В тени чар и времени

Ровно год. Год, как Северус Снейп присягнул Истине. По крайней мере, он так думал вначале. Думал, что получит могущество, тайные знания, силу, перед которой склонятся враги. Он жаждал власти над собой и миром. Но что он получил взамен? Разломанные кости. Шрамы, столь глубокие, что казалось, они пропитали саму его суть. Пустоту, что разъедала изнутри. Боль, что стала вечной спутницей. Отчаяние, что сжимало горло ледяными пальцами. Он сбился со счёта. Сколько крови он пролил? Сколько раз едва не лишился жизни? Сколько ночей провёл, сжимая зубы, лишь бы не закричать от боли — физической, душевной? И всё же за этот год он обрёл ещё кое-что. Ещё одно безумие. Раньше, в его жизни был единственный свет. Лили. Лили, чей смех звучал музыкой. Лили, чья рука однажды вытащила его из бездны. Лили, которая теперь жила с Поттером. Их дом. Их работа. Их счастье. Снейп знал об этом. Знал и пытался вырвать её образ из своих мыслей. Год назад он ещё вспоминал её. Год назад он ещё лелеял боль от её утраты. Теперь же его мысли были заняты другой. Нет. Не женщиной. Не человеком. Миражом. Он не знал, откуда это началось. Первое видение было слабым, зыбким, словно отблеск пламени на стене. Он думал, что просто устал. Недосып. Выхолощенные зелья. Стресс. Но Мираж не исчез. Иногда он видел его краем глаза. Иногда чувствовал его присутствие за спиной, но стоило обернуться — пустота. А иногда Мираж был рядом. Реальный, осязаемый. Северус тянулся к нему, дрожащими пальцами касался бледной кожи, но… пустота. Иногда Мираж позволял коснуться себя. Иногда проходил сквозь него, оставляя после себя нестерпимый холод. Иногда Северус кричал: «Уходи!» Иногда шептал: «Останься…» Он знал, что это невозможно. Знал, что это безумие. Но как быть, если безумие — единственное, что с ним осталось? Иногда он думал, что это проклятье. Иногда — что игра магии, насмешка самой судьбы. А иногда ему казалось, что Мираж смеётся. Сначала были глаза. Глубокие, зелёные, как омут, в который он падал каждую ночь. Они являлись ему во снах — не как напоминание о прошлом, не как предупреждение, а как нечто большее. Они не осуждали. Они не упрекали. Они звали. Сначала были сны. В них он чувствовал тепло её кожи, мягкость её губ, запах её волос, нежный и дурманящий, сводящий с ума. В этих снах не было вины, не было страха, не было проклятого клейма, жгущего предплечье. Только она. Только её голос, тихий, зовущий. Только её дыхание, горячее и прерывистое. Только её тело, податливое, жаждущее. Он засыпал с надеждой, просыпался с тоской. Каждое утро он испытывал непреодолимую жажду. Неутолимую. Он пробовал залить её алкоголем, пробовал заглушить её чужими руками, чужими губами, чужими телами. Бесполезно. Никто не мог сравниться с образом, который запечатлелся в его разуме. Он жаждал её. Жаждал так, что его нутро полыхало, разрывалось от этого желания. Он хотел её рядом, хотел впиться в её губы, ощущать её под собой, засыпать, сжимая её в своих объятиях. Господи, как он мечтал. И вот, однажды, она пришла. Не печальная, не грустная, не осуждающая. Она не произнесла ни слова о том, что его поступки губят её. Не говорила, что они падут, что он потерян. Она просто явилась. С улыбкой — мягкой, ленивой, манящей. Она подошла, протянула руку, накрыла его ладонь своей. И он задохнулся. Она поцеловала его. Тихо. Медленно. С жаром, от которого дрожь пробежала по его телу. Мир рухнул. Остался только этот момент. Когда её руки скользили по его коже, когда её губы разгорались в ответ, когда её голос дрожал под его прикосновениями — он не знал ничего, кроме неё. Он бы поклялся Мерлином, что готов был остаться в этом мгновении навсегда. И когда она стонала под ним, он был готов раз за разом доводить её до безумия, снова и снова вырывать у неё его имя. Сделать так, чтобы этот момент длился вечно. *** Сначала для него в реале она была лишь видением. Редкие проблески на грани восприятия, когда он устал, когда ночь была слишком темной, когда утомленный разум подкидывал ему фантомы. Она мелькала в периферии зрения — смутный силуэт, легкое движение, едва уловимое колебание воздуха. Он не видел её лица, не видел глаз. Только ощущал её присутствие, тень на границе сознания, шёпот, которого не было. Но потом пришли глаза. Яркие, зелёные, живые. Они вспыхивали во мраке, как два изумруда, пробивающиеся сквозь тьму. Сначала — редкие вспышки, мимолетные, как сон, который ускользает при пробуждении. Потом — настойчивее. Дольше. Она смелела. Теперь она не просто смотрела издалека. Она приближалась. Сначала — касания, легкие, призрачные. Его взгляд не успевал уловить её, но он чувствовал: что-то рядом, что-то невидимое движется в воздухе, шагает по земле, идёт за ним. И в то же время — перед ним. Он не видел лица. Никогда. Но видел движения её рук. Кисти — изящные, грациозные, будто созданные для того, чтобы касаться. Он видел, как босые ступни оставляют невидимые следы на земле, куда он ступал. Он смотрел на её волосы — сотканные из света. Он не мог сказать, какого они были оттенка. В темноте — глубокие, почти чёрные, будто вобравшие в себя все тени. Но стоило появиться солнцу — и они вспыхивали, переливались золотом, белизной, медью. Они менялись. Словно её сущность подстраивалась под этот мир, словно она сама не была чем-то постоянным. Но одно он знал наверняка. Её волосы были из света. Её наряд никогда не менялся. Простое белоснежное платье, длинное, спускающееся до самого пола, легкое, будто