В тени чар и времени

Мария всегда чувствовала: в мире есть правильное и неправильное. Эти понятия не были абстракцией — они вплетались в её детство, формируя её личность, словно нити в дорогой ткани. Мать говорила, что каждый поступок имеет последствия. Что уважение — не просто вежливость, а закон, вписанный в кровь, в самую суть человека. Мария верила этому.Она старалась быть хорошей дочерью. Не потому, что кто-то этого требовал, а потому, что это было частью неё. Отца у неё не было, но это не делало её слабее. Напротив, это делало её сильнее. Мать была её опорой, её путеводной звездой, её миром. Она училась у неё стойкости, честности, умению идти вперёд, даже если дорога поросла шипами. Да, рядом всегда были Ариэль, Эдвард, Карлайл, Джаспер. Они были её семьёй, они смеялись вместе, делились тайнами, но… это было другое.Только мать значила для неё всё. И Мария хотела одного: Чтобы мать гордилась ею. Чтобы любила её больше всех. Сначала это было просто игрой. Маленькая девочка с зелёными глазами появилась в её жизни внезапно, как капля дождя на раскалённой коже. Смешная, неуклюжая, вечно спотыкающаяся, но не сдающаяся — она бегала за Марией повсюду, цеплялась за её руку, смеялась, когда та рассказывала глупые истории. Мария сначала не придавала этому значения. Это было даже забавно. Она любила её дразнить. Подкрадываться сзади, внезапно хватать за талию, шептать что-то страшное на ухо — а потом смеяться, когда девочка визжала и пыталась убежать. Это была её игра. Но однажды что-то изменилось. Когда Християна рассердилась по-настоящему. Когда её губы дрожали, а глаза наполнялись горькими, тяжёлыми слезами. Мария смотрела на неё и чувствовала… странное. Как будто мир на мгновение замер. Как будто что-то внутри щёлкнуло, запустив механизм, о котором она даже не знала. Это было больше, чем просто игра. Она ощущала это в глубине себя — неосознанную, тёмную, запретную радость. Как будто власть. Но тогда она ещё не понимала, что это значит. Мария чувствовала это с каждым днём всё сильнее. Что-то изменилось. Сначала — мелочи. Незаметные, почти незначительные, но раз за разом оставляющие на её сердце тонкие, незримые порезы. Как взгляд матери задерживался на Християне чуть дольше, чем на ней. Как её руки, тёплые, нежные, родные, теперь осторожно поправляли чужие волосы, ласково перебирали светлые прядки. Как её голос — тот самый, что раньше утешал её, шептал: — Ты такая хорошая девочка. Такая умная. Такая особенная. А Мария? Она стояла рядом. Не забытая. Не покинутая. Но не в центре. Как будто её сдвинули, едва заметно, но навсегда. Она пыталась не видеть. Твердила себе, что это неважно, что мать по-прежнему её любит. Но каждый раз, когда слышала похвалу в адрес Християны, когда видела, как мать смеётся с ней, внутри Марии что-то натягивалось, как тонкая струна, готовая лопнуть. Она ведь тоже ребёнок. Разве она хуже? Разве она не заслуживает той же ласки? Она старалась заслужить внимание. Но добрые слова в её адрес звучали всё реже. И тогда пришла злость. Она накатывала волнами, шептала в ухо, подсказывала, что делать. Сначала Мария просто смотрела на Християну с раздражением. Потом начала делать маленькие пакости. Прятала её игрушки, наблюдая за тем, как девочка ищет их с растерянными, дрожащими губами. Обманывала её, выдумывала истории, заставляя верить, а потом смеялась, видя, как та морщит нос и дуется. Иногда, когда никто не видел, делала ей больно. Лёгкий толчок, быстрый щипок, случайное нажатие на запястье чуть сильнее, чем нужно. Не ради мести. Ради внимания. Она ждала. Когда мать увидит. Когда поймёт. Когда вернётся к ней. Но когда этот момент настал, всё пошло не так. Голос матери вспорол воздух, как хлыст: — Мария! Она младше тебя! Она хрупче! Ты должна её беречь! Хрупче? Мария хотела закричать. Она тоже ребёнок! Она тоже хочет ласки! Но слова не вышли. Только глухая тишина. И в этой тишине что-то внутри сломалось. Когда Мария перестала делать пакости, когда научилась молчать, сдерживать себя, прятать обиду глубже, её тоже начали замечать. Это произошло не сразу. Сначала мать просто перестала смотреть на неё с упрёком. Перестала вздыхать и говорить строгим голосом: «Мария, ты старшая». Потом начала мягче к ней обращаться. А однажды, словно ничего и не было, провела рукой по её волосам, так же, как раньше. И в тот момент что-то внутри Марии сжалось и растаяло одновременно. Она даже не осознала, как медленно выдохнула, будто целую вечность сдерживала дыхание. Мать снова была рядом. Она улыбалась ей. Гладила её по голове. Иногда обнимала просто так. Облегчение было таким сильным, что Мария не знала, смеяться ей или плакать. Но самое странное — это было не просто облегчение. Это было другое. Как будто тьма, которая жила в ней, отступила. Как будто там, где раньше была обида, появилось нечто совсем иное. Она привязалась. Но не к матери. К Християне. Она даже не заметила, когда это началось. Когда её объятия стали чуть длиннее, чем нужно. Когда её пальцы