В тени чар и времени

Записи в дневнике от лица Эдварда Брейдса. Поместье было тихим. Слишком тихим. Так тихо, что даже часы на стене, казалось, боялись отсчитывать время, застывая в нерешительности между прошлым и будущим. Огонь в камине лениво потрескивал, отбрасывая длинные тени на дубовые панели стен. Я сидел в своём кабинете, окружённый книгами, старыми картами, артефактами, которые больше ничего не значили. Всё здесь было новым — стены, мебель, даже воздух казался незнакомым, но внутри меня жило только старое. Я сидел в своём новом кабинете, в поместье, которое мы с Ариэль и моим отцом построили совсем недавно. Это место должно было стать нашим убежищем, местом, где я наконец смогу сказать себе: «Теперь всё позади.» Но я лгал. Себе, Ариэль, этому дому. Ничего не было позади. Передо мной лежал дневник. Древняя кожа обложки потемнела от времени, страницы стали ломкими, как старые кости, пожелтевшие от прикосновений прошлого. Я смотрел на него, и мне казалось, что он смотрит на меня в ответ. Я открыл его, ожидая увидеть ответы, но теперь там были только пустоты. Ошметки бумаги. Оборванные страницы. Клочья воспоминаний, вырванные, смятые, разорванные. Я сжёг их. Я выдрал их с корнем, как гнилую плоть, как болезнь, как проклятие. Каждую страницу. Вырвал их, смял, бросил в огонь, наблюдая, как они скручиваются под пламенем, исчезая в спиралях дыма. Но разве можно вырвать память? Можно выжечь прошлое? Разве можно избавиться от боли, просто предав её огню? Шрамы остались. На бумаге. В дневнике. Во мне. Дырявые страницы смотрели на меня немыми ранами. Я водил пальцами по пустым местам, и в груди что-то сжималось. Я не был готов снова это читать. Я не был готов встретиться с прошлым лицом к лицу. Но знал: рано или поздно это неизбежно. Настанет момент, когда мне придётся заполнить все эти пустоты, словно зажившие раны, которые не исчезают, а лишь оставляют шрамы. И вот теперь, склонившись над этими страницами, я записываю продолжение своей истории — не для того, чтобы заглушить боль, не для того, чтобы отпустить. Просто потому, что память требует быть сохранённой. Раны не стали меньше. Боль не ушла. Пустота не исчезла. Мы просто научились жить с этим. Я перестал считать свои годы. Сначала это казалось важным. Первая сотня пролетела, будто миг, затем вторая — и время стало размытым, бесполезным. Какая разница, сколько прошло лет, если каждый день похож на предыдущий, если утро — это просто ночь, с которой не знаешь, что делать? Я не живу — я существую. Я существую ради Ариэль, ради отца, ради того, чтобы мы могли поддерживать друг друга, не давая боли разорвать нас изнутри. Мы не говорим об этом. Никогда не говорили открыто, не произносили вслух всю ту боль, что живет в нас. Лишь иногда — обрывки фраз, воспоминания, произнесенные мимоходом, как будто случайно. Ариэль порой упоминала какие-то моменты из прошлого, а потом, когда наступал вечер, уходила в свою комнату. Я слышал, как она плакала. Горько, безутешно, приглушая рыдания в подушку, словно боялась, что я услышу. Но я все равно заходил. Обнимал ее, прижимал к себе так, как когда-то прижимал маленькую Кассандру, когда она смеялась, пуская волшебных бабочек, сверкающих в сумерках сада. Только Кассандра никогда не плакала в моих руках. А Ариэль — плакала. Элисия? Я не помню ее слез. Может быть, они и были — крошечные, незаметные капли, ускользающие прежде, чем я мог их увидеть. Может быть, Ариэль их видела. Но мы об этом не говорили. Я живу. Не считаю дни, не веду отчет лет. Я живу, потому что должен. Потому что пообещал Ариэль. Потому что Кассандра, смеясь, когда-то просила меня хранить свет в своей душе. Но сейчас, сидя в этом новом доме, среди новых стен, в этой чужой, непривычной жизни, я все равно возвращаюсь туда. В тот сад. В тот день. В тот замок, окутанный тенями. В тот день она пела. Её голос, лёгкий и чистый, плыл по воздуху, растворяясь среди цветов. Она кружилась, босая, с растрёпанными волосами, которые ловили солнечный свет, превращаясь в потоки серебра. Глаза — цвета весеннего неба, светлые, искрящиеся, полные жизни. Казалось, магия отзывалась на её голос, резонировала с её душой, пробуждая что-то древнее, забытое, что жило в этом саду задолго до нас. Сад был пропитан запахами цветов, и этот запах был самой сутью того мгновения. Чистой, невинной радостью. Светом души, который согревал. Кассандра всегда любила цветы. Например ромашки, простые, полевые, но больше всего — лилии. Белоснежные, хрупкие, такие же, как она. Лилии пахли сладко, чуть терпко, и этот аромат уносил за собой, кружил голову, оставляя после себя воспоминание о чём-то далёком, несбыточном. Я помню, как она кружилась среди цветов, заворожённо следя за бабочкой, что парила над ней, ловя солнечные лучи в крылья. Я сидел на траве и смеялся, слушая её весёлую песенку. Она всегда была беспечной, как летний ветерок, как солнечный зайчик, скачущий по мраморным плитам. Она была… другой. Всегда. К моему удивлению, она почти никогда не играла с другими детьми. Казалось, весь её мир был соткан только для нас. Для меня. Для Ариэль. Для её мамы, её дедушки. Она обожала нас, смотрела так, будто не сомневалась ни на мгновение — мы и есть её вселенная. — Я уже выбрала, — говорила она с детской уверенностью. — Мне не нужны другие. Мы пытались её отругать. Пытались объяснить, что нельзя быть такой категоричной, что мир больше, чем наш сад, чем наш дом. Что она должна уметь дружить, смотреть шире. Но Кассандра лишь смотрела на нас, склоняя голову, и спрашивала: — А почему вы тогда не делаете так же? Почему всё своё время проводите со мной? Может, потому что вам этого хочется? Потому что ваши сердца так говорят? Может, поэтому вы не хотите меня оставлять? И я не знал, что ответить. Тогда мне казалось, что у нас впереди ещё так много времени, что можно будет объяснить всё позже, когда она станет старше, когда поймёт. Но время оказалось жестокой иллюзией. Оно никогда не ждёт. Были дни, когда Кассандра не казалась ребёнком. Когда её весёлый голос стихал, когда лёгкость исчезала, и в её глазах рождалась какая-то странная, недетская глубина. Как будто она видела больше, чем должна была. Как будто её взгляд проникал сквозь этот мир, сквозь его хрупкие границы, туда, где пряталось что-то неведомое. Как будто она смотрела прямо в суть вещей. Но в тот день она просто играла. Пела песенку, сочинив ее на ходу, кружилась среди лилий, ловя бабочек ладонями. А потом вдруг замерла. Словно услышала что-то, чего не слышал я. Словно почувствовала движение в воздухе, чего я не мог уловить. Я запомнил этот момент до мельчайшей детали. Как она вдруг повернулась, пристально вглядываясь куда-то вдаль, словно увидела старую подругу. Её лицо осветилось. Глаза вспыхнули — ярко, живо, с тем странным блеском, который я никогда не мог до конца понять. Что это было? Детская наивность? Озорная мысль, которая сулила нам немало хлопот? Или… что-то совсем другое, тёмное, глубинное, от чего становилось не по себе? Я не знаю. Никогда не спрашивал. Она смотрела вокруг, будто следила за чем-то невидимым, за тенями, что скользили по траве. А потом вдруг рассмеялась. Звонко, чисто — так, будто только что разгадала тайну вселенной. И в этот момент она повернулась ко мне. — Ты ведь сделаешь для меня всё? Всё, что я захочу? Я моргнул. Кассандра никогда ни о чём не просила. Всё, что ей было нужно, всегда находило её само, будто мир сам спешил исполнить её желания. И теперь её вопрос сбил меня с толку, выбил из привычной реальности. Внутри меня разлилось странное, липкое чувство. Как будто этот момент был важным. Как будто он был чем-то… судьбоносным. Как будто когда-нибудь спустя века я буду сидеть в тёмной комнате, сжигая страницы, и этот миг станет последним воспоминанием, которое останется со мной. Но тогда я просто улыбнулся. Засмеялся. Удивился её внезапному вопросу. — Всё, что пожелаешь. Даже звезду с неба достану, только скажи. Она улыбнулась в ответ — ещё ярче, ещё теплее. А потом сделала шаг ко мне, сжимая руки за спиной, и смотрела. Но не так, как раньше. Её взгляд был слишком серьёзным. Словно в ту секунду она понимала что-то, что оставалось за пределами моего восприятия. А потом она сказала: — Я хочу, чтобы ты сделала мне палочку. Волшебную палочку. Я замер. Холодок пробежал по спине. Я смотрел на неё, пытаясь уловить в глазах игру, шутку, хоть намёк на привычное озорство. Но ничего этого не было. Только серьёзность. Необычайная, слишком глубокая для ребёнка. Кассандра никогда не шутила, когда смотрела на людей именно так. Этот взгляд… Он заставлял людей склонять перед ней головы. Я нахмурился. — Ты шутишь, Касси? Какой из меня мастер по палочкам? Она покачала головой. — Нет, я хочу, чтобы именно ты сделал её. Её голос звучал твёрдо. Спокойно. Как будто она знала что-то, чего не знала я. Но ещё страннее было то, как она описывала свою будущую палочку. — Я хочу, чтобы она блестела, как солнце на снегу, — сказала она. — Чтобы переливалась белоснежным светом, как чистейший лёд, вобравший в себя частицу света. Как будто солнце только-только вышло на рассвете и рассыпало свои лучи по хрустальному покрову. Я задумался. Все волшебные палочки изготавливаются из древесины. Но где найти дерево белоснежного цвета? — Кассандра, ты уверена? — спросил я. — Это непростая история. Да и вообще… возможно ли это? Она вновь покачала головой. — В этом мире возможно всё, — ответила она с лёгкой улыбкой, но глаза её оставались серьёзными. Я пытался её отговорить. — Кассандра, где… где осознание? — пробормотал я. Я знал магию. Был мастером дуэлей. Разбирался в артефактах. Но палочки… Это было что-то другое. Что-то большее, чем просто объект силы. Их создавали старые мастера, передавая искусство изготовления из поколения в поколение. Их мастерство вплеталось в саму ткань традиции, их имена хранились в истории, в легендах. А теперь моя Касси хочет, чтобы я сделал палочку. Я. Я смотрел на неё. — Ты точно хочешь палочку, сделанную моими руками? Ты не шутишь? — в последний раз спросил я. — Палочку, созданную мной? Кассандра стояла передо мной, хрупкая, босая, вся в солнечном свете. Она покачала головой. — Нет, — сказала она, так, как будто знала ответ с самого начала. — Я хочу, чтобы именно ты сделал это. Я снова задумался. Она хочет не просто палочку. Она хочет что-то необычное. Мало того, что она требует, чтобы я сам её создал, чтобы осознал этот процесс, прочувствовал его, так ещё и требует палочку, которая будет светиться. Я знал, как создаются палочки. Древесина, сердцевина — всё это строгое, веками отточенное искусство. Но белоснежное дерево, светящееся? Где найти его? Мысли закрутились в голове вихрем. Чары, артефакты… Даже появилась шальная идея просто взять обычную деревянную палочку и инкрустировать её по всей длине драгоценными камнями, чтобы она переливалась светом. Но я тут же отбросил её. Это был бы обман. Иллюзия, нечто внешнее, не то, что она ждала. Я нахмурился, снова взглянул на неё. Кассандра смотрела на меня в ответ — терпеливо, спокойно, с той странной уверенностью, которая всегда заставляла меня чувствовать себя неуверенно. Она ждала, пока я приму решение. Я вздохнул. — Хорошо, — сказал я. — Я сделаю её. Но будь готова, это будет непросто. Это займёт время. Кассандра улыбнулась, и в её взгляде вспыхнул озорной свет. — Ничего страшного, — сказала она. — Я подожду. Да и куда нам спешить? Ты ведь всё равно найдёшь всё, что нужно. Она сказала это так просто, так естественно, будто знала наперёд, что я справлюсь. И прежде чем я успел ответить, прежде чем смог окончательно осознать, что только что пообещал, Кассандра звонко рассмеялась и продолжила петь свою песенку. Я смотрел на неё, раздумывая. Кажется, ближайшие несколько ночей я точно не смогу выспаться.