сшитое не из ткани, а из лунного света. Оно подчёркивало её невесомость, её нереальность. Оно было частью её, как сама тьма была частью него. За пределами сна он никогда не видел её без этого платья. В его снах он снимал его с неё. В реальности же — никогда. Она была его наваждением. Его благословением. Его бесконечным соблазном. Когда-то, в один из вечеров, он поймал себя на мысли, что сравнил её с женой Аида. Персефона. Богиня весны. Она, будто перешагнувшая из одного мира в другой, порождённая светом и тьмой одновременно. — Ты богиня, — сказал он ей однажды. — Ты ангел, — сказал он в другой раз. — Ты бес, — пробормотал в ярости, когда её присутствие сводило его с ума. Она лишь смеялась. — Ты не знаешь, кто я, Северус, — сказала она однажды. — Нет, — согласился он. Он не знал её имени. Не знал, откуда она пришла. Но знал одно — она Мираж. И она приняла это. Так они и существовали. Она — загадка, сотканная из света и тьмы. Он — пленник её наваждения. Он понял, что она начала наглеть, когда стала с ним пререкаться. Раньше Мираж была тенью, лёгким дыханием в ночи, призраком, что касался его снов. Теперь же она говорила. Много. Подолгу. С вызовом, с дерзостью, с тем лукавым блеском в глазах, от которого его нутро сводило судорогой. Она не просто наблюдала за ним — она вмешивалась. Она могла часами спорить, отбрасывая его доводы так легко, будто они были сухими листьями, сдуваемыми ветром. Она могла довести его до ярости своей насмешкой, могла вывести из себя, заставить рвануться к ней, сжать её запястье — но не сделать ничего дальше. Потому что Мираж была неуловима. Она не боялась его. Не уважала. Она знала, что он её не тронет. Он не сразу понял, когда именно граница между иллюзией и реальностью стёрлась окончательно. Не в тот вечер, когда они оказались в саду под лунным светом. Не тогда, когда её пальцы скользнули по его губам, а он затаил дыхание. Нет. Этот момент случился позже. Тогда, когда она была совершенно обыденной, почти земной. Когда она сидела в его кабинете, в лаборатории, рядом с ним, беспечно раскачивая ногой. Когда в помещение вошёл Регулус Блэк. Когда они обсуждали план спасения Христианы Брейдс. Имя, которое он не произносил вслух годами. Северус никогда не старался вспоминать о ней. Християна. Она была тем, что сковывало его по рукам и ногам. Тем, что давило на горло и не оставляло ни единого шанса вырваться, освободиться. Каждый раз, когда мысли возвращались к ней, в нём вспыхивала ярость — холодная, беспросветная, глухая. Как бы он хотел вернуться в прошлое. Как бы он хотел просто взять её за тонкую шею, сжать пальцы и заставить её исчезнуть из его жизни навсегда. Как он ненавидел саму мысль о том, что она каким-то образом могла связать его с собой. Но с годами он осознал — девочка тут ни при чём. Если бы у неё была цель удержать его, она бы нашла способ. Написала. Проявила себя. Сделала хоть что-то, чтобы снова затянуть его в свою паутину. Но нет. Християна не влияла на него, если не считать редкие моменты, когда ему магия напоминает, что он все еще с ней связан, когда девочка находить на грани. Она, как и он, была заложником обстоятельств. И теперь между ними существовало молчаливое соглашение: они не общаются. Он ушёл из Хогвартса. Она там осталась. Никто никому не пишет. Никто никого не трогает. Это устраивает их обоих. Он взрослый человек. У него есть жизнь, дела, Мираж, что преследует его по пятам и пререкается с ним, как будто она его равная. А Християна… Християна — ребёнок. А ему с детьми неинтересно. *** Северус даже не сразу понял, что именно его раздражало в той ситуации с Миражем. Не сам факт её присутствия — он привык к этому. Не её голос — пусть и звучащий всё наглее, всё смелее. Нет. В тот момент его задело другое. Она касалась Регулуса. Тонкие пальцы скользили по его плечу, по руке, едва касались его волос — и Блэк ничего не замечал. Для него она не существовала. А она, в свою очередь, вела себя так, словно была вполне реальной. Но, может быть, не это злило его больше всего. Может быть, его злило её взгляд. Она смотрела на Регулуса так, как будто он смог дать ей всё, чего она хотела. Как будто он, Северус, теперь был лишь чем-то незначительным, чем-то, что не оправдало её ожиданий. А на него… На него она смотрела с разочарованием. Как будто он подвёл её. Как будто именно он должен был быть тем, кто… кто что? Он сам не знал. Но потом она заговорила. — Ты должен с ним работать, — её голос был ровным, почти мягким, но в нём слышалось непререкаемое требование. Он скривился, но согласился. Она кивнула, как будто это был очевидный ответ. Бред. Чистейший бред. Иногда мысли Миража были настолько далеки от его собственного восприятия мира, что он даже не мог понять — это просто её фантазии или в этих словах есть что-то важное. Но он не собирался разбираться. У него не было на это сил. В последнее время ему вообще ни на что не хватало сил. Он жил механически. Встал — пошёл. Умылся — ушёл. Приказали — сделал. Не приказали — ушёл. Равнодушие поселилось в нём задолго до того, как он это осознал. Равнодушие к мыслям. Равнодушие к чужим судьбам. Равнодушие к самой жизни. И всё же… Умереть он не мог. Может быть, он был трусом. А может быть, и нет. *** Северус сидел в гостиной, устало разглядывая очередные письма, которые ему прислали из Коалиции зельеваров. Бумаги, бесконечные бумаги. Он должен был ещё вчера получить свой значок, подтверждающий, что он официально вступил. Маленький кусочек