рефлекторно находили её ладонь, и она не спешила отпускать. Когда вдруг поняла, что этот тёплый взгляд, который раньше вызывал в ней зависть, стал ей жизненно необходим. Когда она начала ловить себя на мысли, что больше всего в мире любит слышать, как Християна смеётся. Это было странно. Это было неправильно. Но это было её. Сначала они просто проводили время вместе. Християна всё ещё бегала за ней повсюду, но теперь Мария уже не отстранялась. Она ждала её. Она хотела, чтобы та шла рядом. Чтобы цеплялась за её руку. Чтобы звала её по имени. Им было весело. Мария рассказывала ей истории, и Християна слушала, раскрыв рот. Мария подкрадывалась сзади, внезапно хватала её за талию, и девочка визжала от неожиданности, но никогда не злилась. Мария делала ей косички. Мария делилась с ней конфетами. Мария лежала рядом с ней на траве, слушая, как ветер шепчет в листьях, и вдруг понимала, что давно не чувствовала себя такой счастливой. Они стали неразлучны. И теперь Мария не могла представить, как жила без неё раньше. Каждый день начинался и заканчивался рядом с Християной. Они засыпали вместе, укрывшись одним одеялом, потому что Християне всегда было страшно. Иногда Мария чувствовала, как ночью маленькие пальцы ищут её руку, как девочка прижимается к ней, зарываясь в её плечо. И тогда Мария обнимала её крепче, закрывала глаза и думала, что так будет всегда. Днём они играли, держась за руки, бегали по двору, прятались в густых зарослях сада, рассказывали друг другу секреты. Християна смеялась так звонко, что этот звук становился для Марии самой прекрасной музыкой. Ей больше никто не был нужен. Только эта девочка. Только её внимание. Только её смех, её слова, её тепло. Но однажды всё изменилось. Пришёл день, когда Марии нужно было уезжать в школу. Она не думала об этом раньше. Не придавала значения разговору взрослых. Это казалось далёким, неважным. Но вот чемодан уже стоял у двери. Мать стояла рядом, её руки осторожно поправляли воротник Марии. А внутри всё сжималось. — Я не хочу уезжать! — голос дрожал, но Мария не могла сдержаться. Она уткнулась в плечо матери, сжала ткань её платья в кулаках, цепляясь за последнюю надежду. — Ты должна, Мария, — мать гладила её по волосам, её голос был мягким, но твёрдым. Но ей было всё равно. Она не хотела уезжать. Она не могла уехать. Християна стояла в стороне. Тихая. Слишком тихая. Мария обернулась — и увидела, как по её щекам текут слёзы. Губы дрожали. Глаза покраснели. Мария знала этот взгляд. Она знала, что это значит. И тогда она поняла. Християна чувствует то же самое. В груди вспыхнула боль, такая сильная, что на секунду она забыла, как дышать. Мария вырвалась из рук матери и бросилась к ней. — Я вернусь, — прошептала она, прижимая девочку к себе. — Обещаешь? — голос Християны был слабым, будто она боялась, что Мария исчезнет прямо сейчас. — Обещаю, — Мария ещё крепче сжала её в объятиях. Тогда она ещё не знала, что обещания иногда ломаются. Что время бывает жестоким. Что разлука может изменить всё. Но именно тогда, в тот момент, когда поезд увозил её всё дальше от дома, в Марии родилось что-то новое. Что-то жгучее, глубокое, похожее на тихий огонь, который разгорается в груди и не даёт дышать. Она хотела, чтобы Християна смотрела только на неё. Она не хотела делиться. Другие люди не имели значения. Они были размытым фоном, шумом, чем-то несущественным. Она не осознавала тогда, что это не просто дружба, не просто привязанность. Это была алчность. И она будет расти. Школа должна была стать домом. Но в первый год она стала клеткой. Мария старалась не показывать этого. Она держалась прямо, старалась улыбаться, ведь мать была рядом. Её мать преподавала здесь, и это должно было давать ей чувство стабильности, покоя. Но внутри неё рос червячок. Мама рядом. Но её нет. И это чувство, эта пустота, разрасталась внутри, словно тень, которая удлиняется по мере того, как солнце уходит за горизонт. Сначала Мария писала письма. Длинные, искренние, такие же, как раньше. Она рассказывала обо всём. О том, как учителя задают слишком много заданий. Как в столовой дают ужасный чай. Как одноклассницы смеются, дёргают друг друга за косы, строят планы на каникулы. Но в каждом письме была одна главная мысль. Я скучаю. Она считала дни до каникул, вычеркивая их в календаре. Отправляла картинки, пытаясь оставить часть себя рядом с Християной, хоть как-то. Но письма приходили всё реже. Они становились короче. Иногда в ответ были всего пара строк. «Как у тебя дела? У нас всё хорошо». Хорошо. Слово, которое ничего не значило. Мария перечитывала эти письма по ночам, вглядываясь в ровные строчки, в слова, написанные торопливым, немного неровным почерком. И внутри неё рос страх. А вдруг что-то изменилось? А вдруг она уже не нужна? Наконец пришли каникулы. Она выклянчила поездку домой, упросила мать, и когда поезд замедлил ход, сердце Марии бешено колотилось в груди. А вдруг всё будет не так? А вдруг Християна уже не ждёт её? Но стоило ей выйти из