той, кого он выбрал себе в жёны, я просто не поверил своим ушам. Элисия. Он выбрал Элисию. Я помню, как в комнате воцарилась тишина. Я помню, как гулкий удар сердца отозвался в висках. Шок. Я просто был в шоке. Это было невероятно. Неправдоподобно. Но это было реальностью. Ей только недавно исполнилось двадцать два. А вопросы в моей голове не утихали. Как? Почему именно так? Никто не знал. Никто не понимал, откуда взялось это решение. Сам Морвеус всегда казался далёким от подобных вопросов. За десять лет правления он ни разу не проявил интереса ни к браку, ни к романтическим отношениям. Казалось, что Корона стала его единственной спутницей, что власть, возложенная на него магией, заменила ему всё остальное. Но даже не это было самым странным. Странным было то, что он выбрал Элисию. Девушку, которая выросла у него на глазах. А ещё страннее было поведение её отца. Аврелиан не просто принял новость — он был в восторге. Он гордился этим браком так, как будто это было самое большое достижение в его жизни. Он с гордостью заявлял, что нет никого более достойного руки его старшей дочери, чем тот, кому он поклялся служить. Он говорил о своей верности, о том, что доверяет Правителю Теней больше, чем самому себе. А Элисия… Она просто смиренно кивнула. Она не протестовала, не возмущалась, не показывала ни радости, ни страха. Она просто приняла это. И в этом молчании было что-то неправильное. Что-то, от чего по коже пробегал холод. Так началась подготовка к величайшему событию десятилетия — к свадьбе, которая должна была стать новой вехой в истории Правителя Теней. После стольких лет одиночества Морвеус наконец нашёл себе спутницу, и теперь весь мир замер в ожидании. Ариэль беспокоилась за свою сестру, а я — за них обеих. Элисия была мне как старшая сестра. Родная душа, наставница, друг. Человек, к которому я всегда мог обратиться, чьи слова несли ясность в моменты сомнений. Она не просто заботилась обо мне — она учила меня видеть мир шире, глубже, чем я мог сам. Кассандра была на седьмом небе от счастья. Она с восторгом заявила, что именно она будет нести букет невесты к алтарю, чтобы все любовались, какая у неё красивая старшая сестра. Элисия только смеялась, соглашаюсь с этим. Она обнимала Кассандру и говорила, что с радостью позволит маленькой Эфи стать главной звездочкой на этом мероприятии. — Как так! — хохотала Кассандра, весёлая, искренняя, полная жизни. — Ты же невеста! Ты должна быть в центре событий! Но Элисия только качала головой, её взгляд был тёплым, но в глубине него затаилось что-то, чего я тогда ещё не понимал. — Кассандра, ты всегда будешь главным событием в нашей жизни, — тихо ответила она. Кассандре было девять лет. Через несколько месяцев ей должно было исполниться десять. Тогда никто не знал, что этой даты она никогда не увидит. После свадьбы Элисии с моим дядей всё пошло наперекосяк. Казалось, будто само пространство сгустилось, воздух стал тяжелее, вязким, словно невидимая сила сжала нас в свои ледяные объятия и не отпускала. Сначала это было просто ощущение — тягостное, давящее, но со временем оно стало нарастать. Казалось, что что-то следит за нами, что-то невидимое крадётся за спиной, не проявляя себя, но отравляя всё вокруг. А потом случилось то, что перевернуло мою жизнь. Моя мать и моя сестра умерли. Несчастный случай, сказали все вокруг. Но я не верил. Не мог поверить. Я уже тогда знал, что это было не случайностью, не простой игрой судьбы. Это было чем-то большим. Роком. Предзнаменованием. Чего-то страшного, неотвратимого. Будто тьма уже вошла в наши двери и теперь только начинала своё шествие. Больше всех смерть Кассандры переживала Элисия. Она угасала на глазах. Я видел, как она винила себя, как боль таилась в её голубых глазах, хотя губы оставались сжатыми в молчании. Она не говорила, но было очевидно — она знала. Знала, что это было лишь начало. Ариэль тоже чувствовала это, хоть и не произносила вслух. Судьба не бывает столь жестокой без причин. Кассандра была не просто младшей сестрой. Она была нашей общей звездочкой, светом среди теней. Она делала наш мир ярче. Без неё этот свет угас. Мы потеряли нечто большее, чем родного человека. Мы потеряли