металла, который не менял ровным счётом ничего. Он уже давно знал, что является мастером зельеварения, а их официальные признания не имели никакого значения. Но формальности есть формальности. Вот только что-то случилось. Опять. Они потеряли какие-то документы, опять. И теперь он, чертыхаясь, заполнял новые бланки, загибая углы, с раздражением царапая пером по пергаменту. Всё это было тягостной, бессмысленной рутиной, но что делать — таковы правила. Он вздохнул, провёл пальцами по вискам, отгоняя нарастающее раздражение. Сейчас он был один. Как и всегда. Хотя… С другой стороны, он давно привык к одиночеству. Оно стало его естественным состоянием, чем-то родным, не вызывающим ни боли, ни протеста. Он не страдал от отсутствия людей. Их общества он не искал, их внимания не жаждал. Ему хватало Миража. Она появлялась, когда хотела. Она говорила, когда ей этого хотелось. Она не нуждалась в нём, но была рядом, что-то шептала, что-то требовала, что-то от него ждала. Он поднял голову, посмотрел в угол комнаты, на тёмную тень, что едва заметно дрожала в свете камина. — Ты опять молчишь, — произнёс он негромко. Она не ответила. Просто наблюдала. — О чём мне с тобой говорить? — Её голос прозвучал с ленивой насмешкой, с лёгким, едва уловимым оттенком раздражённого равнодушия. Она сидела напротив, склонив голову набок, наблюдая за ним — слишком пристально, слишком внимательно. В этом взгляде не было покорности, не было ожидания, что он заговорит первым. Мираж не была тем, кто ждал. Северус это знал. Он знал и то, что она — женщина. Ни бесплотное привидение, ни игра воображения, ни фантом без формы. Она была реальной. Он не мог объяснить, как, но чувствовал это всем своим существом. Она капризничала. Она спорила. Она могла вывести его из себя одной интонацией, одной лёгкой усмешкой, взглядом, которым будто прожигала его насквозь, будто изучала. В ней было слишком много огня, слишком много темперамента, слишком много… жизни. Именно поэтому он никогда не называл её проклятием. В мыслях — да. В сердцах, в моменты бессильной ярости, когда хотелось бросить в стену первое, что попалось под руку. Но вслух? Нет. Он слишком к ней привык. Слишком сильно ей дорожил. Возможно, даже больше, чем мог себе признаться. Что, если однажды она исчезнет? Что, если он останется совсем один? Мысль, которая пронзила его будто ножом. Но он не подал вида. Не дрогнул. Просто пожал плечами и равнодушно произнёс: — Ну, если не хочешь — не надо. Я сейчас занят. Он вновь склонился над бумагами, продолжая расчерчивать строки чернильными каракулями, ставя подписи, перечёркивая ошибки. Обыденная рутина. Очередные бессмысленные бланки. Очередной бесконечный день. Но потом она задала вопрос. Простой. Неожиданный. — А ты кого-то любишь? Перо застыло над бумагой. Капля чернил медленно стекала вниз, оставляя за собой размытую тень на пергаменте. Он не знал, как реагировать. Не знал, что ответить. Любил ли он кого-то? Когда-то — возможно. Мать? Да. Настоящюю, чистую любовь, какой ребёнок может любить того, кто заботился о нём, кто согревал в холодные ночи, кто защищал. Отец? Нет. Или, может быть, в какой-то извечной, глубоко запрятанной форме… если это вообще можно назвать любовью. Наверное, так же, как можно привязаться к вещи. К чему-то ненужному, но всё же знакомому. Хотя, если быть честным, даже сломанная вещь была полезнее, чем его отец. Любовь. Он смотрел в одну точку, не отвечая. Он любил. Может, даже сейчас. Но не хотел в этом признаваться. Лили. Воспоминание вспыхнуло ярко, больно. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, смех, в котором звучало солнце. Но за этим образом всегда следовал гнев. Смесь боли, ярости, безысходности. Гнев не на себя. На неё. На её счастье. На то, что она не с ним, а с Поттером. Он стиснул зубы, подавляя комок в горле. — Что за глупые вопросы? — холодно бросил он. — Не спрашивай. Но Мираж не отступала. Её голос снова прозвучал в воздухе. — Ты кого-то любишь? — Никого. — Ты кого-то любишь? — Никого. — Ты кого-то любишь? — Никого. Первый раз. Второй. Третий… На пятый он вскинулся, резко обернувшись к ней. — Почему ты всё время это спрашиваешь?! Тебе что, больше поговорить не о чем?! Она не испугалась его тона. Не отступила. Она просто смотрела. Молча. Печально. И шагнула ближе. Тени от камина скользнули по её лицу, по линии скул, по мягкому изгибу губ. Она подошла к столу. Протянула руку, но так и не дотронулась до него. — Мне хотелось бы услышать своё имя в твоих устах. Он замер. Мир вокруг словно исчез. Остались только они. Остались только её слова. Имя. Имя, которого он не знал. Имя, которое не решался бы произнести. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Грудь сдавило так, будто из неё вырвали воздух. Он не ожидал этого. Она стояла перед ним, молча. Слишком близко. Слишком реально. Её тень скользила по столу, длинное белое платье ниспадало мягкими складками, а взгляд — этот пронзительный, цепляющийся за что-то в его душе — не отпускал. «Мне хотелось бы услышать своё имя в твоих устах.» Слова ещё звенели в воздухе. Северус сглотнул, чувствуя, как в груди поднимается нечто тяжёлое, удушающее. Он заставил себя не отводить взгляд, хотя вся его сущность требовала разорвать этот момент. Он не мог ответить ей прямо. Не мог. Как только он назовёт её, она перестанет быть просто Миражем. Она станет… кем-то. Станет настоящей. А этого он боялся. Но он не собирался признаваться в этом. — Но ты даже не говоришь мне своего