кареты, как она увидела её. Християна стояла у ворот, переминаясь с ноги на ногу, но когда заметила Марию, глаза её вспыхнули радостью. Она бросилась вперёд, смеясь, с раскинутыми руками. И в тот момент, когда Мария заключила её в объятия, когда почувствовала её тепло, её дыхание, её смех рядом… Всё внутри неё стало правильным. Она снова была дома. Как будто этот странный, пустой кусок в груди снова наполнился. Стоило лишь почувствовать её тепло, услышать этот звонкий смех, вдохнуть знакомый запах сада, травы, деревянных стен старого дома — и всё снова становилось на свои места. Они спали вместе, как раньше. Говорили часами, перешёптываясь в темноте, делясь самыми незначительными мыслями, которые вдруг обретали смысл. Мария рассказывала о школе, о том, как трудно быть вдали, как медленно тянутся дни. Християна слушала. Всегда слушала. А потом, когда наступала тишина, её рука находила ладонь Марии, их пальцы переплетались, и она шептала: — Я скучала. И тогда Мария понимала — она дома. Второй год оказался проще. Она стала взрослее. Теперь они понимали, что так надо. Что это будет повторяться. Но всё равно, когда она возвращалась, когда снова чувствовала тёплые объятия Християны, когда слышала её радостный голос, внутри вспыхивало настоящее счастье. Она говорила, как скучала. Как ждала. И ей казалось, что всё так и должно быть. Но потом пришло то лето. Лето, которое всё изменило. Сначала это была слабость. Незначительная, проходящая. Мария замечала, как мать чаще садится, как её движения становятся медленнее, как взгляд наполняется чем-то усталым, тяжёлым. — Ты просто переутомилась, — говорила Мария, стараясь не думать о худшем. Но переутомление не длилось неделями. А потом — месяцами. Мать стала бледной. Её дыхание стало тяжелее. Каждую ночь Мария лежала, прислушиваясь к её хриплому вдоху, к тому, как его прерывает короткий, надрывный кашель. Ей стало страшно. Настолько, что она не могла уснуть, не заглянув в комнату матери, не убедившись, что та дышит. Когда пришло время ехать в поместье Брейдс, они не поехали. Она написала письмо Ариэль, объяснив, что не может. Что они не могут. Мама слишком слаба. Каждый день Мария проводила у её кровати, сжимая её руку, вглядываясь в лицо, которое с каждым днём становилось всё тоньше, всё бледнее. Ей было страшно даже думать о будущем. Но потом… Потом пришла новость. Смерть родителей Християны. Мария застыла. Как будто мир сжался в точку. Как будто кто-то вырвал из неё сердце и оставил пустоту. Боль была такая острая, такая глубокая, что она не сразу поняла, что делает. Что стоит посреди комнаты, не дыша, не двигаясь, сжимая письмо так сильно, что бумага рвётся на сгибах. Господи, как же больно. Християна. Её маленькая Християна. Одна. Без матери. Без отца. Без неё. Мария не находила себе места. Как можно было не быть рядом в этот момент? Как можно было оставить её одну? Она должна была поехать к ней. Сразу. Немедленно. Но мать всё ещё болела. И в этот момент её сердце разрывалось. К кому? К Християне — своей сестре, своей душе? Или к матери — женщине, что вырастила её, её свету, её якорю? Что-то тёмное внутри Марии шептало. — Ты нужна ей. Она там одна. Християна… Тебе нужно быть рядом. Эти голоса тянули её в одну сторону, будоражили кровь, разрывали грудь изнутри. Но светлая часть в ней победила. Она осталась с матерью. Она писала письмо дрожащими руками, срывая перо, оставляя небрежные чернильные пятна на бумаге. Ей было страшно. Страшно, что письмо останется без ответа. Страшно, что она не успела. Страшно, что Християна уже не ждёт её. Но ответ пришёл. Холодный. Сухой. Как будто там больше не было её Християны. Мария перечитывала письмо раз за разом, и что-то внутри неё трескалось. — Она изменилась, — говорило что-то внутри. — Она нашла новых друзей. Она больше не ждёт тебя. Мир, который Мария так старательно строила, пошатнулся. Как будто невидимые нити, связывавшие их, начали рваться одна за другой. Но мать сказала: — Она пережила большое потрясение, Мария. Ты должна понять. Мария понимала. Мария всегда понимала. Но легче не становилось. Мария не хотела терять её. Не могла. Но как вернуть что-то, что медленно ускользает? Как напомнить Християне, что они всё ещё связаны? Она знала, что в Хогвартсе, так же как в Шармбатоне, устраивают Святочный бал. Когда Карлайл упомянул, что Християна должна носить красивое платье, эта мысль зажглась в голове Марии, как маленький, но яркий огонь. Это был шанс. Она сама выбрала ткань — глубокий, насыщенный цвет, такой, чтобы оттенял её кожу, делая её ещё ярче. Она часами изучала узоры, подбирала мельчайшие детали. Она проводила пальцами по мягкому шёлку, представляя, как Християна примеряет его. Как кружится в танце. Как улыбается. Она хотела, чтобы Християна улыбнулась. Чтобы почувствовала — она всё ещё рядом. Чтобы знала — она не забыла. Но где-то глубоко внутри таилась страшная мысль: А если она больше не хочет этого? А если этот подарок станет ещё одной ниточкой, которая оборвётся?