ту, кто наполнял наши сердца теплом. Моя мать. Моя сестра. Два имени, два голоса, которые больше никогда не раздадутся в стенах нашего дома. Но жизнь не остановилась. Спустя два года брака Элисии и моего дяди пришла новость, от которой весь высший свет магического мира взорвался ликованием. У правителя будет наследник. Или наследница. Будто сама магия благословила этот союз, поцеловав живот Элисии, где рос ребёнок. Казалось, что сам воздух вокруг неё изменился, стал чище, светлее. Люди тянулись к ней, как будто рядом с ней находилась не просто женщина, а нечто великое, что-то, что вызывало благоговейный трепет. Казалось, что в её глазах поселилось древнее знание, что сама вселенная оставила в ней частицу своей тайны. Её улыбка сияла, как будто она получила самое драгоценное, что можно обрести в этом мире. Элисия всегда привлекала взгляды, но теперь она стала больше, чем просто человеком. Её боготворили. Чем больше рос её живот, тем сильнее становилось это непостижимое, почти мистическое почитание. Я даже не знаю, как это объяснить. Будто вселенная намекала, что этот ребёнок не просто наследник престола, а нечто большее. Воплощение силы, судьбы, магии. А мой дядя… Он просто был рядом. Он никогда не проявлял бурных эмоций. Он жил так, будто следовал заранее написанному сценарию, в котором каждое его действие было предопределено. Он улыбался, когда это было нужно, говорил правильные слова, принимал похвалу и восхищение, но никогда не искал их. Он словно существовал в собственном мире, недосягаемом для других, и это чувство не покидало меня. Никогда. Только спустя несколько лет я понял, почему. Спустя девять месяцев на свет появилась девочка — белокурый ангел с серебристыми, будто сотканными из чистого света, волосами и глазами матери. Она была её точной копией, её отражением, словно природа решила повторить образ Элисии, но сделать его ещё более совершенным. Все любовались малышкой. Она сидела в своей колыбели рядом с троном отца и матери, внимательно изучая каждого, кто к ней приближался, своими любопытными, бездонными глазами. Она никогда не плакала. Даже в младенчестве, даже когда все младенцы кричат и требуют заботы, она лишь тихо наблюдала за миром, словно уже тогда знала, что её ждет нечто великое. В тот день ей было всего несколько месяцев. Они решили показать её миру. Толпы людей стекались в тронный зал, чтобы увидеть наследницу. Она смотрела на них, её глазки сияли, она изучала каждого, словно запоминая их лица, впитывая их восхищение. Но когда перед ней склонились все семь теней, семь лордов, когда существа, повинующиеся лишь короне, преклонили колени перед ней, она… засмеялась. Весело, звонко, хлопая в ладошки, как будто это была всего лишь игра. Я тогда не заметил во взгляде своего дяди укор, обращённый к его слугам. Но он молчал. Он видел, как его подданные обожали его дочь. И, наверное, в глубине души понимал: он уже не властен над этим. Он тоже её любил, но по-своему. А потом настал момент, который навсегда изменил её судьбу. Дедушка впервые взял её на руки. Зал замер. Когда он заговорил, его голос разнёсся под сводами дворца, звуча как предвестие: — Она — наследница короны. Эти слова эхом отозвались в сердцах всех присутствующих. Ещё один момент, когда эта девочка стала чем-то большим, чем просто ребёнком. С этого дня её стали боготворить. К нашему удивлению, Элисия дала ей имя Кассандра, в честь моей покойной сестры. С того самого дня ни я, ни Ариэль больше не отходили от Элисии и её малышки. Потому что эта Кассандра… Она стала нашим новым светом. Мы души в ней не чаяли. И она отвечала нам тем же. Проходили годы. Девочка росла не по дням, а по часам. С каждым днём её свет становился ярче, её смех наполнял залы замка, словно звон колокольчиков, разносился в его коридорах, проникая в самые тёмные уголки. Казалось, её сущность сама по себе была соткана из магии, из чистой, непостижимой энергии, которая обволакивала всех, кто находился рядом. Мы с Ариэль часто бегали за ней по залам, догоняли, ловили, смеялись вместе. Казалось, ничего не могло омрачить это счастье. Но всё изменилось, когда ей исполнилось пять лет. В тот день её отец устраивал приём, открывал двери