Прошли годы. Я пробовал одно, другое. Искал редкие породы дерева, зачарованные кристаллы, древние артефакты. Создавал палочки с необычными сердцевинами, экспериментировал с магическими материалами, с плетением чар, с древними техниками. Но каждый раз Кассандра покачивала головой. — Нет, — говорила она мягко, но твёрдо. — Это не то. И это сводило меня с ума. Я срывался, теряя терпение. Не на неё — на себя. На свою неспособность создать именно то, что она хочет. Я чувствовал, как меня раздирает ярость, беспомощность, раздражение от того, что я не могу постичь её замысел, не могу довести до совершенства то, что она задумала. А она лишь улыбалась. Спустя очередной провал, я даже не помнил, какая это была по счёту палочка. Мы сидели в том же самом саду, где несколько лет назад она впервые попросила меня сделать её. Кассандре было около девяти. Она уже не была той маленькой девочкой, что бегала босиком среди лилий. Время было беспощадным — оно ускользало сквозь пальцы, незаметное, невидимое, но оставляло после себя перемены. Она становилась старше, тоньше, взрослее. С каждым годом всё больше походила на свою мать, но в каком-то совершенном своём воплощении. Я смотрел на неё, сжимая в руках последнюю из неудачных палочек, на создание которой потратил больше полугода. Я был зол, но она… Она просто улыбалась, глядя куда-то вдаль. А потом она сказала: — Только невинное сердце может добыть то, что нужно. Я нахмурился. — Что? Она не ответила сразу. Лишь повернула голову в сторону Ариэль, наблюдая за ней с лёгкой задумчивостью, прежде чем произнести: — Где ещё найти чистую душу и кристальный разум? Кто ещё сможет подойти к существу, сотканному из света, и получить его волосы, его слезу? Разве Ариэль не подходит для этого? У неё чистая душа, кристальный разум, пылающее сердце. Только такие, как она, могут приблизиться к нему. И тут меня осенило. Единорог. Боже, как я не подумал об этом раньше? Рог единорога. Его использовали в качестве сердцевин древних палочек, но Кассандра хотела большего. Она не хотела просто сердцевину — она хотела палочку, полностью сделанную из рога единорога. Это была безумная идея. Опасная. Но она могла сработать. Если даже тончайшая нить рога единорога могла придавать палочке пульсирующую, живую магию, то что произойдёт, если сам рог станет основой? Если его магия будет переплетаться с сердцевиной, подстраиваться под мага, отвечать на его силу, как дыхание? Если я сделаю это правильно… Я посмотрел на Кассандру. И впервые за долгие годы почувствовал что-то, кроме раздражения и отчаяния. Я почувствовал восхищение. — Это будет непросто, — сказал я, затаив дыхание. — Но я попробую. Она лишь улыбнулась, как будто уже знала ответ. Так началась моя работа. Годы экспериментов, поисков, проб и ошибок. Годы, потраченные на изучение рогов, на исследования их свойств, на то, чтобы найти именно тот рог, который подходил бы Кассандре. Я не знал, сколько времени уйдёт. Но я знал одно. Я найду то, что нужно для моей Кассандры. Дети в моём мире всегда были с магией. С самых ранних лет, с первых осознанных движений их рук, с первых слов заклинаний. Волшебная палочка была неотъемлемой частью их детства, их роста, их становления. Я получил свою первую палочку, когда мне было семь. К восьми годам уже активно учился, погружаясь в магию, изучая её тайны. Но Кассандра… Кассандре палочка не была нужна. Учителя твердили ей одно и то же: «Вам нужна палочка. Почему вы так колдуете? Это неправильно». Она лишь закатывала глаза и улыбалась. — Мне так удобнее, — отвечала она весело. — Да и нет ещё той палочки, которая мне подойдёт. Той, которую я жду, ещё не существует. И снова смеялась, совершенно не заботясь о том, что говорили преподаватели. Тот вечер навсегда остался в моей памяти. Кассандре только исполнилось одиннадцать. Она ждала свою палочку. Мой подарок. Я обещал ей. Но теперь я сидел рядом с ней, в её комнате, сжимая в руках почти завершённый артефакт. Вглядывался в него, чувствуя лёгкое смущение, чувство вины, которое я не мог выразить словами. — Прости, Касси, — сказал я наконец. — Я ещё не закончил. Осталось совсем чуть-чуть. Мне нужно ещё пару недель. Она посмотрела на меня. Её улыбка была мягкой, но в ней было что-то грустное. — Уже не нужно, — тихо произнесла она. Я нахмурился. — Как так? — Я не понимал. — Ты же ждала её столько лет. Осталось всего пару недель. Она качнула головой. — Нет, Эдвард. Эта палочка уже не для меня. Она теперь для другой девочки. Я моргнул, осознавая смысл её слов, но не в силах принять его. — Касси… что ты имеешь в виду? Она лишь улыбнулась. Положила голову мне на плечо, тихо вдохнула, будто запоминая этот момент. А потом её пальцы скользнули к моей щеке, тёплые, мягкие, будто пытаясь что-то прочесть во мне, увидеть в моих глазах. Она молчала. А потом заговорила. — В твоих зелёных глазах я всегда видела лето, — сказала она, голос её звучал спокойно, но в нём было что-то большее. — Яркую траву, что пахнет солнцем. Изумруды, сияющие во тьме. Я люблю этот свет, Эдвард. Не позволяй ему исчезнуть. Не позволяй своим глазам утонуть во тьме. Пусть они сияют всегда. Как будто солнце коснулось травы на рассвете. Я сглотнул. — Кассандра… — Закончи палочку, — перебила она, легко, словно это было чем-то очевидным. — Пожалуйста. Ты поймёшь, когда придёт время. Она знала что-то. Что-то важное. Что-то, чего я не мог понять. — А пока пообещай мне одну вещь, — её голос стал чуть мягче, но в нём всё равно скользило что-то неотвратимое. — Сохрани её. Никому не отдавай. Никому не показывай. Особенно моему отцу. Я напрягся. — Особенно твоему отцу? — переспросил я. Она медленно кивнула. — Да. — Почему? Я хотел спросить больше. Хотел понять. Почему она так говорила? Почему её палочка должна принадлежать кому-то другому? Почему её отец не должен знать? Но я не решился. Она протянула мне руку, вытянула мизинец вперёд. Улыбнулась — грустно, но так тепло, как умела только она. — Ты обещаешь мне? Я хотел возразить. Хотел добиться ответов. Но внутри меня что-то сжалось, что-то не позволило мне перечить. Я молча сцепил свой мизинец с её. — Я обещаю. Она долго смотрела на меня. Улыбалась — печально, задумчиво, словно знала что-то, чего мне ещё не было дано понять. В её глазах отражалась какая-то глубокая, скрытая истина, которую она не спешила разделить со мной. Потом она медленно отошла, будто собираясь с мыслями, погружаясь в размышления. В такие моменты мне оставалось только гадать. Что творилось у неё в голове? Что она знала? Что скрывала от нас, что так бережно хранила в своём сознании, словно драгоценность, которую нельзя показывать миру? Я уже готовился задать вопрос, но она вдруг нарушила тишину: — Моя Ари очень неспокойная, согласись. Я фыркнул. — Да уж, Ариэль палец в рот не клади. Она не только руку откусит, но ещё похоронит так, что никто не найдёт. Кассандра звонко рассмеялась. Этот смех — лёгкий, живой, наполненный искренней радостью — эхом прокатился по комнате. А потом она снова замолчала. И тишина, которая осталась после её смеха, вдруг показалась мне слишком тяжёлой. Словно в этом мгновении пряталось что-то большее, чем просто пауза в разговоре. Когда она окончательно отвернулась от меня, я больше не видел её лица. Она подошла к окну и положила ладонь на витражное стекло. Её лёгкий вздох был таким глубоким, будто она пыталась впитать воздух, запомнить его вкус, сохранить в себе каждое мгновение. Будто она уже знала что-то, с чем смирилась, но не покорилась. Я проследил за её взглядом. Там, в саду, её мать, Элисия, и Ариэль сидели среди цветов, улыбаясь друг другу. Они плели венки из белых цветов, соединяя ромашки с крошечными, почти невесомыми бутонами, названия которых я даже не знал. Кассандра смотрела на них с нежностью. И с какой-то вселенской печалью. Я хотел спросить, но она сама ответила на мой немой вопрос, её голос прозвучал почти шёпотом: — Это я их попросила. Я повернулся к ней. И совсем не удивился. Она часто знала, о чём я думаю, даже не дожидаясь вопроса. — Почему? — тихо спросил я. — И почему ты не с ними? Ты же так любишь цветы. Она качнула головой, но ответила не сразу. Только спустя несколько секунд, едва слышно, словно боясь разрушить тишину, она добавила: — Мне хочется, чтобы у Ариэль остались добрые, светлые воспоминания с моей мамой. Когда я рядом, они смотрят только на меня. А так… так они смогут сохранить в памяти момент, когда они просто сёстры. Когда их связь ещё крепкая, как тогда, когда меня не было. Я застыл. Её слова отозвались во мне странным, звенящим ощущением. Как будто я слышал… прощание. Я всматривался в её лицо, пытался поймать в её глазах хоть какую-то эмоцию, хоть проблеск объяснения. Но видел только грусть. Не ту печаль, которую испытывает ребёнок, когда ломается любимая игрушка. Не разочарование от запрета играть под дождём. Это была всепоглощающая, глубокая грусть человека, который уже знает свою судьбу. Я отвёл взгляд. Попытался в шутку сказать: — Ставлю свою честь, что Элисия и Ариэль плетут венки и для нас с тобой. Но Кассандра не ответила. А её слова всё ещё не уходили из моей головы. Ни в тот день. Ни на следующий. Ни спустя месяц. А потом произошло кое-что странное. В тот день Кассандра попросила меня больше не приходить к ней. Я замер, не сразу понимая. — Как так? — спросил я, растерянный. Она покачала головой. — Ты должен закончить палочку, — ответила она просто. И снова я дал обещание. Обещание, что пока не закончу палочку, не появлюсь перед ней. Меня терзало беспокойство. Я знал, что она была в опасности раньше. В детстве её уже пытались украсть, и страх за неё жил во мне с тех пор. Но Аврейлиан уверил меня, что теперь ей ничто не угрожает. Что он нанял людей, которые защищают его дочь и внучку. Мне стало немного легче. И вот так я работал. На протяжении месяцев. Если быть точным — двух с половиной. Я почти не выходил из мастерской. Мои мысли были прикованы только к палочке. Но будто что-то… что-то невидимое мешало мне закончить её раньше. А потом, сегодня, словно получив новый глоток воздуха, я работал с самого утра. Но всё равно… Я вспоминал её слова. «Так лучше. Так надо.» И я подчинился. Это было странно. Раньше мне казалось, что я не смогу прожить и дня, не увидев её. Что мне необходимо хотя бы мгновение в её присутствии. А теперь я спокойно погрузился в работу. Всё, что я знал, — я должен закончить палочку. И вот сегодня… Сегодня я сделал последние штрихи. Я не знаю, как это описать. Не знаю, какие слова смогут передать, что творилось внутри меня в тот момент. Это было сложно. Палочка лежала передо мной — совершенная, цельная. Она светилась мягким, почти незаметным светом, отражая что-то, что я не мог объяснить. И внезапно в груди сжалось. Будто нечто, неведомое мне, требовало, чтобы я немедленно пошёл к ней. Но я уже обещал. И я боялся, что опоздал.