***

Первое Рождество без родителей Християны было странным. Не таким, как раньше. В доме было тепло, звучали голоса, люди смеялись, огонь в камине потрескивал, рождественские свечи освещали зал мягким, уютным светом. Всё выглядело так же. Но не чувствовалось так же. Мария наблюдала, как Християна раздавала подарки — легко, непринуждённо, с той самой лёгкостью, что всегда была в ней. Как обнимала друзей, смеялась, радовалась, как будто ничего не изменилось. Но что-то внутри Марии ёкало. Она не могла избавиться от чувства, что теряет её. Что каждая её улыбка кому-то другому, каждое прикосновение, каждый смех с друзьями — это шаг в сторону, дальше от неё. Она долго думала, что подарить ей. Как сделать так, чтобы их связь не терялась. Чтобы Християна не забывала. В какой-то момент она поняла, что обычный подарок — это не то. Она хотела что-то большее. Что-то, что не позволит расстоянию разорвать их. И тогда она обратилась к Джасперу. — Я хочу что-то особенное, — её голос был твёрдым, но в глазах мелькала неуверенность. Джаспер внимательно посмотрел на неё, будто видел её насквозь. — Что-то особенное? Мария кивнула. — Мне нужно… — она замялась, подбирая слова. — Мне нужно чувствовать её. Даже когда я далеко. Он ничего не сказал. Только кивнул. И они начали работу. Они переписывали чертежи. Правили зачарования. Мария перечитывала книги по артефактам, проверяла формулы, искала ошибки. Она не могла допустить, чтобы это не сработало. Они долго спорили о деталях, о форме, о символах, которые должны быть выгравированы на металле. Она выбирала материал сама. И в конце концов, они создали два кулона. Один — у неё. Другой — у Християны. Они выглядели одинаковыми, но в них было нечто большее. Тонкое, незримое, но мощное заклинание. Кулон отслеживал её состояние. Если что-то случится, если эмоции Християны изменятся, если она испугается, разозлится, заплачет — Мария почувствует. Она чувствовала её ближе. Она знала, что это незаметный, но крепкий способ связать их. Что бы ни случилось. Куда бы она ни ушла. Теперь они всегда были вместе. И Християна об этом не знала. Но этого было недостаточно. Мария чувствовала это с каждым днём всё сильнее — едва уловимое беспокойство, словно ветер перед бурей. Она не могла больше просто ждать писем, цепляться за редкие, скупые слова, разглядывать кулон в надежде почувствовать хоть что-то. Нет. Она должна была увидеть её. А потом Християна она приняла решение. Она поедет в поместье. Одна. Все были против. Карлайл. Джаспер. Даже мать. — Ты не понимаешь, — Християна смотрела на них, не мигая, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Мне нужно это сделать. Её слова были твёрдыми, но в голосе мелькала едва заметная дрожь. Они пытались отговорить её, пытались убедить, что это глупо, что это опасно. Но они не знали, каково это — видеть, как кто-то отдаляется, шаг за шагом, пока ты не понимаешь, что больше не можешь дотянуться. Християна поехала. Когда её нашли, когда принесли домой, она была полуживой. Бледная, как снег, с синими губами, с дрожащими пальцами. Она еле дышала. А потом пришли новости. О ритуале. О их наследстве с матерью. О том, что Християна и правда её родственница. Связь была подтверждена. Мария слушала. И внутри неё всё ломалось. Она не знала, что чувствовать. Это успокоение? Это боль? Или что-то большее? Но одно она знала точно. Християна всегда была её. И теперь это доказано. А потом кулон сломался. Это случилось внезапно. В один миг. Простая трещина. Маленький звук. Но Мария задохнулась от ужаса. Будто что-то внутри неё разорвалось вместе с ним. Будто из неё вырвали крупицу самой себя. Пустота. Боль. Страх. Она не знала, что случилось. Не знала, где была Християна. Но с того момента что-то изменилось. Мария думала, что всё понимает. Она думала, что если мать просит её не лезть, значит, так надо. Когда Карлайл и мать обсуждали что-то, прерывая разговор при её приближении, она училась делать вид, что не замечает. Когда мать уклонялась от ответов, лишь коротко бросая: «Не спрашивай Християну», Мария покорно кивала и действительно не спрашивала. Но даже если она не задавала вопросов, это не означало, что она ничего не видела. Она замечала всё. Как Християна отдалилась. Как её раньше звонкий, радостный голос теперь звучал реже, словно приглушённый. Как в её взгляде появилась усталость — тяжёлая, чужая для ребёнка. Как она всё чаще замыкалась в себе, будто в мире стало меньше света. Мария понимала. Она была старше. Она видела, что всё изменилось не просто так. Связь между ними оборвалась, и, как бы ни пытались взрослые сделать вид, что всё идёт своим чередом, Мария чувствовала эту пустоту. И она знала, что всему виной не только секреты, которые ей не раскрывали. Смерть Карлайла… Это тоже отняло у них что-то важное. Как будто в мире стало ещё меньше света. Как будто всё, что раньше было прочным, вдруг стало зыбким, хрупким, готовым в любой момент рассыпаться в прах. Она всегда верила, что если её сердце