В тени чар и времени

Вы когда-нибудь истязали свою душу? Не просто делили её на части. Не просто ранили, царапали, заставляли кровоточить. А разрывали до последнего нерва, до хриплого крика, до состояния, когда даже боль — это уже не боль, а просто пустота. Когда держите в руках самое дорогое… и выбрасываете это, понимая, что по-другому нельзя. Когда убиваете саму себя, осознавая, что умирать всё равно придётся.

***

Християна не знала, как жить дальше. Два с половиной года. Два с половиной года боли, желания, страха, надежды. Два с половиной года, что сожгли её дотла. Два с половиной года рядом с ним. Она уходила от него медленно, мучительно, шаг за шагом, убеждая себя, что делает правильно. Но с каждым днём это становилось ложью. С каждым днём она чувствовала, как обугленные края её души всё ещё тянутся к нему. Она уходила, но не могла уйти. Она выбрала, но не могла принять выбор. Она разорвала связь, но её сердце не разорвало её. Ночами она закрывала глаза и всё ещё ощущала его рядом. Ладони, что обжигали, но не причиняли боли. Голос, который звучал как приговор, но был самым родным звуком. Тени его взглядов, его шёпота, его ярости. Она знала, что не может вернуться. Что не имеет права. Что он не простит её, что его злость будет яростнее любого пламени. Но и забыть она не могла. Не могла, чёрт возьми. Её сознание разрывало на части, её тело ломало от желания, её разум пытался убедить её, что всё это — лишь остатки магии, последствия ритуала, несчастный побочный эффект… Но в глубине души она знала: Это не магия. Это — она. Это её ошибка. Это её выбор. Это её проклятие. И теперь ей оставалось только жить с этим. Если, конечно, это вообще можно назвать жизнью. Она сделала выбор. Выбор, который должен был спасти их обоих. Но вместо этого он уничтожал её. Медленно. Безжалостно. Християна не сразу поняла, что на самом деле произошло. Она думала, что справится. Что просто вычеркнет его из своей жизни, как чёрнильную ошибку на пергаменте. Что сотрёт из памяти, из сердца, из крови. Но всё, что она сделала, — это вырвала себя из его мира, оставив в нём свою душу. Она не существовала отдельно от него. Не теперь. Не после всего. Она пыталась. Терзала себя до изнеможения. Пыталась утопить его образ в учёбе, в новых лицах, в днях, похожих друг на друга, как грязные, мятые страницы старой книги. Но каждая мелочь напоминала о нём. Резкие запахи зельеварни. Огневиски в баре, где она задыхалась от тоски, но не могла напиться. Слова, которые он когда-то бросал ей холодно, мимоходом, но которые теперь звучали в её голове, как эхо. Ты никогда не поймёшь, что значит — действительно быть привязанным. Она не спала. Первые месяцы — кошмары. Её тело помнило его, его прикосновения, его силу, его дыхание. Каждую ночь она просыпалась с ощущением, что его тёплые пальцы ещё на её коже, а в воздухе всё ещё витает его запах. Она тянулась рукой — но находила только пустоту. И тогда всё возвращалось. Холодное, разъедающее сознание осознание: он больше не её. Где-то глубоко в душе жила надежда. Призрачная, глупая, жалкая. А вдруг он придёт? А вдруг он поймёт? А вдруг он простит? Но он не пришёл. И это было самым страшным. Не его ярость. Не его ненависть. Не даже равнодушие. А его молчание. Потому что, значит, он действительно отпустил. Значит, он забыл её быстрее, чем она смогла забыть его. Однажды, после особенно тяжёлого дня, Християна посмотрела на своё отражение и не узнала себя. Глаза — пустые, без света. Губы — бледные, сжатые в тонкую линию. Тонкие синяки под глазами — следы бессонницы и боли, которую она не могла заглушить. Она прикоснулась к своей коже. Она больше не ощущала себя живой. Просто… существующей. Просто… оболочкой. Так ли это было нужно? Так ли это было правильно? Она ушла, чтобы спасти их обоих. Но почему тогда они оба погибли? Почему теперь каждый день для неё был адом? Почему она не могла сказать: я сделала правильно? Почему он не пришёл? Почему его не было рядом? Её пальцы дрожали, когда она вцепилась в край стола. А потом её сломило. Боль — оглушающая, выжигающая изнутри, парализующая. Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Первый раз за всё время. Глухо. Сдавленно. Как человек, который больше не может сдерживаться. Как человек, который не справился. Как человек, который слишком поздно понял — он никогда не был её ошибкой. Её ошибкой было думать, что она сможет жить без него. Она знала. Знала, что Северус дал непреложный обет. Дал его Дамблдору. Связал себя с ним. Хотел он этого или нет — уже не имело значения. Судьба была предрешена. Именно поэтому она ушла. Рвала связь. Уничтожала её. Но магия… Магия не позволяла. Она чувствовала его. Даже сейчас. Даже в чёртовых четырёх стенах, даже когда вокруг не было ни единого напоминания о нём, кроме той пустоты, что разрывала её на части. Она ощущала его ярость. Его боль. Его отвращение. К ней? Или к себе? Она не знала. Но знала одно: он тоже чувствовал её. Она слышала его дыхание. По ночам. Когда город спал, а её собственное сознание пыталось спрятаться в забытье, но не могло. Когда она сидела у окна, сцепив пальцы в замок, и глотала воздух, как тонущий человек. Когда она ловила шёпот его голоса — слабый, срывающийся, словно он не хотел говорить её имя, но не мог удержаться. Словно и сам боролся с тем, что пытался разрушить. Как он не хочет признавать правду. Християна зажмурилась, вцепившись в подлокотники кресла. Проклятье. Она не могла дышать. Грудь сдавило — не магией, не воздухом, а болью. Живой, реальной, режущей. Почему? Почему всё ещё тянет к нему? Почему она слышит его голос, даже когда вокруг тишина? Почему магия не хочет отпускать их? Почему… Почему он не пришёл? Она не выдержала. Встала, подошла к зеркалу. Глаза. Она узнала этот взгляд. Его глаза были такими же. Пустые. Голодные. Полные ненависти. Не к ней. К себе. Потому что он всегда всё рушил. Потому что она дала ему шанс, а он сжёг его дотла. Потому что даже когда она ушла — он не смог отпустить. Он не простил её. Но, он не простил себя ещё сильнее. Её руки дрожали. Она обхватила себя, пытаясь удержаться, не дать себе снова провалиться в эту пропасть. Но разве можно спастись, если ты горишь изнутри? Если магия их связала, даже когда они разрушили друг друга? Если они навсегда останутся словами, которые не успели сказать? Християна стиснула зубы. Она должна выдержать. Должна разорвать это. Должна разорвать его. Но что, если он тоже слышит её? Что, если он так же сидит в пустоте, задыхаясь от холода? Что, если он всё ещё борется? Что, если он всё ещё ждёт? А что, если… уже нет? Тихий, липкий страх сжал сердце. Что, если в один день он просто перестанет чувствовать её? И тогда она останется одна. По-настоящему. Совсем. Навсегда. Она посмотрела в зеркало. И впервые поняла: она не готова к этому.