***

Перечитывая свои предыдущие записи, я решил, что не буду их переписывать. Не буду их сжигать. Оставлю всё, как есть. Пусть они останутся свидетельством того, что я пережил, того, что творилось со мной и моей душой в этот год. Это было слишком ужасно, чтобы просто вырвать страницы и забыть. Ровно год назад моя жизнь изменилась. Я не раз плакал в своей жизни — от боли, от потерь, от осознания, что что-то безвозвратно уходит. Но ничто из этого не сравнится с тем, что произошло тогда. В тот день, когда я закончил палочку, я с облегчением выдохнул, с липким чувством досады в груди. Собирал вещи, уже размышляя, не слишком ли поздно отправиться к Кассандре, показать ей палочку, сказать: «Вот, Касси, я сделал её. Она твоя». Господи, Мерлин… кому мне надо было молится, чтобы мне подали знак?! Мерлин, если бы я знал. Я бы бросил палочку к чёрту. Я бы бросил всё. Схватил бы её за руку и убежал, куда угодно, подальше, лишь бы она была со мной. И сейчас, сидя за столом, под светом одинокой свечи, наблюдая, как её пламя разгоняет тьму, я понимаю, что слова даются мне с трудом. А написать их — ещё сложнее. В комнате спит Ариэль. Она свернулась калачиком на кровати, тихая, неподвижная. Она не говорила. Вот уже несколько недель она молчит. Потому что недавно была годовщина. Ровно год. Ровно год, как мы скитаемся по разным магическим точкам, не оставляя за собой следов, прячемся, как крысы в тёмных закоулках. Но это уже не важно. Отец сегодня покинул нас. Сказал, что ему нужно связаться с людьми, проверить какую-то информацию. А мне было всё равно. Я просто существую. Ведь девочка, которая была светом для меня. Светом для моей семьи. Светом для всего магического мира. Благословлённая самой магией, будущая носительница… наследница Короны Теней… Она была тем, кому поклонялись семь теней. Даже если они принадлежали не ей, а её отцу, даже если их верность должна была принадлежать ему, они склонялись перед ней. Потому что её слово всегда было дороже его. Я помню тот день до мельчайших деталей. Как будто он выжжен на моей памяти, как будто его нельзя стереть, нельзя забыть, нельзя скрыть. Как будто он своими острыми когтями впился в моё сердце. И даже спустя год раны всё ещё не зажили. Я уже собирался сорваться с места. Всё внутри меня пульсировало в предвкушении. Наконец-то. Я сделал это. Я держал в руках то, что Кассандра ждала долгие годы, то, ради чего я истязал себя месяцами, погружённый в работу. Палочку. Она была совершенна. Белоснежная, гладкая, с изящными изгибами, мерцающая, когда на неё попадал свет. Она будто дышала в моих руках, живая, напитанная магией. Это не был просто предмет — это было творение, то, что должно было принадлежать ей. Я улыбнулся. Она будет довольна. Я видел её восторг, слышал её смех, чувствовал, как её пальцы осторожно скользят по поверхности, изучая каждый миллиметр. Я представлял её лицо, сияющие глаза, и меня охватывала гордость. Я уже был у двери. Уже сделал первый шаг, собираясь выйти из мастерской. И тут раздался оглушительный грохот. Дверь в дом распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, задребезжали окна, откуда-то сверху упала книга, с глухим стуком ударившись об пол. Я резко обернулся. На пороге стоял мой отец. И я его не узнал. Лицо мертвенно-бледное, дыхание сбивчивое, тяжёлое, как у человека, пробежавшего слишком большую дистанцию. Но самое страшное было в глазах. Они горели каким-то нечеловеческим, безумным огнём, в котором смешались паника и ужас, настоящий, липкий, тот, который пробирается в кости, парализует разум. — Собирайся! — его голос сорвался на крик, резкий, ломающий воздух. — Собирай всё необходимое, мы должны исчезнуть! Я замер. Ноги вросли в пол, пальцы сжали шкатулку с палочкой, как последнюю точку опоры в этом мире. — Отец… — мой голос звучал неестественно, будто он не принадлежал мне. — Что случилось? О чём ты говоришь? Но он не ответил. Он метался по дому, как шторм, срывая книги с полок, хватая артефакты, документы, какие-то вещи, которые я даже не успел разглядеть. Всё сбрасывал в одну кучу, сжигал, ломал, разрывал на части. Я видел, как моя жизнь исчезает перед глазами. Вспышка пламени — и в воздухе разносится запах горелой бумаги. Глухой стук — это падает на пол шкатулка матери, рассыпая свои секреты по деревянному настилу. Хруст стекла — фотографии, наши воспоминания, раздавленные под его тяжёлыми шагами. Он стирал нас. Я не понимал. Всё происходило слишком быстро. Слишком необратимо. — Отец, остановись! — я шагнул к нему, схватил за плечо, пытаясь вытащить его из этого безумия. И тогда он резко развернулся. Подошёл ко мне в два шага. Схватил моё лицо своими дрожащими ладонями, сжал его, заставляя смотреть прямо в его глаза. И я увидел. Тьму. Не просто страх. Не просто тревогу. Настоящий, неотвратимый ужас. Я видел в этих глазах конец. Отец, который пережил столько боли, столько смертей. Человек, который никогда не падал на колени даже перед самыми страшными потерями. Даже когда погибла мать. Даже когда мы потеряли Кассандру. Даже тогда он оставался сильным. Но сейчас… Сейчас он был сломлен. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Его руки дрожали, но не от усталости. Я знал этот страх. Нет, я чувствовал его. Так боится человек, заглянувший в бездну. Так боится человек, который увидел саму смерть. И я понял, что больше ничего не будет по-прежнему. Его голос был наполнен ужасом. Болью. Страхом. Он дрожал, срывался, перерывался, словно каждое слово оставляло в его душе открытую, кровоточащую рану. — Морвеус… он… — Отец судорожно глотнул воздух, словно слова душили его, перекрывали горло. — Он убил их, Эдвард. Я нахмурился. Не сразу понял, кого. Но внутри уже всё похолодело. Отец перевёл на меня безумный, горящий взгляд. — Сначала пошли слухи, — выдохнул он. — Шёпот в коридорах, тайные разговоры за спиной. Говорили… что она одержима. Что в ней что-то чужое. Тёмное. Его голос дрожал. Он резко вдохнул, и этот звук был каким-то болезненным, словно воздух врезался ему в лёгкие. А потом он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Он… — отец запнулся, его руки затряслись. — Он ещё не держал себя в руках. Он тяжело вдохнул, отвернулся, будто собираясь с силами. А затем снова шагнул ко мне. Схватил моё лицо в ладонях, заставляя смотреть ему в глаза. — Потом, когда её мать встала перед ним… защищая её… Он не договорил. Я затаил дыхание. — Он убил её, Эдвард. Я перестал дышать. — Он… он убил Элисию. Свою жену. Отец выдохнул эти слова, но я их не принял. Я слышал их. Но они не доходили. Элисия? Элисия, чей смех когда-то звучал для меня как музыка. Элисия, которая утешала меня, когда я был ребёнком. Элисия, чей голос всегда был тихим, мягким, но полным уверенности. Моя Элисия. Внутри что-то рушилось. Что-то огромное, непоколебимое — обрушивалось, разлетаясь осколками, которые впивались в грудь. Отец вдруг качнулся, его ноги подкосились, он схватился за грудь, втягивая воздух с трудом, будто его лёгкие отказывались работать. — Нам надо немедленно уходить, — его голос был хриплым, сорванным. —Немедленно. Но я уже не слышал его. В моей голове звучало только одно имя. Кассандра. Лёд пробежал по моей коже, впился в позвоночник, в сердце. Я схватил отца за плечи, с силой, с отчаянием, которое я не мог сдержать. — Где она, отец?! Он должен был знать. Мы должны её найти. —Где она?! Но он просто смотрел на меня. В его взгляде было нечто. Нечто такое, что сломало меня больше, чем его слова. Боль. Страх. Обречённость. Я видел, как его лицо исказилось под тяжестью невыносимых эмоций. Видел, как его губы дрогнули. Он сжал челюсти, пытаясь сдержать рыдание. А потом одна слеза скатилась по его щеке. Он покачал головой. И с трудом выдавил моё имя. — Эдвард… А потом… — Её больше нет. Я замер. Нет. Нет. Нет. Он лжёт. Он ошибается. Но отец продолжил. — Он отрезал ей голову. Нет. Нет. Нет. Я не слушал. Слова разлетались в воздухе, они не попадали в сознание. Но он продолжал. Безжалостно. Он вбивал гвозди в моё тело своими словами. Своим мечом. Дыхание… исчезло. Грудь словно сдавило ледяными тисками. Сердце… Сердце отказывалось биться. Но он не останавливался. — На глазах у семи теней, — выдохнул он, ломая меня каждым новым звуком. Его плечи дрожали. Он плакал. А в моей голове кружилось одно слово. Нет. Это невозможно. Он ошибается. Он обезумел. — Что ты видел, отец?! Я не мог просто поверить. Я не мог не знать. Я выдохнул проклятие, ярость ударила в виски, и я вырвался в его разум. Я вошёл в его воспоминания. И увидел. Всё.