остаётся верным, если она держится за свет, если не сворачивает с пути, всё рано или поздно встанет на свои места. Она была уверена, что любовь — это путеводная нить, что преданность способна соединять даже самые далёкие души, что достаточно не отпускать — и тогда никто не сможет уйти. Но теперь… Теперь что-то сорвалось. Как будто нить оборвалась в самой середине, с хрустом, с глухим внутренним звуком, от которого по всему телу разошлась дрожь. Она не понимала, что именно она потеряла. Была ли это ревность? Ревность к тому, что всё внимание Християны принадлежало не ей. Что теперь её тёплый взгляд, её слова, её руки — всё это тянулось к Левиане, будто её больше не существовало. Или это была обида? Обида за правду, которую от неё скрыли. За пророчество. За ложь, в которой она жила всё это время, не подозревая, что вся её жизнь была лишь маленьким, незначительным кусочком в чьей-то истории. Как будто она не заслуживала знать. Как будто она не была важна. И это было невыносимо. Хуже всего было то, что она не могла понять, что причиняет ей боль сильнее. Но боль была реальной. Она пронизывала её насквозь, разрывая на части, выжигая изнутри. Мария смотрела в лицо Християны. Смотрела на её слёзы. Смотрела, как её губы дрожат, как она судорожно вздыхает, пытаясь сказать хоть что-то. Пытаясь объяснить. — Мария, я… Християна сделала шаг вперёд, её рука дрогнула, потянулась к ней, но Мария отстранилась. — Не трогай меня. Голос её был низким, сдавленным, как будто она сама не могла поверить, что сказала это вслух. Как будто каждая клетка её тела протестовала против этого. Но обида… Обида была слишком глубокой. Обида была темной, тягучей, вязкой, словно яд, который разлился по венам, наполняя её яростью, разочарованием, горечью. Християна моргнула, её лицо побледнело, а рука замерла в воздухе, так и не дотянувшись до неё. — Мария, пожалуйста. Послушай меня… Мария хотела слушать. Но не могла. Она не могла снова видеть эти глаза, полные мольбы, видеть эту дрожь на её губах, слышать этот голос, который раньше был только для неё. Она не могла терпеть эту ложь. — Ты лгала мне. Она смотрела в неё, и её сердце колотилось так сильно, что в висках стучала кровь. — Всё это время. Ты. Лгала. Мне. Християна зажмурилась, и слёзы потекли по её щекам, но Мария не испытывала ничего. Ни жалости. Ни прощения. Только пустоту. Она стиснула зубы так, что в голове зазвенело. Она не хотела принимать эту правду. Она не хотела с этим мириться. Но знала одно. — Нужно что-то решить. Её голос был холодным, чужим. Как будто это даже не она говорила, а кто-то другой. Кто-то, кто не чувствовал боли. — Мария… Голос Християны дрогнул, словно она боялась, что если скажет хоть одно неправильное слово, всё сломается окончательно. Но Мария уже не могла слушать. Она развернулась и ушла. Где-то внутри неё всё ещё звучал этот голос, всё ещё мерцала эта тёплая, нежная нить, которая связывала их, но теперь она была тонкой, как паутина. Теперь она разрывалась. Но Мария даже не знала, хочет ли она её удержать. — Мне нужно уехать. Мария не смотрела в глаза. Ни Християне, ни Джасперу, ни остальным. Даже самой себе. Её пальцы сжимались в кулаки, ногти больно врезались в ладони, но эта боль была пустяком по сравнению с той, что разрывала её изнутри. Она не могла больше здесь оставаться. Эти стены душили. Эти взгляды жгли, как раскалённое лезвие. Эта правда… отравляла её, капля за каплей, превращая кровь в яд. — Мария… — Християна шагнула ближе, но Мария отшатнулась, как от огня. — Мне нужно подумать. Она надеялась, что прозвучит твёрдо, но голос дрожал. Не от страха. От ярости. От разочарования, жгучего, как перец на разодранной коже. Она видела, как глаза Християны затопила боль, как дрогнули её губы… но уже не могла это выносить. Собрала вещи. Закрыла за собой дверь. Уехала с матерью. Другая страна. Другое небо. Другой воздух, свежий, с нотками моря и чужих пряностей. Марго говорила, что время лечит. — Пройдёт, Мария. Всё проходит. Они медленно шли по старым улочкам, где камни мостовой помнили шаги тысяч людей, где дома, казалось, шептали истории былых лет. Но её история не хотела становиться прошлым. Мария молчала. Лежала на пляже, впитывала солнечное тепло, слушала, как волны набегают на берег, как чайки кричат над водой. Это должно было быть спасением. Должно было принести умиротворение. Но оно не приходило. Мысли не сдавались. Чувства не рассеялись, а только глубже въелись в сознание. Обида не ослабела. Предательство не потускнело. Она закрывала глаза, но всё равно видела её. Християну. Как та смотрела на неё с болью, с мольбой, с чем-то ещё, что Мария не хотела разгадывать. Как та молчала, когда надо было говорить. Как та отпускала, когда должна была удержать. Мария стиснула зубы. Ей казалось, стоит сменить город, страну, окружение — и внутри станет легче. Но теперь она знала: От себя не сбежишь. Ни новыми улицами. Ни чужими голосами. Ни даже морем, таким бесконечным, таким манящим… Ничем.