замка для подданных, помогал тем, кто нуждался. Такой день случался раз в году, и тогда он выходил к простым людям, выслушивал их жалобы, решал их вопросы. В тот день мы с Кассандрой и Ариэль тоже играли в коридорах, пока шла эта церемония. И вдруг она увидела его. Человека, сидящего на камне у входа в зал. Он был ранен. Он прижимал к себе руку, обмотанную окровавленной тканью, горько плакал, умоляя о помощи. Его плечи сотрясались от боли, лицо было бледным, испачканным потом и пылью дороги. Мы сразу поняли, что это не просто перелом. Его рука была раздроблена. Даже сквозь ткань можно было увидеть, как кровь медленно стекает по его пальцам, капает на пол. Он не обращал внимания, что пачкает каменный свод замка, свою одежду. Ему было всё равно. Он просто страдал. Мы даже не успели осознать, что Кассандра слишком мала, чтобы видеть такие вещи, как она вдруг подбежала к нему. Нет, даже не подбежала — подлетела, легко, невесомо, как будто сама магия несла её вперёд. Время замерло. Он продолжал плакать, сжимая свою руку, но она просто подошла ближе, посмотрела на него и протянула ладонь. Она не боялась. Она не думала о том, что может испачкаться в его крови. Она не задумывалась, что перед ней чужой человек. Она просто коснулась его. И тогда произошло нечто, что изменило нас навсегда. Вспыхнул свет. Не обычный, не тёплый свет факела или свечи. Нет. Это было похоже на то, как звезда сошла с небес, как будто солнце восстало прямо в этом коридоре. Золотое сияние окутало их обоих. Свет заполнил всё пространство, отразился в камнях, ослепил нас всех. Мужчина резко замер. Его рыдания стихли. Он посмотрел на Кассандру, и его глаза расширились. Она улыбнулась. — Открой, смотри, не болит. Он медленно, с дрожью в руках, развернул ткань, которой был перевязан его перелом. И увидел. Рука зажила. Мы все были потрясены. Мы знали, что такое магия. Мы с рождения жили в мире, полном заклинаний, артефактов, ритуалов. Но исцелить раздробленные кости одним лишь прикосновением? Это было невозможно. Лучшие зельевары тратили недели на зелья для сращивания костей. Даже после их употребления раны заживали неделями. А Кассандра сделала это в одно мгновение. Это было первое чудо. Но тогда мы ещё не знали, какой ценой оно далось. Я даже не заметил, как вокруг неё столпились множество простолюдинов, каждый со своей болью, со своей надеждой. Они тянулись к ней, умоляли, ждали чуда. И Кассандра дарила его, даже не задумываясь, даже не спрашивая. Для неё это было так же естественно, как дышать. Исцелить человека одним касанием казалось невозможным. Но для неё — возможным. После этого дня весь высший свет был потрясён. Говорили, шептались, спорили. Никто не понимал, как такое может быть. Она исцелила не только того мужчину, но и ещё нескольких детей, прежде чем мы с Ариэль не вмешались. Нам стало страшно. Мы не знали, какую цену она за это платит. Вдруг она отдаёт свою магию? Вдруг она жертвует жизненной силой? Мы не хотели проверять. Её благополучие всегда было для нас важнее всего. Морвеус, узнав об этом, ничего не сказал. Он просто принял это как данность, как нечто само собой разумеющееся. Он не удивился. Не встревожился. Он лишь начал просить её делать это снова. Несколько раз он даже лично привёл людей, которым требовалась помощь. Мы пытались спорить, пытались остановить его, но он только спокойно отвечал, что это к лучшему. Что её дар нужно использовать. Что есть люди, которые зависят от этого. Что поместью, землям, подданным нужны исцелители. Как будто его дочь была для него инструментом. Как будто он мог распоряжаться её даром, её силой, как чем-то, что принадлежит ему. Это пугало нас. Элисия всё больше отдалялась от мужа. Она говорила, что не узнаёт его. Что с каждым днём он становится холоднее, равнодушнее. Чужим. Как будто это был не тот Морвеус, что когда-то радовался жене и дочери. Мы тогда ещё не знали, насколько глубоко тьма погрузилась в его сердце. Затем начались и другие странности. Сначала маленькие, едва заметные, почти незначительные, но со временем они становились всё более очевидными, пока не превратились в нечто, что уже невозможно было игнорировать. Кассандра стала говорить так, будто