***

Воздух в зале был густым, тяжёлым, пропитанный чем-то, что не поддавалось объяснению. Он словно загустел, обволакивая стены вязким мороком, оседая на коже липким налётом обречённости. Даже само время здесь шло иначе — замедлялось, растягивалось, делая каждый вздох напряжённым, каждое движение — будто через трясину. Величественные колонны алтарного зала, уходящие ввысь, словно бесконечные, казались мрачными стражами надвигающейся судьбы. Их тени ложились на пол причудливыми узорами, скользили по мрамору, создавая иллюзию движущихся фигур. Пламя факелов выгорело тускло, догорая в стенах зала, отбрасывая неверные, лживые отблески на собравшихся. В этом зыбком свете люди казались полупрозрачными, словно стояли на грани между реальностью и сном. Но это был не сон. Вокруг возвышения столпились лорды. Знатные люди. Правитель. Его супруга. Его дочь. И она. Кассандра. Она стояла в центре зала, её длинные серебристые волосы, когда-то мягкие и сияющие, похожие на лучи чистого света, теперь отливали металлическим блеском. Казалось, сама магия запечатала её в новом образе — холодном, далёком от человеческого. На её шее покоился венок, сплетённый из чёрных нитей и острых осколков. Тяжёлый, давящий, он ложился на её хрупкие плечи подобно петле. Каждый её шаг раздавался эхом, когда она двигалась через зал. С каждым новым вдохом тьма вокруг сгущалась. Как будто нечто чёрное поселилось в её душе. Как будто что-то чужое смотрело её глазами, говорило её голосом. Перед ней, на возвышении, стоял он. Морвеус. Её отец. Владыка теней. Справа и слева от него, чуть ниже, выстроились семь лордов— семь теней, верных ему. Они молча смотрели на девочку, но их взгляды были наполнены тревогой. Они видели перед собой другую. Не Кассандру, дитя света. А нечто, что поглотила тьма. Морвеус. Отец, который когда-то держал её крошечную ладонь в своей руке, который с улыбкой качал её на руках, закрывая от ночных кошмаров. Теперь он стоял перед ней не как её отец. А как судья. Его глаза были холодны. Семь теней замерли рядом, ровные, неподвижные, готовые исполнить волю владыки. Их взгляды были безразличными в момент, когда правитель говорил. Как будто перед ними уже не было живого существа. Как будто они уже вынесли приговор. Воздух в зале дрожал, становясь осязаемым, липким, как смола, заполняя лёгкие, обволакивая каждое движение, оставляя на коже невидимые следы страха. Тусклый свет факелов, мерцающий на высоких сводах, не давал тепла. Он был обманчив, лжив, бросал на стены пляшущие тени, которые выглядели будто живые. В этом неверном освещении лица присутствующих казались застывшими масками, их взгляды — полными напряжённого ожидания. Здесь решалась судьба. Но не её. Его. Владыка теней продолжал стоять на возвышении, мрамор под его ногами был холоден, но холод этот исходил изнутри. Он ощущал, как его кровь стынет в жилах, как неотвратимость момента давит на грудь, сжимая её ледяными пальцами. Перед ним, в центре зала, стояла она. Его дочь. Кассандра. Её длинные серебристые волосы, когда-то подобные сияющему свету утренней зари, теперь отливали холодным металлом, словно отражая что-то нечеловеческое, запечатанное внутри неё. Что-то чужое, тёмное. На её шее лежал венок, , что он сам надел на нее, сотканный из чёрных нитей и острых осколков впивающихся в кожу, подавив ее силу. Он был тяжелее короны, которой её отец так дорожил. Она не дрожала. Не молила о пощаде. Она ждала. В её взгляде не было ни страха, ни надежды. Она знала. Знала, что не пройдёт это испытание. Знала, что её отец падёт. Знала, что её мать умрёт. Знала, что её последняя надежда только что исчезла. Но всё равно она хотела дать ему шанс. Последний. Единственный. Испытание было не её. Испытание было его. Если он пройдёт его — он докажет, что достоин власти, достоин короны теней. Если падёт — падёт не только он. Падёт мир. И тогда, наконец, он заговорил. — Кассандра Корварис, ты обвиняешься в убийстве. Слова вышли ровными. Холодными. Бездушными. Владыка теней говорил не как отец. Он говорил как судья. Судья, который уже вынес приговор. Она не дрогнула. Лишь грустно улыбнулась, словно в её глазах уже была развязка этой трагедии. — Ложь. Но он не слушал. — Ты убила мальчика-слугу. Мраморный зал замер. — Все видели, как он шёл в твои покои. После этого его тело исчезло. Эхо его слов медленно, змеисто расползлось по каменным стенам. — Через три дня его нашли. В другой части замка. Он замолчал. Он знал, что это не она. Он знал это всем своим существом. Но у него не было выбора. Он должен был сказать эти слова. — Проклятого. Кассандра не сморгнула. Не вздрогнула. Не произнесла ни звука. И лишь её глаза на миг стали печальнее. — С твоей заколкой в руках. Шёпот прошёл по залу, как ледяной ветер. Его слова стали истиной, потому что никто не хотел слышать другую правду. Кассандра покачала головой. Её голос был слабым. Тихим. — Это не я. Но никто не слушал. Она пыталась доказать, что не виновата. Но зал уже принял свою правду. В глазах людей она была чудовищем. Тьма заполнила сердца каждого здесь. Они не видели её света. Они не хотели видеть. В их глазах она была порчей. Её свет ослеплял их. И они думали, что, избавившись от неё, они наконец познают истинный свет. Но в этот момент было решено не её будущее. Будущее её отца. И он не осознавал, что решение, которое он примет, станет его падением. Тьма внутри него разрослась. Морвеус шагнул вперёд, и на мгновение показалось, что он больше не человек, а лишь оболочка, наполненная тенями. Факелы дрогнули, свет их колебался, словно сам воздух содрогнулся от чего-то, что не должно было проснуться. — Ты думаешь, что я этого не вижу? — его голос был низким, гулким, он отдавался в стенах, будто змеился в их тени, словно древнее проклятие. — Ты хочешь нас всех обмануть? Она не испугалась. Не возмутилась. Она поняла. Он больше не видел в ней дочь. В его глазах она была карой, испытанием, проклятием, посланным судьбой за его собственные ошибки. Она вздохнула. Глубоко. Тяжело. Поджала губы, осознавая, что этого не будет. Он не изменится. Она пыталась заглянуть в его мрак, найти там хотя бы искру света. Но её там не было. Она знала. Знала, что он завидовал её силе. С самого детства. Она чувствовала, как он смотрел на неё — не как на ребёнка, не как на наследницу, а как на раздражающее напоминание о его собственной слабости. То, что должно было быть его, доставалось ей. Её любили люди. Её благословляли тени. Её звали надеждой. А он? Он терял власть. Он даже не осознавал, что это и было его испытанием. Корона даётся не просто так. Она приходит с испытанием, с болью, с тьмой. Только человек с истинной душой может нести свет. А он думал, что раз он получил корону, то он царь и бог. Она усмехнулась. И, спокойно, ровно, без злости произнесла: — Ты завидуешь мне. Тишина сгустилась. Тени дрогнули. Элисия резко вскинула голову, её лицо стало мертвенно-бледным. Голос Кассандры рассыпался по пространству, медленно, уверенно, проникая под кожу каждого присутствующего. — Ты боялся меня с самого начала, — её голос звучал слишком мягко. Как лезвие, касающееся кожи, ещё не разрезая её.— Потому что ты знал, что я сильнее тебя. Морвеус сжал челюсти. Но она не остановилась. — Ты говорил себе, что можешь противостоять мне. Она шагнула вперёд. — Но с каждым днём ты слышал, как шёпот вокруг тебя становился громче. Шёпот теней. Шёпот людей. Шёпот магии. Она смотрела в его глаза. Словно заглядывала в самое сердце его страха. — Они видели меня, — она улыбнулась — не злобно, не насмешливо, а с печалью. — Они видели во мне надежду. — Замолчи! Его крик ударил в камень стен, расколол воздух. Но в этом крике не было гнева. Только страх. Страх человека, который уже сделал свой выбор. Но отчаянно надеялся, что судьба даст ему шанс его изменить. Кассандра дала ему этот шанс. Но он его отверг. — Она одержима, — голос Морвеуса звучал холодно, как сталь. Он повернулся к жене, его взгляд был полон вызова. — Ты этого не видишь, Элисия? Элисия дрожала. — Ты ошибаешься, она… — её голос сорвался, но договорить она не успела. — Она убила человека! — его гнев вспыхнул вновь, наполнил собой пространство. — Это не её вина, — прошептала она в ответ, но Морвеус уже не слышал. — Она стала тьмой! Элисия подбежала к дочери, инстинктивно заслоняя ее собой. — Ты обезумел! Морвеус смотрел на неё, и в его глазах не было ничего — ни ярости, ни сомнений. Только пустота. — Ты предаёшь меня? — Ты сам предаёшь нас всех. И тогда он ударил. Лезвие вошло в её тело плавно, безошибочно, как будто он оттачивал этот удар годами. Как будто перед ним была не женщина, которой он клялся в вечной любви. Не мать его ребёнка. Не та, кого он называл самым дорогим сокровищем. Элисия захрипела. Её глаза расширились от боли, но она не успела даже закричать. Кассандра смотрела на мать, не двигаясь, наблюдая, как багровые пятна расползаются по белоснежному платью, как оно становится похожим на алтарное покрывало, напитанное кровью судьбы. Она наклонилась к матери, коснулась её бледного лица и тихо прошептала: — Всё хорошо. Элисия слабо улыбнулась, прежде чем окончательно рухнуть на пол. Кассандра не закричала. Не заплакала. Она не села рядом с телом матери, не обняла её в последней попытке удержать жизнь. Она лишь развернулась к отцу и спокойно произнесла: — Теперь убей меня сам. Она не молила о пощаде. Не отвела взгляда, не дрогнула. Она смотрела прямо на него, в самую глубину его души. Её лицо было наполнено грустью, любовью, пониманием. — Ты знаешь, что если убьёшь меня, то падёшь окончательно, — её голос был тихим, тёплым, почти родным. Последняя проверка. Последний шанс. Последний путь — в свет или во тьму. Последний выбор Короля Теней Он дрожал. Не от потери — от ярости. В его глазах не осталось ни сожаления, ни боли. Только ненависть. Он смотрел на дочь, как на отродье, как на исчадие, которое не заслуживает ни жизни, ни прощения. Кассандра не отвела взгляда. Её губы едва заметно дрогнули — надежда ещё тлела в её сердце. Но когда он занёс меч над её головой, она просто улыбнулась. — Я прощаю тебя, — прошептала она напоследок. Удар был безупречным. Чистым. Лезвие прошло сквозь её шею так легко, словно рассекало перо, а не плоть и кость. Её тело рухнуло, и в тот же миг пал он сам. Мгновенно, словно невидимая сила, что до этого сдерживала его, отпустила. В этот миг тьма окончательно поглотила его. Он не прошёл проверку. Он не просто стал тем, кем боялся быть — он всегда был таким. И только теперь истина открылась ему во всей своей жестокости. Но было поздно. И тогда раздался рокот. Зал содрогнулся, воздух сгустился, и в темноте заговорила магия. Голос её был древним, тяжелым, словно сам мир произносил приговор. — Носитель Короны Теней…— прогремел голос. — Когда-то ты был избран мною. Когда-то я увидела в тебе свет, даровала тебе силу, что могла стать великим благом. Но ты обратил её в проклятие. Ты забрал то, что было тебе дано для защиты. Ты убил собственное дитя. Ты отверг последнюю искру, что могла спасти тебя. Тьма вокруг заволновалась, и в тот же миг с треском пали семь теней, сопровождавших его. Они рухнули, словно с них сорвали незримые нити, что связывали их с этим миром. Их жизнь угасла, ибо с его падением исчезла и их суть. — Я забираю свою силу обратно, Морвеус. Ты отверг свет, и теперь отвергнут будешь ты. Проклят будь род твой, проклята душа твоя. Я не заберу твою жизнь — но заберу всё, что ты ценишь. Скитайся ты по этому миру с короной на голове, но без трона, без семьи, без покоя. Пока истинный наследник не восстанет и не потребует своё право. Наследник, что возьмёт на себя твои грехи. Грехи, что ты сам навлёк на свою кровь. Наследник, в котором будет твоя плоть и кровь. Слова магии оседали на его плечах тяжким грузом. Его пальцы дрогнули. Он смотрел на безжизненное тело дочери, но уже не видел его. Что-то внутри него сломалось. А голос продолжал, глухим эхом разносясь по зале: — Твой выбор сделан. И он не может быть изменён.