***

— Я разве плохой человек, мама? Мария сидела на диване, сгорбившись, словно пыталась стать меньше, спрятаться в своей боли. Её руки сжимались в кулаки на коленях, ногти врезались в кожу, но она не замечала. Голос дрожал, но не от злости — от разочарования. — Я же… я же не плохой человек, правда? Марго молча смотрела на неё. Мария моргнула, но взгляд не отвела. Внутри всё горело. — Тогда почему? — она подняла глаза, в них не было гнева, только опустошённая, глухая боль. — Почему я не хочу это понимать? Почему мне так больно? Марго тихо выдохнула, подошла ближе, опустилась рядом. — Мария… — Почему она сделала это? Тишина. Мария сжала пальцы сильнее, ногти почти пронзили ткань платья. Как будто, если сожмёт крепче, удастся удержаться, не провалиться в эту бездну. — Почему она мне не сказала? Грудь сдавило. Воздуха стало мало. — Я не знаю, что меня больше ранит, — голос её надломился, она попыталась улыбнуться, но в этой улыбке не было света. Только горечь. — То, что ты скрыла от меня правду… или то, что она скрыла. Марго не отвела взгляда. Мария замерла. — Ты взрослая, — сказала она тише, почти шёпотом, будто слова были осколками стекла, которые больно произносить вслух. — Ты понимаешь, что можно говорить, а что нужно сохранить в тайне. Она ждала. Но ответа не было. Только давящая, вязкая тишина, в которой прятались все её страхи. Мария сделала глубокий вдох, но воздух застрял в лёгких. — Но она… Слова оборвались. Что-то хрустнуло внутри, болезненно, почти физически ощутимо. — Она мне… — губы дрогнули. Глотка сжалась. Голос срывался, как тонкая нить, которая вот-вот порвётся. — Не сказала. — Не доверилась. Марго медленно протянула руку, тихо коснулась её плеча, но Мария даже не шелохнулась. — Что мне делать, мама? Она подняла глаза, и в этом взгляде отражалась бездна. Что-то тёмное, неосознанное, давящее на грудь, сжимающее сердце, заполняющее собой каждый уголок её сознания. — Что мне делать… мама? Марго не ответила сразу. Молчание затягивалось, и оно было не спасительным, а мучительным. Мария почувствовала, как в животе зашевелился страх. Она смотрела на мать, но в какой-то момент её взгляд затуманился. Изображение стало размытым, неясным. Она больше не видела её. Она видела пустоту. Вакуум. Тишина вокруг становилась всё гуще, словно воздух из комнаты вытянули, оставив только её боль. И вдруг Марго заговорила. — Ты не плохой человек, Мария. Мария моргнула. — Но я так себя чувствую. Голос дрогнул, оборвался. — Я чувствую, будто во мне… пустота. Она вздрогнула, обхватив себя руками, словно пыталась удержать что-то важное, что ускользало, разрушалось внутри неё. — Я не понимаю, мама. — Она покачала головой, закусила губу до боли. — Я не понимаю, как мне теперь жить с этим. Тишина снова сгустилась. И вдруг Мария осознала — ответов не будет. Не в этой комнате. Не в словах. Не в этой жизни. Мария почувствовала, как тёплые пальцы матери обхватили её ладонь — осторожно, словно боялись разрушить хрупкий баланс её эмоций. — Ты злишься. — Нет! — её голос взлетел выше, чем она ожидала, резанув воздух. — Нет! Это не злость, мама! Она резко вскочила, отдёрнув руку, будто прикосновение жгло её. — Это что-то хуже. Марго наблюдала за ней спокойно. Слишком спокойно. Словно ожидала этого. Мария нервно провела ладонями по лицу, сжимая виски, словно пытаясь остановить этот нескончаемый рой мыслей. — Я… Я должна хотеть понять, да? Должна сказать, что всё хорошо. Она сделала резкий вдох, но он дрожал, как тонкая нить, натянутая до предела. — Но я не могу. — Мария… Она оборвала её взглядом — острым, как стекло. — Ты знаешь, что самое ужасное? — Что, дорогая? Мария горько усмехнулась, но эта усмешка была полна боли. — Я не знаю, кого мне сейчас больше ненавидеть. Марго не моргнула. Но Мария почувствовала, как воздух в комнате стал тяжелее. Густой. Пропитанный всем несказанным. Она знала, что мать не осудит её. Но осуждать саму себя было достаточно. — Себя. Слово сорвалось с губ почти беззвучно. Но оно пронеслось через неё, словно удар в грудь. — Я ненавижу себя за то, что не была рядом. Что-то внутри сжалось, сдавило, перекрыло дыхание. — Я ненавижу себя за то, что она, возможно, думала, что я не пойму. Рваный выдох. Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в кожу. — Но ещё больше я ненавижу то, что теперь… я не знаю, кем мне быть. Марго встала. Медленно. Без резких движений. — Это твой выбор, Мария. Мария вскинула голову, её дыхание сбилось. — Что, если я сделаю неправильный? — Тогда это будет твой выбор. Её грудь стремительно вздымалась, словно она задыхалась от невидимой тяжести. — Это не так просто… Марго подошла ближе, её движения были плавными, почти осторожными. Она снова коснулась её плеча — на этот раз Мария не отстранилась. — Жизнь никогда не бывает простой. Мария вздрогнула. Её губы дрожали, но она не плакала. Слёзы ничего не изменят. — Я не хочу, чтобы это меняло меня, мама. Марго смотрела ей прямо в глаза. — Но оно уже изменило. И Мария знала, что это правда. Тишина накрыла их, плотная, вязкая, наполненная всем, что не было сказано. Мария впервые почувствовала страх. Не страх сделать выбор. А страх того, кем она может стать. Она стояла в центре комнаты, но казалось, что бездна растянулась под её ногами. Всё шаталось. Всё рушилось. Марго смотрела на неё не как наставница, не как преподаватель, не как человек, который всегда знал, что делать. Она смотрела, как мать. В её глазах отражалась разорванная душа её дочери. Мария сжала кулаки, напряжённая, словно внутри неё бушевал ураган. — Ты знаешь, что всегда есть выбор. Голос Марго был тихий, но твёрдый, как шёлк, обёрнутый вокруг клинка. Мария усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли радости. — Ты говоришь это так, будто всё так просто… — Нет. — Марго покачала головой, её взгляд был мягким, но неизбежным, как прилив. — Это самое сложное в мире. Мария отвернулась. — Мне кажется, что во мне уже нет света. Марго сделала шаг вперёд. Осторожно, но решительно. — Это ложь. Мария не ответила. — Знаешь, как я это знаю? Она снова замерла, когда мать осторожно взяла её за руки. — Потому что если бы в тебе не было света, ты бы уже давно выбрала