настоящего имени, — наконец произнёс он, голос был низким, чуть хриплым. — Как я могу его сказать? Она молча смотрела на него несколько секунд. А потом грустно улыбнулась. — Ты не готов. Он нахмурился. — Что? — Ты не готов узнать моё имя, Северус, — она качнула головой, чуть склонив её набок. — Не сейчас. Он почувствовал, как раздражение пробежало по его нервам, как электрический разряд. «Не готов?» Она снова говорит загадками. Она всегда говорит так, будто всё знает лучше его, будто ведёт какую-то игру, правил которой он не понимает. — Как же удобно, — холодно бросил он, откидываясь на спинку кресла. — Загадочные слова, полунамёки. Очередная головоломка, в которой мне даже не дали возможности разобраться. Она слегка склонилась вперёд, её длинные волосы перелились мягким светом. — А ты бы хотел разобраться? Он открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, но вовремя осёкся. Он не знал. Одна часть его требовала разорвать её тайну, вскрыть её, узнать всё, что она скрывает. А другая… Другая боялась. Если он узнает, это что-то изменит. А перемен он ненавидел больше всего. — Ты пытаешься загнать меня в ловушку? — он сузил глаза. Она рассмеялась. Тихо, почти ласково. — Если бы я хотела тебя загнать в ловушку, Северус, ты бы даже не понял, когда в неё попал. Его зубы стиснулись. Она снова играет с ним. Снова проверяет его границы. Он резко встал, убирая бумаги в сторону. — Достаточно, — сказал он. — У меня есть дела поважнее, чем разговоры о чём-то, чего даже не существует. — О, ты действительно думаешь, что я не существую? — в её голосе было что-то странное. Северус на мгновение замер. Чувство, будто она видит его насквозь, снова охватило его. И это раздражало. — Я думаю, что ты — плод моего воображения, — ответил он, прищурившись. — И это облегчает тебе жизнь? Он снова замер. Этот вопрос… Он не знал, как на него ответить. — Это не имеет значения, — резко бросил он, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Разговор окончен. Но она не двинулась с места. Она продолжала смотреть на него. А потом, медленно, очень медленно, наклонилась ближе, так, что он мог чувствовать её дыхание. — Ты можешь отрицать меня сколько угодно, Северус, — шепнула она, — но однажды ты назовёшь моё имя. И прежде чем он успел ответить, прежде чем смог придумать, что сказать, она исчезла. Остался только воздух, пропитанный её присутствием. Только пустота. *** Северус с трудом закончил заполнять бумаги. Почерк его к концу стал резким, резаным, чернила местами размазались, будто выдавливались из пера с раздражением. Он бросил перо на стол, накрыл ладонью глаза, медленно выдохнул. Но мысли всё ещё не отпускали. Он неосознанно снова взглянул в угол комнаты. В тот самый, откуда она появилась. Там было пусто. Скользящие по стене отблески камина не создавали привычной тени, не намекали на её присутствие. Ни легкого движения воздуха, ни шороха ткани, ни намёка на то, что Мираж здесь. Она ушла. И это раздражало. Он пытался заставить себя не думать об этом. Они часто расставались на какое-то время. Она приходила, когда хотела. Исчезала, когда считала нужным. Она всегда возвращалась. Но сейчас… Сейчас что-то было иначе. Он ждал. Сидел в кресле, потом поднялся, прошёлся по комнате, вышел в коридор, вернулся. Остановился у окна. Лунный свет скользил по полу, превращая пространство в серебряные тени. Она должна была появиться. Как всегда. Но не появилась. Время тянулось мучительно. Поздний вечер. Тишина. И никакого Миража. Северус сжал пальцы в кулаки. Что это за игры? Он снова взглянул в угол, где она всегда появлялась. Но там была только пустота. *** Она так и не явилась. Северус, измотанный, наконец-то направился ко сну. Он уже расстёгивал пуговицы рубашки, позволял одежде соскользнуть с плеч, но в последний момент снова оглянулся. Будто она могла внезапно появиться. Будто её отсутствие — это просто её очередная игра. Но нет. Комната была пуста. Она исчезла на сегодня. Скаталась в небытие, растворилась в воздухе, как будто её никогда не существовало. Он нахмурился. Что он сказал? Что могло её так задеть? Она всегда была упряма, могла спорить, могла вывести его из себя — но уходила редко. Северус рухнул в постель, провёл рукой по лицу, выдавливая из себя очередной раздражённый вздох. Если она не хочет появляться — пусть. Он не будет о ней думать. Не будет. Но мысли не оставляли его даже тогда, когда сон подкрался к нему слишком быстро. Сначала — беспокойный полумрак. А потом — голос. Он не знал, как это началось. Не осознавал момент, когда сон превратился в касания, в дыхание, в тепло кожи под его губами. Она была под ним. Её шею покрывали его поцелуи, её кожа была знакомой, как будто она принадлежала только ему. Как будто это было естественным. Как будто он имел право делать с ней всё, что пожелает. Она позволяла. Молча. Без сопротивления. Без слов. Он наблюдал за ней, как хищник, смакуя каждую дрожь, каждый срывистый вдох, каждый стон, что срывался с её губ. Его зубы грубо сомкнулись на чувствительном соске, вытягивая из неё хриплый стон, когда она дёрнулась, выгибаясь ему навстречу, требовательно, жадно. Её пальцы метались по его телу — то цеплялись за простыни, сжимая ткань в кулаках, то хватались за его плечи, то впивались в волосы, дёргая, заставляя его подавить низкий рык. Он чувствовал, как она под ним извивается, горячая, скользкая, трепещущая, требовательная. — Теряешь терпение? — его голос прозвучал хрипло, издевательски. Она не ответила