***

Я почувствовал, как земля ушла из-под ног. Как если бы кто-то вырвал из-под меня почву, словно я стоял на краю бездны, а затем её просто стерли из реальности. Как сердце остановилось, а вместе с ним — и сам мир. Звуки исчезли. Голоса растворились. Воздух стал вязким, как смола, и с каждой секундой засасывал меня всё глубже. Я хотел закричать. Хотел сказать, что это ложь. Что это глупая, жестокая ошибка. Я хотел повернуть время назад, вернуть её, схватить её за руку, защитить. Но ничего уже нельзя было изменить. Моей Кассандры больше не было. Того света, что разрывал нашу тьму. Той улыбки, что согревала даже самое замёрзшее сердце. Её голоса, её смеха, её тепла — не было. Она… Она мертва. Тьма окутала меня со всех сторон, сжимаясь, давя, будто чей-то холодный, неведомый взор медленно и безжалостно наблюдает за моим падением. Я чувствовал это. Ужас схватил меня ледяными цепями. Пустота захлестнула, растеклась по венам, впилась в грудную клетку, вырывая из меня всё живое. Я больше не чувствовал ничего, кроме боли. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот разорвётся. Оно хотело вырваться наружу, как зверь, запертый в клетке. Мне не хватало воздуха. Я задыхался. Стены начали сжиматься, давить, скручиваться в бесформенный лабиринт кошмара. Мир, каким я его знал, рушился прямо у меня перед глазами. Я не мог дышать. Отец. Его голос. Далекий. Прорезающий вязкий вакуум моей тишины. Я даже не заметил, как осел на колени, как пальцы сжались в кулаки, как воздух разрывал лёгкие, но не приносил облегчения. Руки на плечах. Рывок. Тепло. Человеческое. Живое. Настоящее. — Эдвард! — его голос прорезал пространство, словно вспышка магии в тёмном зале. — Эдвард, смотри на меня! Я не мог. Я смотрел вниз. В каменный пол. В пустоту перед собой. — Чёрт возьми, смотри на меня! — он тряс меня, его пальцы вцепились в мои плечи, как когти. — Смотри мне в глаза, Эдвард! Я поднял голову. В глазах отца пылал огонь. Отчаяние. Гнев. Боль. Но самое страшное — в них не было надежды. — Слушай меня сейчас. — Голос дрожал, но в нём было железо. — У нас мало времени. Время. Оно сжималось, ломалось, рушилось под давлением происходящего. — Ты его племянник, Эдвард. — Он говорил так, словно это должно было что-то изменить. — Ты понимаешь? Ты его плоть и кровь. В тебе течёт больше его крови, чем во всех нас. Я не понимал. Я не мог думать. Отец не остановился. — Ты претендуешь на корону. — Его слова были как лезвие, холодные, безжалостные. — Ты угроза для него. Мне казалось, что я падаю. Снова. И никто не может остановить это падение. — Послушай меня внимательно. — Он вжал пальцы в мои плечи так сильно, что я почувствовал, как кожа разрывается под ногтями. — Прямо сейчас. Прямо сейчас собирай всё, что можешь, и мы исчезнем. Мы должны исчезнуть! Я не двигался. Я больше не был собой. — Эдвард! — его голос расколол пространство. Он закричал. — Ты единственный, кто у меня остался! И это было страшнее всего. В этот миг что-то сломалось внутри меня. Не просто треснуло — разорвало на части. Как удар грома, пронзивший тело изнутри. Как лезвие, скользнувшее прямо под кожу. И в этой пустоте, среди хаоса боли и ненависти, я услышал её голос. Тихий. Почти неслышный. Береги мою Ари… Она одна… Бойкая, но она одна… Я застыл. Воздух вдруг стал тяжёлым, вязким, отравленным. Голова дёрнулась вверх, губы дрожали, руки вцепились в колени так, что побелели костяшки пальцев. Где она?! Я не мог говорить. Не мог дышать. Но сквозь горло, разодранное изнутри, всё же вырвался хриплый, сдавленный, почти задушенный шёпот: — Ариэль… Где она? Тишина. Отец замер. Я видел, как что-то в нём сломалось, как его лицо исказила боль, словно эти слова разрывали его так же, как меня. Он вздохнул. Глубоко. Будто набираясь сил сказать то, что разорвёт меня окончательно. — Что с ней? — мой голос дрожал, но в нём уже не было слабости. В нём была сталь. — Что с её отцом? Что с Лордом Люминором? Его взгляд. Пустой. Отстранённый. — Семь Теней… — начал он, и его голос был шорохом смерти, сухим, безжизненным, как скрежет металла по камню. — Все семь Лордов умерли. Я перестал дышать. В одно мгновение. Они пали в одно мгновение. Отец закрыл глаза. Я видел, как он стиснул зубы, как пальцы сжались на деревянной столешнице, белея от напряжения. Будто он не мог даже произнести эти слова. — В тот самый миг… когда меч опустился на её тело. Тьма. Не просто слова. Осколки реальности, которые разбивались в моём сознании, пронзая меня изнутри. Кровь. Её кровь. Её тело на камне. Она… — Магия прокляла его, Эдвард… — голос отца звенел, ломался, но он говорил дальше, потому что мы уже не могли остановиться. — Прокляла своего короля. Прокляла своего преемника… Мир вокруг рушился, но я больше не чувствовал ничего. Я был пуст. — Она не уничтожила его… — его пальцы впились в дерево так, что оно застонало под их хваткой. — Но я слышал её голос, Эдвард. Он медленно поднял голову. И его глаза… В них было то, чего я никогда не видел раньше. Страх. Ненависть. И что-то ещё хуже. — Я слышал, как сама магия проклинала его. Его губы побелели. — Он недостоин. Род проклят. Корона проклята. — Он смотрел прямо на меня. — Ты сам видел это своими глазами. И тогда я понял. Я хотел закричать. Разнести этот проклятый мир к чертям. Если Кассандры нет, то какой смысл во всём этом? Но внутри меня тлел один-единственный огонь, тонкий, почти невидимый луч надежды. Ариэль. Она. Она не могла исчезнуть. — Ариэль! Отец отшатнулся. Глоток воздуха. Он сглотнул. И тогда всё стало ясно. — Её схватили. Нет. Нет. НЕТ. — Я не знаю, где она, Эдвард… Ложь. Неправда. — Я боюсь, что уже слишком поздно. Нет. Нет. — Мы не сможем ничего сделать… Но я уже знал, что смогу. Что сделаю. Я уничтожу всех, кто стоит между мной и её спасением. Потому что я не позволю им забрать и её. Тьма, что оживает Не позволю. Но я уже не слышал отца. Всё, что он говорил, стало далёким шумом, приглушённым, не имеющим значения. Внутри меня что-то взорвалось. Не просто ярость. Нечто живое. Нечто тёмное. Оно сжимало грудную клетку, вытесняло воздух, растекалось по венам обжигающим огнём, которому не было выхода. Оно не остановится, пока я не найду её. А если Ариэль мертва… Если её больше нет… Пусть этот мир сгорит дотла. Всё было как