тьму. Мария вздрогнула. По спине пробежал холод. Она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. — Ты думаешь, что ты на распутье, но ты уже сделала выбор. — Нет… — Да. Голос Марго не давил, он просто был. Он заполнял пустоту, не оставляя места для сомнений. — Ты стоишь передо мной, разрываешься, страдаешь… — Потому что я не знаю, как мне быть! — Потому что ты не хочешь терять себя. Мария замерла. Попала. Марго улыбнулась — чуть-чуть, едва заметно. — Ты всегда была такой. Упрямой, волевой… но в тебе всегда было столько тепла. Мария покачала головой. — Я чувствую себя пустой. — Потому что ты думаешь, что потеряла что-то важное. Её губы дрогнули. — Может, так и есть… Марго сжала её руки крепче. — Слушай меня, Мария. Свет не уходит. Мария не могла смотреть ей в глаза. — А если он угас? Марго не отступала. — Свет — это не огонь, Мария. Его нельзя задуть. Нельзя забрать. — Но я чувствую… Она осеклась. Марго не торопила. — Ты чувствуешь боль. Мария вздохнула. — Я не знаю, кто я теперь. Марго наклонила голову, разглядывая её. — Ты — это ты. Мария горько усмехнулась. — Это ничего не значит. — Это значит всё. Она хотела сопротивляться. Она хотела сказать, что всё потеряно. Но в глазах матери было что-то… непоколебимое. Что-то, что не позволяло ей погрузиться в эту бездну. — Ты думаешь, что сломалась, но ты не сломана. Мария посмотрела на неё, и её грудь сдавило. — Тогда почему мне так больно? Марго слабо улыбнулась. — Потому что ты жива. Мария почувствовала, как дрожат её пальцы. Потому что это было правдой. Потому что боль — это то, что чувствуют только живые. Марго подняла руку, нежно убрала прядь волос с её лица. — Свет не уходит, Мария. Он просто становится тише, когда тебе больно. Мария сглотнула. — Тогда как мне его снова найти? Марго улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое. — Ты уже нашла. Мария моргнула. — Что? Марго сжала её пальцы в своих. — Ты ещё здесь. Тишина больше не была пугающей. Она была живой. Мария подняла на неё затуманенный взгляд, в котором ещё дрожала боль, но уже не была всепоглощающей. — Даже если он гаснет… он всё ещё там. Голос её был хриплым, сломанным, но в нём появилось что-то новое. Что-то, что заставило Марго улыбнуться. — Его можно разжечь снова. Она провела пальцами по её ладоням, мягко, осторожно, словно заново училась чувствовать. — Помнишь, что значит любить? Мария резко вдохнула. Вопрос пронзил её сердце, пробираясь сквозь стену, которую она так долго строила. — Помнишь, каково это — верить в добро? Её губы дрогнули. Внутри всё сжалось. Марго склонилась ближе, заглядывая ей прямо в душу, и её голос был не просто словами. Он был чем-то большим. — Я верю в тебя, моя девочка. Мария захрипела от эмоций, их было слишком много. — Я… Но не смогла договорить. Слёзы уже сжимали горло. Марго не дала ей упасть. Она крепко обняла её, держала так, словно могла сдержать её мир от разрушения. — Вспомни, что значит быть светом, Мария. И Мария… Сломалась. Разрыдалась, уткнувшись лицом в её плечо, зарывшись в её тепло, позволив эмоциям хлынуть наружу потоком, который она так долго сдерживала. Впервые за долгое время. И, возможно, впервые за долгое время… Она почувствовала тепло. Настоящее. Живое. И это было началом.

***

Мария шагала по узкому, плохо освещённому коридору, следуя за Марго. Воздух здесь был прохладным, с запахом старого камня и сырой земли. В слабом свете магического фонаря стены казались бесконечными, а их шаги звучали приглушённо, как будто даже само пространство старалось скрыть их присутствие. — Мама, куда мы идём? — прошептала Мария, едва поспевая за ней. — Туда, где тебя никто не потревожит. Голос Марго был спокоен, но в нём ощущалась нотка значимости. Наконец они остановились перед массивной деревянной дверью, потемневшей от времени. Марго провела ладонью по её поверхности, и на мгновение дерево засветилось тонкими линиями, словно вспоминая старую магию. Затем дверь бесшумно открылась. За ней была небольшая, круглая комната с низким сводчатым потолком. Здесь не было ни окон, ни привычных элементов интерьера — только гладкие стены, покрытые едва заметными рунами, и несколько свечей, чьё пламя не мерцало, а будто застывало в воздухе. Мария сделала шаг внутрь и сразу почувствовала что-то странное. Это место было… тихим. Не обычной, привычной тишиной, а чем-то большим. Здесь не было магического фона, который всегда ощущался в поместье. Будто они перешагнули в мир, где не действовали привычные правила. — Здесь тебя никто не найдёт, — Марго закрыла за ними дверь. — Ни люди, ни домовые эльфы. Это место вне их досягаемости. Мария нахмурилась. — Как это возможно? Марго легко коснулась одной из рун на стене. Линии вспыхнули синим светом, но мгновенно погасли. — Древняя магия. Старый метод защиты, о котором мало кто помнит. Когда-то такие комнаты использовали для уединения, когда человеку нужно было разобраться в себе, в своих желаниях, в том, что для него важно. Здесь тебя ничего не отвлечёт. Мария провела пальцами по стене, ощущая её прохладную поверхность. — Зачем ты привела меня сюда? Марго посмотрела на неё внимательно. — Чтобы ты осталась здесь одна. Мария резко вскинула голову. — Что? — Я хочу, чтобы ты посидела здесь, в тишине. Не отвлекаясь. Не думая о чужих словах, чужих поступках. Только о себе. О том, что тебе дорого. О том, чего ты хочешь. Мария открыла рот, чтобы возразить, но замерла. — Ты слишком долго жила чужими решениями, чужими чувствами. Здесь никто не будет тебе говорить, что делать. Никто не будет пытаться объяснить или оправдать. Магия не будет действовать на тебя. Останешься только ты. Марго подошла ближе, коснулась её плеча. — Прислушайся к себе, Мария. Не к боли. Не к обиде. А к тому, что ты действительно чувствуешь. Мария сглотнула. — И если я ничего не услышу? Марго улыбнулась. — Значит, тебе нужно больше времени. Она повернулась и направилась к двери. — Я вернусь позже. Мария смотрела, как она выходит, как дверь за ней мягко закрывается, оставляя её в полном одиночестве. Тишина накатила волной. Мария закрыла глаза. Что ей дорого? Чего она хочет? Вопросы, на которые она боялась искать ответы. Но теперь у неё не было выбора.