знала, что сказать в каждый момент. Как будто она читала наши мысли, предугадывала вопросы ещё до того, как мы их задавали. В её словах появлялась глубина, которую даже мы, взрослые, не сразу могли понять. Она могла внезапно остановиться, оторваться от игры, посмотреть на нас пристальным, пронизывающим взглядом, словно видела истину, которую никто больше не замечал. А затем улыбнуться, качнуть головой и заговорить. Она говорила долго, размеренно, с лёгкостью и уверенностью, будто внутри неё жила древняя мудрость, нашедшая своё воплощение в этом маленьком теле. Слухи начали расползаться. По всему магическому миру заговорили, что у правителя родилась истинная наследница воли магии. Кассандра была не просто ребёнком. Казалось, что её волосы сотканы из солнечного света, переплетённого с лунным. Казалось, что небо поселилось в её взгляде. Казалось, что её голос звучал, как пение птицы на рассвете. Где бы она ни появлялась, она сияла. И все восхищались ею. Не было никого, кто желал бы ей зла. Да и мы бы не позволили. Мы всегда были рядом. Я, Ариэль, да и многие другие. Те, кто следовали за ней не потому, что так велел её отец, а потому, что сами выбрали это. И это было самым странным. Семь теней, созданных служить правителю, сами приняли решение следовать за Кассандрой. Они были её защитниками, её тенью, её неразрывной частью. Это злило Морвеуса. Бывали моменты, когда он настаивал, чтобы все оставили Кассандру на попечение Ариэль и явились к нему. Но они отказывались. Они говорили, что хотя бы один должен оставаться рядом. И это казалось неправильным. Как будто истинным правителем был не Морвеус, а его дочь. Девочка пяти лет. Смешно, да и только.

***

Больше всего на свете, помимо своей матери, Кассандра любила играть с Ариэль. Она называла её в шутку«моя Ари», и с тех пор имя прилипло. Просто Ари — глубокоглазая нимфа, что всегда была рядом с нашей Кассей. Кассандра всегда улыбалась, излучала радость. Её смех был звоном серебра, её слова звучали как музыка, а больше всего она любила петь. Песни рождались в её голове так легко, как если бы кто-то незримый нашёптывал ей строки. Они были о феях, что приносят людям тепло и счастье, о чудесах, что скрыты от глаз, но существуют. Эти мелодии стали сопровождать нас на протяжении долгих лет. Они разлетелись по народам, их напевали женщины у колыбелей, барды посвящали ей баллады, в театрах ставили пьесы, вдохновлённые её словами. Кассандра становилась чем-то большим, чем просто принцесса. Святой. Но что значило это слово? В Бога мы не верили. Мы верили в магию, в её сущность, в её волю. Но у маглов существовало понятие святых, тех, кто служил при храмах, кого почитали за чистоту их души. Однажды ко мне подошёл странствующий мужчина, магл, что знал о нашем мире. Он смотрел на Кассандру, а потом сказал мне: — Дитя истинное. Сердце её чисто. Не место ей в этом замке. Здесь её погубят. Я лишь усмехнулся. Вот глупец. Разве это не очевидно? Он просто искал способ нажиться на её таланте, забрать её, превратить в инструмент, который можно продать тому, кто предложит больше. Никто в здравом уме не отдал бы ему Кассандру. Но это только злило меня. Все хотели получить её. Кто-то — чтобы использовать. Кто-то — чтобы уничтожить. Находились те, кто пытался её украсть. Украсть свет Империи. Мерлин, сколько крови я пролил, стоя на страже её покоя. Сколько раз приходилось поднимать клинок, защищая её, как страж защищает пламя свечи от ветра. И всякий раз, смывая кровь с рук, я смотрел в своё отражение в воде. Я менялся. С каждым днём становился кем-то другим. Но только с ней, с Ариэль, с Элисией я оставался прежним. Закалка, полученная за эти годы, стала моей маской, моим мечом. Ариэль смеялась, говорила, что с таким подходом я никогда не найду себе жену. Но мне было всё равно. Самое ценное и дорогое у меня уже было. Потому что вместе с моей любовью к Кассандре росло и другое чувство. Чувство к Ариэль. Но я не признавался себе в этом. Она всегда казалась мне недосягаемой, запретной. К чему нельзя прикасаться, чтобы не разрушить идею, что воцарилась между нами. И я не хотел нарушать эту иллюзию. А ночами, когда кто-то очередной раз пробирался во дворец, в