в тумане. Я не помню, как оказался там. Не помню, как сжались мои кулаки, как воздух превратился в раскалённое лезвие в горле. Но я помню крик. Она кричала. Громко. Этот крик разносился по воздуху, пронзал меня тысячами острых кинжалов. Он раздирал тьму. Рвал моё сердце. Больно. Как же больно. В этот момент я был готов убить. Разорвать. Ломать кости, рвать плоть, вгрызаться зубами, пока он не перестанет дышать. Пока он не исчезнет. Пока его больше не будет. Лишь бы он не трогал её. Лишь бы она не плакала. Ариэль вскочила, вцепилась в край ткани, пытаясь прикрыться. Её тело сотрясалось от ужаса. Я видел её глаза. Полные страха. Полные боли. Полные отчаяния. А потом она увидела меня. И бросилась ко мне. Как к единственному, кто ещё мог спасти её. Она вжалась в меня всем телом, дрожа, словно осенний лист в шторм. Сломленная. Плачущая. Цепляясь за мою одежду, вжимаясь в грудь так, будто от этого зависела её жизнь. — Пожалуйста… — всхлипнула она, слова разрывались в рыданиях. — Пожалуйста, остановись… Её пальцы вцепились в мою рубашку, побелевшие костяшки выдавали безумный страх. — Уходи… Нам нужно уйти… Но я не мог. Я видел её боль. Я чувствовал её страх. Она видела, как казнили её сестру. Она видела, как убивали её племянницу. Как умер её отец. Она видела, как рушился её мир. И теперь умоляла меня хоть о чём-то. О чём-то, что могло спасти нас обоих. Но я не мог уйти. Потому что во мне кипела ярость. Глухая. Чёрная. Разрушающая всё на своём пути. Я смотрел на него. На того, кто сделал её такой. Сломленной. Дрожащей. Беззащитной. На того, кто уничтожил её веру в то, что этот мир ещё можно спасти. И я знал. Я не уйду. Пока он не почувствует ту же боль. Я уже был готов. Готов вырвать его сердце собственными руками. Смотреть, как его кровь стекает по полу. Как боль и страх искажает его лицо. Но голос отца прорезал воздух, как удар хлыста. — Эдвард! Я вздрогнул. — Они идут! Немедленно! Я не двигался. — Остановись! Он того не стоит! Нам нужно убираться! Но я не мог остановиться. Я почти чувствовал его кожу под своими пальцами. Почти ощущал, как его кости ломаются под моим нажимом. Но в этот миг Ариэль встала между нами. Она прижалась ко мне. Её серебристые волосы были в крови. Я не знал, чья это кровь. Её? Чужая? Но этот оттенок… Они больше не сияли. Больше не отражали свет. Они потемнели, померкли, словно магия оставила её навсегда. Я увидел её глаза. Красные от слёз. Сколько она плакала? Её лицо испачкано кровью, багровые пятна на скулах, разбитая губа. Она дрожала. Она была сломлена. Но всё равно смотрела прямо на меня. — Прошу тебя… — её голос был хриплым, сорванным от криков. — Остановись. Её пальцы снова вцепились в меня. — Не дай этому завладеть тобой. Нам нужно уйти. Прошу. Я видел в её глазах страх. Но не за себя. За меня. И тогда что-то во мне рухнуло. Я не сказал ни слова. Отец метнулся вперёд, схватил нас за руки. И тогда пространство разорвалось. Мир исчез. Неизвестно куда. Неизвестно как.

***

Очнулся я спустя несколько дней. Мир был размытым пятном, искаженными тенями на грани сознания. Голова тяжелая. Мысли спутанные. Сознание— в тумане. Я чувствовал себя оторванным от реальности, словно всё ещё был где-то в пустоте, где не было времени, не было боли, не было меня. Но затем вернулась боль. Тупая. Давящая. Грызущая изнутри. Я поморщился, и только тогда заметил Ариэль. Она сидела рядом. Тихая. Сосредоточенная. Прикладывала компресс к моим рукам. Без магии. Просто… по-человечески. Я осмотрелся. Хижина. Чужая. Сырость въелась в стены, пахло старым деревом и мокрой землёй. Щели между досками пропускали ветер, его холодные пальцы пробирались внутрь, заставляя пламя свечи дрожать. Но что-то было не так. Я не слышал голоса отца. Его не было рядом. Горло сжалось. Я попытался говорить, но слова застряли в груди, разрываясь на обрывки хриплого дыхания. — Где… Ариэль вздрогнула. Я сжал кулаки. — Где мой отец? Она медленно подняла на меня глаза. А потом… Она бросилась ко мне. Её руки вцепились в мою одежду, её тело дрожало. — Наконец-то ты очнулся! — её голос сорвался на всхлип. — Господи… Спасибо… Спасибо… Она шептала это снова и снова. Но я не понимал. Кому она говорила «спасибо»? Мне? Или кому-то, кто, возможно, уже не услышит? Всё, что я помню… Это её улыбка. Кассандра. Касси. Она вспыхнула в моей памяти, как отражение в воде, как всполох света сквозь тёмные облака. Я видел её перед собой, даже когда руки Ариэль дрожали на моём теле. Даже когда её слёзы касались моей кожи. Но я не видел слёз. Я видел Кассандру. Она стояла передо мной живая. Солнечная. Полная света. — Смотри, смотри, что я придумала! — её голос звук колокольчиков на ветру. Она вытянула руку, и вокруг неё вспыхнули бабочки. Эфирные. Сотканные из чистого света. Они парили вокруг неё, отражая солнечные лучи, превращая этот момент в волшебство. Она смеялась. Этот смех был тёплым. Родным. — Когда тебе станет грустно, используй их. — Она подняла руку, и одна бабочка осторожно села на её палец. Она засмеялась звонко, свободно, словно в этом мире не было боли и потерь. — Видишь, какие они красивые? Я не мог оторвать взгляд. — Они уносят печаль на своих крыльях. Они уносят тоску, боль, тьму… Но затем её лицо изменилось. Глаза потемнели. Серьёзные. Пронзительные. Она смотрела прямо на меня. И её голос… Тихий. Спокойный. Непоколебимый. — Заслужи прощение, Эдвард. Я замер. — У рода. У магии. Познай прощение. — Она приблизилась, едва заметно улыбаясь. — Никогда не забывай, что свет в душе— это то, что никогда не должен угаснуть. Я хотел что-то сказать. Хотел, чтобы она замолчала. Потому что я не мог её потерять снова. Но она продолжала. — Эдвард… не поддавайся тьме. Я стиснул зубы, руки дрожали. — Не надо. Я сжал кулаки. — Это того не стоит. — Её голос был мягким, но твёрдым. — Не надо за меня мстить. Я зажмурился. — Он и так уже погряз в тьме. Нет… — Он сам себя накажет. Касси… — А ты… Она коснулась моей руки. Я почувствовал её тепло. Но я знал, что её здесь нет. — Ты защищай Ари. Я вздрогнул. — Она важна. Запомни это. Её образ начал меркнуть. — А лучше… спрячься. Так, чтобы вас никто не нашёл. Я потянулся к ней. Хотел схватить. Удержать. Но её пальцы соскользнули. — И начни всё заново. Касси исчезла. А я остался в тьме.