словами — только выгнулась сильнее, бедрами прижимаясь к нему, требовательно, нагло. — Грязная девчонка, — усмехнулся он, наклоняясь ближе, позволяя горячему дыханию опалить её чувствительную кожу. Его рука скользнула вниз, пальцы грубо сжали её бедро, заставляя её дёрнуться, задыхаясь. — Только и умеешь, что извиваться подо мной… Её ногти царапнули его спину, оставляя тонкие, пылающие следы. Он чувствовал, как её тело дрожит, как она разрывается между покорностью и жадностью, между гневом и желанием, между ненавистью и полным, бесстыдным подчинением. И он намеревался растянуть этот момент. Сделать так, чтобы она потеряла голову. Он ощущал её под собой, чувствовал, как её дыхание становится всё более рваным, как её тело дрожит под его руками, как она борется между подчинением и стремлением захватить контроль. Но контроль был у него. Его губы прошлись по её коже, оставляя огненные дорожки там, где язык касался чувствительных мест. Она содрогнулась, задыхаясь, цепляясь за его плечи, царапая кожу, будто требуя больше. Он усмехнулся, чувствуя её нетерпение. — Так ненасытна, — пробормотал он, слегка прикусывая её нижнюю губу, прежде чем отстраниться, глядя на неё сверху вниз. Она открыла глаза — затуманенные, влажные, дерзкие. Её грудь вздымалась в прерывистых вдохах, бёдра дрожали, едва заметно сжимаясь вокруг него, словно пытаясь захватить, удержать, не отпустить. — Скажи, что хочешь этого, — его голос прозвучал низко, с оттенком угрозы. Она прикусила губу, не желая поддаваться. Но её тело говорило за неё — горячее, податливое, уже полностью в его власти. Он склонился ближе, его губы прошептали у её уха: — Говори. Её руки с силой вцепились в его спину, ногти оставили глубокие царапины, и она сорвалась: — Возьми меня. В тот же миг он впился в её губы, жёстко, жадно, без остатка, погружая её в ту бездну, где не было места ни стыду, ни контролю, ни границам. Он поднял голову, задержав взгляд на её лице. Зелёные глаза смотрели на него так, будто проваливались в самую его суть, будто разрывали его изнутри. Они горели — нет, пылали, полными желания, дерзости и какого-то едва уловимого вызова. Какого цвета ещё могли быть её глаза? Зелёные. Как омут, в который он уже не просто смотрел — тонул. Свет от камина отбрасывал золотые блики в этих глубинах, делая их ещё ярче, ещё манящими, ещё более невыносимыми. Она тяжело дышала, приоткрыв губы, а он поймал себя на мысли, что не может отвести взгляда. Она слишком реальна. Слишком настоящая под ним. Её тело под ним, тёплое, дрожащее, наполненное предвкушением, её пальцы, всё ещё сжимающие его волосы, её грудь, вздымающаяся в лихорадочном ритме… Всё это делало её живой. Он провёл пальцами по её щеке, задержался у подбородка, большим пальцем медленно очертил нижнюю губу. Она дрогнула. Не от страха. От ожидания. — У тебя глаза, как у демона, — прошептал он, едва касаясь губами её кожи. Она усмехнулась, в этих зелёных глазах мелькнула тень насмешки. — А ты ведь их боишься, да? Он склонился ниже, провёл языком по её пульсирующей жилке на шее, почувствовал, как её дыхание сбилось. — Может быть. Он не знал. Знал только одно — в этот момент он не мог оторваться от неё. Эти глаза тянули его, держали в плену, разрушали последние грани между желанием и здравым смыслом. И он не был уверен, что хотел выбраться из этого плена. Северус склонился ниже, его горячее дыхание скользнуло по её коже, заставляя её вздрогнуть. Он не спешил — смакуя, изучая, запоминая каждую реакцию, каждый выдох, каждое подрагивание. Его губы сомкнулись вокруг соска, язык лениво обвёл его по кругу, и в тот же миг её тело откликнулось, пронзённое вспышкой острого удовольствия. Она задохнулась, её спина выгнулась, словно она сама не могла контролировать, как желание растекается по ней, доходя до самого центра. — Такая отзывчивая, — низко пробормотал он, голос звучал довольно и хищно, будто он знал, насколько сильно держит её в своих руках. Он не остановился. Переключился на вторую грудь, позволил языку погрузиться в тягучий, размеренный ритм, обводя плотный сосок, пока он не стал твёрдым, напряжённым, пока её тело не затрепетало в плену его касаний. Её пальцы прошлись по его плечам — изучая, чувствуя их форму, напряжение под кожей. Она дрожала. Она оживала под его губами. И Северус знал — она была его, вся, без остатка. Северус ощущал, как она дрожит под ним, как каждый его поцелуй оставляет на её теле ощутимый след. Он знал, что она чувствует, знал, как её тело отзывалось на малейшее движение его губ, языка, зубов. Это опьяняло. Он медленно прокладывал путь вниз, его губы оставляли лёгкие, жгучие поцелуи на её груди, затем на животе. Когда он прижался к её коже зубами, почувствовал, как она резко втянула воздух, её пальцы сжались в простынях. Чувствительная. Такая отзывчивая. — Северус… — её голос был тихим, но он услышал в нём нетерпение. О, милая, я знаю, что ты хочешь. Но именно поэтому он не спешил. Он позволил себе на мгновение остановиться, задержаться на её животе, ощутить, как мышцы под кожей дрожат от напряжения. Ему нравилось это чувство. Нравилось знать, что у него есть над ней власть, что он контролирует каждую волну удовольствия, пробегающую по её телу. — Тише, — его голос звучал твёрдо, почти грубо. — Не ты здесь главная. Она снова вздохнула, но на этот раз иначе — глубже, протяжнее. Как будто этот приказ завёл её ещё сильнее. Как будто её возбуждало подчинение. Он усмехнулся, прижимаясь губами к её бедру. — Тебе