***

Мария не знала, сколько времени прошло. В комнате без окон и часов мерой оставался только собственный пульс. Иногда ей казалось, что минула лишь пара минут, иногда — что целая вечность. Воздух вокруг был неподвижен, словно и он замер в ожидании. Она сидела на полу, обхватив колени руками. В голове царила сумятица; вначале она пыталась прислушиваться к себе, искать ответы на вопросы, которые задала мать, но то ли вопросов было слишком много, то ли ответов не существовало. Постепенно мысли затихли, и в тишине проявилось ощущение глухой, томительной тяжести в груди. Будто кто-то незримо тянул за сердечную струну, заставляя её биться быстрее, срываясь на тревожные перебои. «Что-то… не так?» — пронеслось в голове Марии. Слова звучали непривычно громко в абсолютной тишине. Ей отчаянно захотелось встать и выбраться отсюда, бежать туда, где всё происходящее не было таким… замороженным. Тяжесть в груди нарастала, пронизывала каждую клетку тела. Ощущение было таким ярким, что её передёрнуло от холода, хотя в комнате не изменилось ровным счётом ничего. «Что-то дорогое мне… в опасности…» Она не могла понять, откуда взялось это чувство. Необъяснимое предчувствие, будто где-то далеко привычный мир рушится, а она сидит здесь, запертая вместе со своей тревогой. Внезапно тишину нарушил резкий звук — дверь отворилась с негромким треском, будто древний механизм сопротивлялся чужому вторжению. Мария вздрогнула и обернулась: в проёме стояла мать, её лицо было напряжённым и бледным. — Мария, быстро вставай! Марго говорила тихо, но голос звучал как приказ. Не терпелось спорить или задавать вопросы. Мария вскочила, сердце билось где-то в горле. — Что случилось? — Нам срочно нужно идти к точке переноса во Францию. — Марго сделала шаг вперёд, беря Марию за руку. — В поместье находятся друзья Християны… Они при смерти. Нужно немедленно выезжать. — Кто? — её глаза расширились от ужаса. — Мама, ты о чём? — Я получила срочное сообщение. — Марго судорожно перевела дыхание. — Сама Християна и Джаспер сейчас в поместье Брейдс. Что-то произошло, и тем детям срочно нужна помощь целителя. Я не знаю всех подробностей, но состояние критическое. Мария почувствовала, как внутри всё сжимается. Слова «при смерти» отозвались эхом в груди, сплетаясь с тем самым тяжёлым предчувствием, которое мучило её последние минуты. — Но почему именно мы? — Потому что никто другой не может попасть туда так быстро и безопасно. — Марго сжала её руку крепче. — Есть особая точка переноса, которую когда-то открыл Карлайл. Нам нужно использовать её — это быстрее, чем любые другие способы. Мария сглотнула, страх пронзил её, словно лезвие. Всё внутри кричало, что надо бежать, действовать, что на раздумья нет времени. — Хорошо. Она кивнула, стараясь держаться собранно, но голос дрожал. — Тогда пойдём. Марго отпустила её руку, но не отошла. Глаза её были полны тревоги и решимости одновременно. — Держись рядом. Я не знаю, что именно мы застанем, когда прибудем. Но мы справимся, слышишь? Мария лишь кивнула снова. Слова застревали в горле, ведь всё, чего она хотела, — оказаться там, где нужна. Там, где могла спасти тех, кто дорог. Они вышли в коридор. В отличие от прежних медленных шагов, Марго теперь почти бежала, и Мария изо всех сил старалась не отставать. Каменные своды промелькнули, словно расплылись перед глазами, и, когда они достигли лестницы, Марии показалось, что это всё — сон, слишком болезненный, чтобы быть реальностью. Но тяжесть в груди никуда не пропала. Она знала: что бы ни случилось, время играет против них. «Держитесь, Християна… Джаспер… Я иду.» С этой мыслью она ускорила шаг, следуя за матерью прочь из тайной комнаты, прочь из безопасной тишины — навстречу угрозе, которая уже открыла свои двери.