***

Честно? Я даже не хочу вспоминать всё, что нам пришлось пережить за эти десятилетия. Боль, страх, бегство — они стали нашей тенью. Они следовали за нами, пропитывали воздух, сжимали грудь каждую секунду. Мы жили не в днях и годах, а в отголосках шагов за спиной, в напряжении каждого взгляда, в осознании того, что нас могут найти. Но была ещё одна странность. Мы не старели. Время текло мимо нас, словно мы оказались застывшими в его потоке. Оно касалось всех вокруг, но обходило нас стороной. Наш род всегда славился долгожительностью, но это было нечто другое. Не дар. Приговор. Будто сама магия замерла внутри нас, не позволяя двигаться вперёд, не позволяя измениться. Иногда я думал: это проклятие? Или, может быть, последняя защита магии? Но отец знал одно наверняка. — За нами следят. Не просто наблюдают. Выжидают. Мы не могли доверять никому. Мы не могли обратиться за помощью. Не было ни друзей, ни союзников, ни тех, кому можно было прийти и попросить укрытия хоть на несколько дней. Только один человек. Тот, о котором отец говорил редко, почти неохотно, словно сам не до конца доверял ему. Николас Фламель. Странный человек. Мудрый. Секретный. Я всегда чувствовал, что он знал больше, чем говорил. Что в его взгляде, полном вечности, таилась правда, о которой он никогда не скажет вслух. Но даже он не мог защитить нас от всего. Бегство стало нашей жизнью. Скитания по магловскому миру, смена имён, лиц, привычек. Мы учились растворяться в людях, исчезать среди толпы, делать так, чтобы нас никто не запоминал. Каждые несколько месяцев — новая жизнь. Каждый день — страх быть найденными. Так продолжаться больше не могло. И отец понял это первым. — Нам нужно исчезнуть. По-настоящему. И тогда было принято решение. Решение, которое изменило всё. Мы отреклись от нашего прошлого. Мы сожгли его. Захлопнули двери родового поместья, вычеркнули из памяти своё имя. Нас больше не существовало. Было решено продолжить род матери. Брейдс. Фамилия, которая ничего не значила. Никому не известная, затерянная среди множества других. Осколок древнего рода, о котором давно забыли. Мы даже не стали вникать в его происхождение. Мы просто взяли его. И он стал нашим. Так мы жили. Так я стал главой рода. Магия приняла мой выбор. Она признала меня. Я провёл ритуал, связал свою кровь с новой судьбой, разорвав последнюю нить, что связывала меня с прошлым. Я сделал отца частью нового рода. А потом… А потом была Ариэль. Я назначил её своей женой. Она согласилась. Тогда между нами не было той любви, что сжигает, что делает людей целыми. Но я любил её. Любил больше жизни. А она… Она дорожила мной. Любовь пришла позже, медленно, осторожно, как лучи солнца после долгой зимы. Но в тот момент она просто сказала «да». Она вошла в мой род. Приняла его. И в этот миг произошло нечто странное. Её волосы. Серебряные, сияющие, словно сотканные из света. Они потемнели. Стали чёрными, как безлунная ночь. А её глаза… Голубые, как ясное небо… Теперь они напоминали океан перед бурей. Тёмные. Глубокие. Бездонные. Будто в них поселилось море. Не то, что сверкает на солнце. То, что скрывает в себе бездну. Она грустно улыбнулась. Я видел её печаль. Я смотрел в её глаза и понимал — если раньше в них было небо… Теперь там было море. Глубокое. Холодное. Нас ждало будущее полное тайн, о которых нам ещё только предстояло узнать. Первые десятки лет мы кочевали. Прятались под чарами, скрывались за магическими артефактами, меняли облики, личности, судьбы. И воровали. Я стыжусь этого. Но нам приходилось красть, чтобы выжить. Хлеб. Одежду. Иногда золото. Иногда время. Пятьдесят лет. Пятьдесят лет бесконечного бегства, бесконечного страха, ночей, наполненных тревогой, дней, прожитых в ожидании погони. Пока, наконец, мы с отцом не решили, что пора остановиться. Осесть. Найти для себя место в этом мире. Мы не могли вернуться к прошлому. Значит, нужно было придумать будущее. Так мы начали строить своё дело. Сначала — крошечные торговые лавки. Потом — сеть. Франшизы, поставки, подпольные сделки, контракты с магическими и магловскими партнёрами. С деньгами пришли новые псевдонимы, новые личности, новые возможности. Теперь мы могли исчезнуть в любой момент. Сменить имя, страну, жизнь — и никто бы нас не нашёл. Но Ариэль… Её манили чащи, что были старше империй, места, где снег падал тише, чем дыхание, и где можно было исчезнуть. Она тянулась к местности на восток, где было трудно встретить людей, а окружающие люди отличались от нас. Туда, к холодным лесам, одиноким горам, молчаливому величию. Она говорила, что этот край впитал в себя магию, древнюю, первозданную, неподвластную ни времени, ни людям. Я всегда хотел поехать с ней. Но она останавливала меня. — Мне нужно уединение, Эдвард. Мы и так слишком много времени вместе. Я соглашался. Но издалека всегда следил за ней, убеждаясь, что ей ничего не угрожает. Годы шли. Прошло семьдесят лет, прежде чем мы наткнулись на него. Мальчишка. Худой, оборванный, с белокурыми вихрами, превратившимися в подобие вороньего гнезда. Грязный. Уставший. Чужой. Но его глаза… Пронзительные. Холодные. Глаза старика в теле ребёнка. Я прошёл бы мимо. Но Ариэль остановилась. — Мы должны взять его с собой. Я удивился. — Почему именно он? Она улыбнулась. Загадочно. Грустно. — Он напоминает мне её. Она не сказала имени. Но мне и не нужно было. Мы никогда не говорили о Кассандре. Каждый жил со своей болью в тишине. Отец был против. — Ты не знаешь, кто он, Ариэль. Ты не знаешь, что принесёт этот ребёнок! Но она его уговорила. — Я сама позабочусь о нём. И она позаботилась. Мальчик прикипел к ней. Называл её старшей сестрой. А потом, однажды, он назвался Эдмундом. И основал род Каллен. Я смеялся тогда впервые от чистого сердца. Громко. Искренне. — Ты хочешь быть нашим защитником? Нашим щитом? — спросил я, хохоча. Но он был серьёзен. — Я буду. И он был. А потом пришли последние минуты его жизни. Я сидел рядом, держа его за руку, наблюдая, как меркнет свет в его глазах. Глазах, что за всю жизнь стали слишком мудрыми. Он посмотрел прямо в меня. — Я сдержал слово, Эдвард. Я сжал челюсти. — Теперь твоя очередь. Он вдохнул. Последний раз. — Не оставляй мой род. — Он улыбнулся. — А они не оставят тебя. И с этими словами он ушёл. Я сдержал обещание. Год за годом. Век за веком. Я передавал истину Эдмунда его наследникам. Обучал их. Защищал их. Я видел, как росли новые поколения. Как один за другим приходили новые дети, юноши, воины, лидеры. Так я познакомился с Карлайлом Калленом. Карлайл был диким ребёнком. Осторожным. Недоверчивым. Дерзким. Но озорным. И с ним пришла его дочь — Магдалена. Бедная Магдалена. Я любил её, как дочь. Как же я жалею, что не смог её спасти. Но мы научились отпускать. Мы делали это около трехста лет. Отпускали. Теряли. Провожали за грань тех, кого любили. А потом появился Джаспер. Его сын, наш новый названный ребенок. Ариэль… Я видел, как с каждым годом она отпускала очередного ребёнка, очередного наследника. Я видел, как с каждым разом её глаза тускнели. Как она улыбалась тем, кого любила, а потом провожала их навсегда. Я видел, как она страдала. Как она разбивалась о правду, которую уже не могла изменить. Она не могла иметь собственного ребёнка. Нашего ребёнка. И тогда отец… Он решился на крайний шаг. Он решил дать нам возможность родить. Ребёнок появился здоровым. Её глаза сияли, как два изумруда. Я помню, как впервые взял её в руки. Она сжала мой палец крошечными пальчиками с такой силой, с такой уверенностью, что я не выдержал. Я плакал. Плакал, как ребёнок. Как человек, который всю жизнь шёл сквозь тьму и вдруг увидел перед собой свет. Ариэль… Ариэль тоже плакала. Но это были слёзы счастья. Каждый день. Каждую минуту. Она повторяла только одно слово: — Спасибо… Сначала — отцу. Потом — дочери. Потом — мне. Год. Год она держала нашу дочь на руках и плакала. Она плакала так сильно, что её потемневшие за годы глаза начали светлеть. Тьма не ушла полностью. Она всё ещё оставалась отголосками в её взгляде, пряталась в глубинах её зрачков, как ночное небо, в котором наконец появился рассвет. Но свет… Свет вернулся. Этот ребёнок был благословением. Не только для нас. Для всего, что мы пережили. Я не спрашивал Ариэль о выборе имени. Не сразу. Когда она впервые прошептала это слово, нежно, осторожно, как будто боялась разрушить сам звук, я просто кивнул. Тогда мне было всё равно, как звать нашу дочь. Главное — что она жива. Что она здесь, с нами. Что этот мир не забрал её так же, как забрал всех остальных. Но время шло, и я видел: имя значило для Ариэль больше, чем просто звук. Оно было важным. Святым. Християна. Я слышал, как она повторяла это имя, почти с благоговением, словно древнюю молитву. Как шептала его, когда укладывала дочь спать, когда касалась её маленьких пальцев, гладя по руке, словно боялась, что однажды это тепло исчезнет. Однажды, когда за окном бушевал дождь, я спросил её. — Почему именно это имя? Она долго молчала. Просто смотрела в огонь, наблюдала, как пламя играет на стенах. А потом заговорила. Ариэль всегда верила в магию. Но после смерти Кассандры что-то в ней сломалось. Она начала искать ответы там, где раньше даже не думала искать. Когда мы скрывались среди маглов, она подалась в церкви. В места, где магия не имела власти, где люди искали спасение в вере, в чём-то большем, чем они сами. Она не молилась, не исповедовалась, но слушала. Видела, как вера давала надежду. Видела, как рассказывали о том, кто когда-то принял свою судьбу, не сопротивляясь, — о том, кто умер ради других. И она вспомнила. Кассандра. Её племянница. Её сестра. Девочка, которая никогда не принадлежала этому миру. Девочка, которая отдала себя в руки судьбы, не прося пощады, не дрогнув, не отступив. Которая простила своего палача. — Она умерла, как мученица, — тихо сказала Ариэль. — Она знала, что должна была жить. Но она выбрала смерть, чтобы спасти нас. Чтобы спасти всех. Я видел, как её пальцы дрожали, как её глаза наполнились болью. — Маглы верят в спасение через жертву. В то, что иногда один должен пострадать, чтобы дать жизнь другим. Ты знаешь, кого они чтят? Я знал. — Христа, — ответил я. Она кивнула. — Кассандра стала такой же жертвой для нас. Для магии. Для этого мира. Её кровь на алтаре прокляла Морвеуса, но она сама… она простила его. Так же, как Христос простил своих убийц. Я не знал, что сказать. — Я назвала нашу дочь Християной, — продолжила она, — потому что хочу верить, что её судьба будет иной. Что эта жертва не была напрасной. Она посмотрела на меня. — Я хочу верить, что наша дочь будет светом, а не тенью. Что её имя напомнит ей, кем была её тётя. Я не ответил. Потому что в тот момент я понял: для Ариэль это имя — не просто память. Это искупление. Для неё самой. Для меня. Для нас обоих. Потому что сколько бы мы ни пытались убежать от прошлого, оно всё равно оставалось в нас. И, возможно, единственное, что мы могли сделать — это передать его дальше. Не как боль. А как надежду. А отец просто боготворил её, без разницы как ее назвали и просто принял ее. Но магия дала ему десять лет. И он не смог прожить их все.