нравится, когда я командую тобой? Она резко отвернулась, будто не хотела отвечать, но Северус заметил, как её бёдра чуть сильнее раздвинулись. — Вот как… — он провёл ладонью по внутренней стороне её бедра, чувствуя, насколько она горяча. Её пальцы снова сжались в простынях. — Ты даже не пытаешься скрыть, насколько ты мокрая. Она резко вздохнула, и он понял — попал в точку. Она была вся его. Каждой дрожью, каждым прерывистым вдохом, каждым движением её тела. Но он ещё не закончил играть. Северус наблюдал. Не просто смотрел — наслаждался каждым мгновением, каждым вздохом, каждым всплеском эмоций, пробегающим по её лицу. Его пальцы лениво прошлись по её груди, обводя напряжённые соски, вызывая у неё трепетную дрожь. Он знал, как она реагирует, знал, как её тело подстраивается под его движения, но никогда не уставал от этих маленьких подтверждений его власти. Она была беззащитна перед ним. Её кожа, разгорячённая, уже не скрытая тканью, была полностью его. Он смаковал этот момент. Его губы двинулись ниже, оставляя на её животе влажные, тягучие поцелуи. Когда он прикусил её бедро, она резко втянула воздух, судорожно сжав простыни. Ещё не боль, но уже больше, чем просто ласка. Это было заявлением. Это моё. Он видел, как её пальцы судорожно сжались в простынях. Как её грудь рывком поднялась, когда она задержала дыхание, ожидая, что будет дальше. Она ждала. Она хотела. Северус знал, что держит её в плену этого момента. Он продолжил свой путь ниже, теперь уже умышленно дразня её, покусывая внутреннюю сторону бедра, лишь на секунду задерживаясь губами, чтобы оставить след от языка на той коже, которую только что терзали его зубы. Нежнее. Глубже. Дразняще. Она издала протяжный стон. Музыка. Он улыбнулся. — Тебе это нравится? — его голос был низким, тёмным, как шелк, натянутый на клинок. Её дыхание сбилось. — Да… Только да? Он склонился ниже. — А как насчёт этого? Он не ждал ответа. Просто прикусил её в самом чувствительном месте. Она резко вдохнула, её тело напряглось, но не от боли. Он почувствовал, как всё её тело моментально откликнулось — бедра дёрнулись навстречу, пальцы вцепились в простыни, грудь вздымалась в беспорядочном дыхании. Он чувствовал, как её тело потеряло контроль. Шок. Ожидание. Напряжение. Она не могла остановить эту реакцию. И он не собирался останавливаться. Северус наслаждался каждым мгновением, каждой волной наслаждения, пробегающей по её телу. Он знал, что держит её на грани. Её бедра сами потянулись к нему, руки сплелись в его волосах, ногти оцарапали его кожу. Она отдавалась ему полностью. — Да, ей это нравится, — его голос прозвучал глухо, с самодовольной уверенностью, прежде чем он окунулся в её вкус, позволив своему языку завладеть ей полностью. Она застонала громче, её тело вышло из-под контроля, бедра невольно подались вперёд, требовательно, беззащитно, без остатка отдаваясь в его власть. Ещё немного… ещё сильнее… Она дёрнула его за волосы, но он лишь глухо рассмеялся, самодовольно, с каким-то опасным удовлетворением. — Хорошая девочка, — его шёпот дрожал на её коже, заставляя её содрогнуться в новой волне желания. Она резко дёрнулась. — О, да… Она ненавидит, что это слово действует на неё так. Что её тело слушается его приказов. Что её дыхание ломается, когда он говорит это таким тоном. Но её бедра раздвигаются шире. Её тело выгибается навстречу. Сильная дрожь удовольствия разносится волной, проникая в самую глубину её существа. Она уже не принадлежит себе. Она подстраивается под его ритм, под его движения, под музыку, которую он играет на ней. Её тело подчинялось ему. Дрожь удовольствия волнами расходилась по её коже, заполняя всё пространство вокруг них. Она подстраивалась под его ритм, под его движения, под музыку, которую он играл на ней. А Северус наблюдает за ней. Наслаждается. Потому что она в его руках. Северус смотрит вниз, на неё, и внутри него вспыхивает что-то первобытное. Она красива в своей беспомощности, губы приоткрыты, веки дрожат, как будто она пытается бороться с тем, что её накрывает. Он рычит, его голос низкий, густой от удовольствия: — Посмотри на себя… хорошенькая и такая податливая. Проклятье, он мог бы кончить только от одного вида её дрожащего тела, от того, как её бёдра слегка приподнимаются, как будто просят о большем, как её пальцы сжимаются в простынях, словно она борется с желанием вцепиться в его волосы и прижать его сильнее. — Мерлин, мне нужно наградить тебя, — продолжает он, в голосе слышится предвкушение. Он опускает голову, его язык жадно скользит вверх и вниз по её центру, неторопливо, дразняще. Она отвечает ему искажённым, рваным звуком удовольствия, и это лишь подстёгивает его. Он изучает её, наблюдает за каждой реакцией, каждым вздрагиванием её бёдер, каждым судорожным вдохом, каждым напряжением мышц. Когда он ловко откидывает капюшон с её клитора и начинает водить по нему языком взад-вперёд, она стонет — долго, громко, забыв обо всём, кроме этого ощущения. Его губы кривятся в мрачной усмешке. — Тише, — тёмное предупреждение скользит по её коже, прежде чем он снова опускается к ней, теперь уже не сдерживаясь. Северус вводит палец внутрь, его движения точны, уверены. Она выгибается, её бедра подаются вперёд, требуя ещё, и он это замечает. — Такая нетерпеливая, — комментирует он хрипло, наслаждаясь тем, как она извивается под ним. Он добавляет ещё один палец, толкается глубже, скользит в ней с медленной, мучительной грацией, заставляя её ногти вонзаться