покои Кассандры, я стоял на страже. Очередное убийство. Очередная отнятая жизнь. Как будто просто вышел подышать воздухом. Ничего необычного. Убирая следы, избавляясь от последствий, я знал: завтра утром снова будем играть в саду. Завтра Кассандра снова пустит волшебных бабочек, заклинание, которое сама придумала, сама меня научила. Я любил это. Любил быть рядом. Но после таких ночей я стал замечать одно. Кассандра. Она словно чувствовала. С утра она подбегала ко мне в своей ночнушке, обнимала, хватала ладошками моё лицо и смотрела в глаза. Как будто искала что-то. Как будто проверяла. А я только улыбался, не понимая, что именно она хочет увидеть. Но она находила. Она улыбалась мне в ответ, облегчённо, весело, как будто удостоверившись, что всё в порядке. Только спустя годы я понял, что она искала в моём взгляде. Она искала свет. Она хотела убедиться, что он не угас. Что даже кровь на моих руках не сломала меня. Что я ещё не сдался тьме. Морвеус становился всё холоднее, и теперь я уже не знал, осталась ли в нём хоть какая-то искра прежнего человека, того, кто когда-то смеялся вместе с нами, кто держал на руках свою дочь, кто обнимал Элисию так, словно она была для него целым миром. Всё это исчезло, будто стёрлось с его лица, его взгляда, его слов. Он не дрогнул, даже когда кто-то в очередной раз попытался похитить Кассандру. Ни гнева, ни тревоги, ни даже доли беспокойства. Лишь равнодушный, ледяной голос: — Ну ты же справился. Какие проблемы? Я не мог этого понять. Не мог принять. Как можно оставаться таким безразличным, когда речь идёт о собственной дочери? Я требовал — нет, я умолял — добавить больше охранников, поставить лучших стражей, сделать хоть что-то, но в ответ он только лениво отмахнулся. — Некогда. Некому. И разговор был окончен. Всегда. Я не узнавал своего дядю. Когда-то в его глазах горело понимание, разум, сила. Теперь же передо мной стояла лишь его тень — холодная, как лёд, неподвижная, мёртвая внутри. Казалось, будто его душу вытянули, оставив лишь оболочку, которая продолжает двигаться, говорить, делать вид, что она живая. А вокруг него всё чаще шептались. — Правителю нужен наследник. — Наследник-мужчина. — Девочка не может править. Я слышал это в коридорах, во время приёмов, в тёмных уголках замка, где разговоры звучали тише, но с куда большим весом. Эти слова заполняли пространство, становились зловещим фоном нашей жизни. Они звучали как приговор. Когда я спросил Элисию, как у них дела, она отвела взгляд. — Детей у нас, возможно, больше не будет, — сказала она, но её голос был пустым. Я видел её лицо. Её глаза. В них не было усталости. В них была боль. Она уже не ждала. Не надеялась. Она просто существовала рядом с человеком, который давно перестал быть её мужем. Морвеус охладел. Не только к ней. Не только к Кассандре. Ко всему. Он больше не был человеком. Он стал чем-то иным — тенью, которая жила лишь ради трона, ради короны, ради власти. А мы… Мы просто жили в своём мире. В маленьком, тёплом мире, где правили не амбиции и не жажда власти, а простая, тихая привязанность. Я. Ариэль. Элисия. Кассандра. Кассандра это чувствовала. Она не бежала к отцу. Она не звала его, не пыталась привлечь его внимание. Она видела, что там, на другой стороне замка, её не ждал ни тёплый взгляд, ни ласковое слово. Только холодные стены, только тишина, только пустота. Но она замечала другое. Она замечала меня. Она видела, как я смотрел на Ариэль. И однажды, весело смеясь, сказала: — Ты же не обидишь мою Ари, хорошо? Я посмотрел на неё, удивившись. В её голосе было что-то необычное, что-то, что меня задело, что-то, что я не сразу смог понять. — Храни своё сердце для неё. Не смотри на других. Я рассмеялся, переводя всё в шутку. — Как так? — подразнил я её. — Я думал, ты вырастешь и станешь моей невестой. Моё сердце принадлежит только тебе. Кассандра тоже улыбнулась. Но её улыбка была грустной. Она покачала головой, глядя на меня так, будто уже знала ответ. Как будто она видела то, чего я не знал. Как будто знала будущее. Как будто знала, что времени у нас больше нет. Мне следовало бы насторожиться. Мне следовало бы спросить. Но я не спросил. И однажды понял, что слишком поздно.