***

На втором году жизни нашей дочери произошло нечто, что заставило нас замереть от ужаса. Это был магический выброс. Но не просто всплеск детской магии, не невинная игра энергий, не резкий порыв, который мог бы разлететься по комнате и затихнуть. Нет. Мы узнали эту магию сразу. Она была её. Магия Кассандры. Отец… Я никогда не видел его таким. Его лицо исказилось — в страхе, в шоке, в неверии. Будто в его глазах поселился сам ужас. Он медленно опустился на колени перед колыбелью. Схватил нашу дочь, прижал её к груди. И заплакал. Но беззвучно, как будто слёзы были его последним заклинанием. Только губы шевелились в безмолвной мольбе. — Прошу… Прошу… Пусть она не унаследует эту участь… А потом он посмотрел на меня. В его глазах отражались боль. Страх. Безысходность. — Эдвард… Я не мог отвести взгляда. — Не позволяй этому случиться, — его руки дрожали. — Пусть тьма никогда не поглотит тебя, Эдвард. Я стиснул зубы, подавляя дрожь в пальцах. — Этот ребёнок… — он провёл кончиками пальцев по её маленькой щеке. — Этот свет… Закрыл глаза. — Свет в этой бесконечной тьме… Я хотел что-то сказать. Хотел пообещать. Но он не дал мне времени. — Эдвард, прошу тебя… Это были его последние слова. Той ночью он лёг спать и не проснулся. Его сердце не выдержало. Не вынесло ни боли, ни страха. Не вынесло правды. Его любимая внучка могла повторить судьбу Кассандры. Мы не могли оставить это без ответа. Мы начали искать. Правду. Ответы. Хоть что-то, что осталось от рода Корварисов. Но будто сама магическая коалиция решила стереть его с лица земли. Ничего. Лишь легенды. Лишь шёпот в старых книгах. Мы знали, что за нами охотились первые тридцать лет. А потом — тишина. Зловещая. Мёртвая. Будто они просто исчезли. Будто испарились вместе с прошлым. Но мы знали, где искать ответы. Мы знали, куда идти. Просто боялись. Боялись вернуться. В замок Короны Теней. В проклятое место. Но время не ждало. Годы шли. Её сила росла. С каждым днём ощущение становилось сильнее — магия внутри неё не просто жила, она искала выход. Когда ей исполнилось четыре года, мы поняли: ждать больше нельзя. Если ничего не сделать, она сгорит под тяжестью собственной силы. Так мы приняли решение. Древний ритуал. Ритуал разделения. Мы надеялись, что он стабилизирует её магию, забрав часть силы в нечто отдельное. В существо, которое стало бы её проводником. И вот он появился. Саркастичный Пег. Я называл его Пегасисом. Мне казалось это забавным. Ведь на гербе рода Корварис всегда была белоснежная лошадь с золотой гривой и крыльями. Символ чистоты. Символ невинности. Какое горькое издевательство. Будто сам злой рок насмехался над нами, когда из чистого света возникло это существо. Этот Пегас. Символ моего проклятого рода. Я помню крик Ариэль. Она боялась подойти. Он выглядел светлым. Таким, каким должен был быть символ Корварисов. Но самое странное было другое. Он подошёл к Тии сам. К моей дочери. Взмахнул крыльями. Взлетел. И лёг рядом с ней. Она спала, свернувшись калачиком на алтаре. А он просто смотрел на неё. А потом посмотрел на меня. Его глаза были голубыми. Глубокими. Мудрыми. Не глазами существа, рождённого только что. А потом он заговорил. — Я приму эту участь, — его голос был ровным, спокойным. — Я буду её проводником. Я не мог отвести взгляд. — Я буду её защитником. Внутри меня что-то дрожало. — С радостью делясь всем, что потребуется. И он делился. Он знал… многое. Иногда мне казалось, что в нём есть что-то от Кассандры. Та же глубина в глазах. Тот же взгляд, полный понимания. Как будто он знал больше, чем показывал. Но рядом с Тией… Рядом с ней он был другим. Весёлым. Игривым. Беззаботным, словно ребёнок. Таким же, как и она. Смешно. Я смотрел на них — мою дочь и её проводника. Смотрел, как они резвятся, смеются, как Пег, этот странный, загадочный Пегас, учил её видеть мир. Не только через магию. Но и через чудо. И думал. Что бы сказала Кассандра, увидев это? Что бы она сделала, увидев этот свет, который мы так долго искали в темноте?

***

Я уже сбился со счёта, сколько лет веду этот дневник. Наверное, он видел столько же, сколько и я. Страницы ветшают, чернила блекнут, и, со временем, мне пришлось превратить его в артефакт, который помнит. Помнит нашу историю. Историю проклятой жизни. Историю проклятого рода. Мы больше не встречали наших дальних родственников. Никого. Как будто сам мир стёр род Корварисов с лица земли. Как будто магия решила, что достаточно. Остались только мы. Я. Ариэль. Отец… Но его уже нет. И хотя мы провели столетия бок о бок, я всё равно чувствую, как внутри пусто. Он всегда останется моим отцом. И вот сейчас, когда рядом с Ариэль, в тепле и покое, спит наша дочь, я хочу верить. Хочу верить, что её будущее будет светлым. Что тьма не коснётся её. Что всё зло этого мира пройдёт мимо. Что я сделаю всё, чтобы уберечь её от этого. Наш дом стал убежищем. Поместье, где мы поселились 150 лет назад, защищено древней магией. Под его фундаментом лежит великий магический камень, который мы используем, чтобы забирать избыток силы Тии. Мы не позволим ей пройти через тот ужас, что пришлось пережить Кассандре. Она заслуживает детского счастья. И у неё оно есть. Мы есть друг друга. Мария. Маргарет. Джаспер. Карлайл. Я. Ариэль. Пег и она наш лучик света. Мы живём в своём мире. Мире, куда посторонним нет входа. Я и Карлайл — щиты этого мира. Мы защищаем его от всего, что может разрушить его. Джаспер, его сын, растёт рядом с Тией. Я вижу, как он смотрит на неё. Точно так же, как я когда-то смотрел на Кассандру. Он обожает её. Я надеюсь, он будет её опорой, её защитником. Я учу его всему, что знаю. Но времени всегда мало. Она растёт так быстро. Я даже не успеваю осознать, как проходят годы. А потом пришло письмо. Хогвартс. Тии только что исполнилось 11. Мы с Ариэль переглядывались тогда. Мы не ожидали этого. Всю жизнь мы прятали её, защищали её, держали её в безопасности. Но мы не можем вечно жить в изоляции. Мы пытались найти способ усмирить её силу, но лучшего варианта, чем выкачивать избыток в магический камень, так и не нашли. А потом я наткнулся на древние манускрипты. Они говорили о Хогвартсе. О магическом фоне школы. Он сливается с энергией магов, помогая им лучше чувствовать свою силу, контролировать её. Я поехал туда. Познакомился с директором. Странный человек. Умный. Хитрый. Тот, кто никогда не упустит своего. Но он надёжен. Он держит Хогвартс под своей властью уже многие годы. Я доверился ему. Провёл ритуалы, изучил магию окрестностей. И понял. Помимо нашего поместья, Тие будет комфортно только здесь. Она должна идти в Хогвартс. Но прежде… Корона. Она звала её. Мы это чувствовали. Мы запечатывали эти воспоминания в её разуме. Но наследие пробивалось. Она говорила странные вещи. И мы пугались. Пег только качал головой. — Я не могу это контролировать. Она всегда будет вырываться наружу. Как бы вы ни прятали правду, она найдёт путь. Она найдёт своего наследника. И вот теперь я пишу эти строки. Прошло несколько месяцев после моего разговора с директором. И мы с Ариэль решили вернуться в замок. Во владения Короны Теней. Ариэль снился сон.Кассандра звала её туда. Кассандра. Я не поверил. Но Ариэль настаивала. — Я должна вернуться. Я должна увидеть его. Кассандра зовёт. Я пытался отговорить её. Но её глаза были полны решимости. И теперь я торопливо пишу эти записи. На всякий случай. Я давно научился быть готовым ко всему. Если что-то случится… Если мы не вернёмся… Этот дневник останется. Может быть, моя дочь никогда не прочтёт его. Может быть, в старости я буду сам перечитывать эти страницы, вспоминая свои безумные страхи. Но я надеюсь. Надеюсь, что эта вылазка в прошлое даст нам ответы на наше будущее.