в постель. — Да, вот так, — его голос становится ещё ниже, более жёстким, когда он чувствует, как её мышцы начинают сжиматься вокруг него. Он не остановится, пока не добьётся желаемого. — Кончи мне на лицо, — велит он, его дыхание горячей волной касается её чувствительной плоти. — А потом я возьму тебя. Его пальцы двигаются быстрее, язык не прекращает ласк, и он знает — ей уже некуда деться. — А после, — он делает последнее обещание, наблюдая, как её тело напрягается перед неизбежным, — я заставлю тебя кончить снова. Северус чувствует, как её тело подаётся вперёд, выгибаясь в отчаянной дуге, как её пальцы впиваются в его волосы, сжимая их, будто она не уверена, хочет ли притянуть его ближе или оттолкнуть. Она стонет — прерывисто, рвано, так, что у него сводит живот от напряжения. Бёдра дрожат, ягодицы сжимаются под его руками, пока она беспомощно теряется в его рте. Ему это нравится. Он ощущает каждый её спазм, каждую конвульсию, разрывающую её тело, когда она доходит до пика. Её ногти царапают его кожу головы, заставляя его тихо зарычать, но он не останавливается. Она извивается под ним, потеряв контроль, рассыпаясь на куски прямо у него под языком. Он чувствует, как её мышцы сжимаются вокруг его пальцев, судорожно принимая его внутри. Горячие волны удовольствия пробегают по ней, и он наслаждается каждым моментом. Её соски напряжённые, твёрдые, её тело содрогается в неосознанных движениях, каждая клетка её существа подчинилась ему. Её кожа покрывается тонким слоем пота, дыхание срывается с губ в прерывистых хрипах. Она умоляет его остановиться. Её голос дрожит, она корчится, пытаясь отстраниться, но он знает, что это ложное сопротивление. Северус медленно поднимается, его язык оставляет последнюю ласку на её чувствительной плоти, прежде чем он выпрямляется. Её глаза, всё ещё затуманенные оргазмом, широко раскрываются, когда она видит, как он расстёгивает брюки. Он наблюдает за её реакцией. Как её грудь всё ещё вздымается от тяжёлого дыхания, как её сердце, которое он буквально чувствовал под пальцами минуту назад, теперь бешено колотится в груди. Как её зрачки расширяются, взгляд цепляется за его руку, сжимающую его напряжённый член. Она дрожит. А он наслаждается каждым мгновением этого ожидания. — Не отводи глаз, — его голос низкий, густой, как растопленный мёд, но в нём есть сталь. Северус чувствует, как кровь пульсирует внизу живота, напряжение в теле достигло точки, где терпение стало невыносимой пыткой. Он сжимает себя в ладони, ощущая, насколько он твёрдый, горячий, переполненный жгучей потребностью, которая тлеет в нём с той самой секунды, как он уложил её под себя. Он замечает её взгляд. Как её губы приоткрываются в бессловесном восхищении, как зрачки расширяются, как дыхание становится тяжелее, чуть рванее. Он знает, что она думает. — Это выражение твоего лица — чертовски приятный комплимент, — его голос хриплый, низкий, наполненный удовлетворением. Он чувствует, как дрожит её живот, как она прикусывает губу, её бёдра инстинктивно двигаются, будто в предвкушении. Но он не торопится. Он устраивается между её раздвинутых бёдер, позволяя себе насладиться этим моментом. Её тело всё ещё содрогается после того, что он сделал с ней минуту назад, кожа горячая, влажная, её ноги слегка дрожат, но она не закрывается от него, не пытается уйти. Он проводит головкой по её губкам — медленно, методично, позволяя скользкому жару смачиваться её влагой. Она сдавленно всхлипывает, едва дыша, её бёдра непроизвольно двигаются навстречу, как будто её тело больше не принадлежит ей. — Такая нетерпеливая, — комментирует он, усмехаясь, продолжая мучительно медленный ритуал, наблюдая за тем, как она корчится под ним. Он давит чуть сильнее, ощущая, как её вход цепляется за него, манящее, горячее, и проклятие, он готов сдаться, готов потеряться в ней. Но он хочет услышать её. — Скажи мне, — его голос почти бархатный, но в нём есть угроза. — Ты хочешь меня? Она срывается на стоне, глаза закатываются. Он дразнит, немного отступает, смотрит, как она вздрагивает. — Я не услышал ответа, — медленно, обжигающе, он снова скользит головкой вверх-вниз. Он жаждет её, но ещё больше он жаждет услышать, как она сама его попросит. Потому что он ещё не закончил. Она судорожно втягивает воздух, её губы дрожат, но слова так и не слетают с них. Северус чувствует это — её борьбу, её желание, её отчаянное стремление сохранить контроль, который давно ускользнул из её рук. Он улыбается — хищно, лениво, уверенно. — Что, милая, слишком горда, чтобы попросить? — его голос глубокий, бархатный, с лёгкой насмешкой, которая только сильнее разжигает пламя в её груди. Она не отвечает. Её бёдра предательски вздрагивают, чуть подаваясь вперёд, будто её тело уже приняло решение за неё. — Хм, — он прижимает головку чуть плотнее, позволяя ей почувствовать всё — каждый твёрдый дюйм, каждую горячую пульсацию. — А твоё тело говорит мне другое. Она задыхается, пальцы вонзаются в простыни, а Северус смотрит вниз, наблюдая, как её влажность блестит на его члене, как её губки сжимаются в нетерпеливом ожидании. Проклятье, он никогда не был настолько возбуждён. Но он не двигается. Не даёт ей того, что она хочет. Пока не услышит это. — Скажи, — он проводит пальцами по её бёдру, лениво, но с намёком на предупреждение. — Произнеси это вслух. Она сглатывает, её грудь вздымается в рваном дыхании, соски напряжены, вся она — одна сплошная дрожащая нота ожидания. — Чего ты ждёшь? — он касается её губ своим членом, снова чуть отступая, играя с ней. Она захныкала, сжав губы, и это был самый сладкий, самый чёртовски возбуждающий звук, который он когда-либо слышал. Северус наклоняется, его губы находят её ухо. — Попроси меня, — его голос обжигает кожу, медленно, требовательно. Её пальцы судорожно сжимают его плечи, она приподнимает бёдра, почти невольно пытаясь принять его в себя, но он снова отступает. — Северус… — её голос срывается на хриплый выдох. Он больше не сдерживается. Одним уверенным движением он входит в неё, полностью, заставляя её вскрикнуть, её спина выгибается дугой, а его пальцы впиваются в её бёдра, удерживая её крепко. — Чёрт… — он с трудом выдыхает, чувствуя, как она плотно сжимает его внутри, горячая, влажная, идеальная. Он замирает на секунду, позволяя им обоим прочувствовать этот момент, насладиться им. А затем начинает двигаться. Северус чувствует, как её тело раскрывается для него, принимает его, горячее, сжимающееся вокруг него с каждым толчком. Это сводит его с ума. Она извивается под ним, её ногти впиваются в его плечи, словно она не знает, хочет ли остановить его или притянуть ближе. Он выбирает за неё. Хватка на её бёдрах становится крепче, он толкается глубже, его движения неторопливые, но настойчивые, смакуя каждую секунду, каждый звук, что срывается с её губ. — Так, — выдыхает он, наблюдая за ней сверху вниз, за тем, как её голова запрокидывается назад, как её губы раскрываются в беззвучном стоне. — Вот так, чертовка. Её бёдра подаются ему навстречу, будто она потеряла контроль над собой, и он ловит это. — Уже не против? — его голос наполнен ленью и тем самым мрачно-бархатным наслаждением, которое всегда сводит её с ума. Она захныкивает в ответ, её руки скользят вниз по его спине, оставляя после себя горячие следы. — Скажи это, — он не отпускает, его взгляд пронзительный, требовательный. Она закусывает губу, её грудь тяжело вздымается, зрачки расширены. — Нет… — выдыхает она. Он прищуривается. — Нет? Её глаза расширяются, она судорожно хватает воздух, её тело сжимается вокруг него так сладко, что он едва не теряет контроль. — Я… — она задыхается, её голос дрожит, сбитый ритмом его движений. — Попробуй ещё раз, — его тон почти насмешливый, но в нём есть что-то более тёмное, горячее. Её пальцы вонзаются в его спину, её ноги сжимаются вокруг его талии, её бёдра выгибаются, и наконец… — Да… — шёпотом, едва слышно, но достаточно. Он усмехается, тёмно, с хищным удовлетворением. — Вот и умница, — его голос низкий, почти рычание. И тогда он перестаёт сдерживаться. Движения становятся быстрее, глубже, его дыхание срывается, пальцы впиваются в её тело, удерживая её на месте, заставляя её чувствовать его полностью. Она теряет себя в этом, её стоны становятся громче, её тело извивается под ним, принимая его, требуя большего. Он чувствует, как она приближается, как её мышцы начинают сжиматься вокруг него, её дыхание становится рваным, её ногти царапают его кожу, оставляя тонкие полосы горячего удовольствия. — Кончи для меня, — его голос низкий, повелительный. Она не может не подчиниться. Оргазм накрывает её волной, её спина выгибается, тело дрожит, и он чувствует, как она сжимается вокруг него, обжигающе горячая, совершенно его. Это толкает его за грань. Северус наклоняется, ловит её губы в грубом, жадном поцелуе, и, с последним толчком, разряжается внутри неё, позволяя себе утонуть в этом ощущении, в ней. Они остаются так, тяжело дыша, их тела всё ещё соединены, пока последние остатки удовольствия прокатываются по ним дрожащими волнами. Он прижимает лоб к её виску, его дыхание горячей тенью касается её кожи. Как будто это было естественным. Как будто он имел право делать с ней всё, что пожелает. Он целовал её шею, проводил ладонями по изгибам её тела. Как будто она всегда была его. Как будто он всегда имел на неё право. Как будто она принадлежала ему без остатка. Она позволяла. Молча. Без сопротивления. Без слов. Но в какой-то момент заговорила. Глухо. Тихо. И в этих словах не было ни страсти, ни протеста. — Ничего нового. Он замер. — Что? Она медленно подняла глаза. — Тебе понятно, только если я голая. Он нахмурился. — Что ты несёшь? Он чуть отстранился. В её взгляде не было ни страсти, ни тепла. Только пустота. — О чём ты говоришь? Она прикусила губу, потом отвела взгляд. — В твоих глазах и в сердце — ничего нового. Сердце его сжалось. Что-то не так. — Ты обвиняешь меня? Она посмотрела прямо в него. — Опять голая. Он не мог ответить. Он не знал, что сказать. Он хотел сказать, что не это важно. Что он не хотел её такой. Что это не главное. Но слова застряли в горле. Она снова выдохнула. — Опять ничего нового. — Её пальцы коснулись его щеки. Но это был не жест близости. — Тебе приятно, только если я голая. Он резко сел. — Хватит. Она не дрогнула. — Опять прикажешь мне не забивать твою голову? Он не приказывал. Он не хотел так. Он хотел её. Но не так. Он сжал кулаки. — Перестань. Она чуть улыбнулась. — В твоих глазах и в сердце — ничего нового. — Не говори так. Он не мог дышать. Она закрыла глаза. — Я опять голая, а твое сердце глухо ко мне. Северус проснулся. Резко. Судорожно. Лицо горело, грудь вздымалась тяжело, будто он пробежал несколько миль без остановки. Пальцы дрожали. Пот катился по спине. В комнате было пусто. Но он чувствовал её повсюду. Будто она только что была здесь. Будто её тень всё ещё касалась его кожи. Будто она оставила что-то внутри него, что он не сможет вырвать.