***

Християна медленно поднялась на ноги. Движения словно сквозь воду. Словно тело её больше не принадлежало ей. Она опустила руку на грудь, чувствуя, как что-то внутри горит. Не болью. Не огнём. Глубже. Где-то на грани души. Она стиснула зубы. Она ведь сделала правильный выбор. Она спасла его. Она уберегла его от себя. От магии. От судьбы. Так ведь? Так должно было быть… Но если это правильный выбор, почему же он разрывает её на части? Почему с каждым вдохом внутри становится только пустее? Почему её сердце теперь — просто орган, который бьётся из упрямства, а не из жизни? Почему же тогда так больно? Она сделала правильный выбор. Выбор не в его сторону. Выбор не в свою. Выбор, который сжигал её изнутри, оставляя вместо души лишь пепел. Она выбрала Гарри. Мальчика, который ничего не знал. Мальчика, который не подозревал, какую цену она заплатила за его жизнь. Она выбрала его смех вместо своего счастья. Его будущее — вместо своего. Она выбрала стать его щитом. Стать его единственной защитой в мире, который слишком жесток к тем, кто слабее. Ради Гарри. Ради малыша, чья жизнь теперь зависела от неё. Ради единственного человека, который действительно нуждался в ней. А кто теперь нуждался в ней самой? Ответа не было. Только тяжесть в груди. Она любила Северуса. Любила вопреки всему. Вопреки здравому смыслу, вопреки магии, вопреки самой себе. Любила до боли, до безумия, до последнего вздоха. Она знала, что он был готов сжечь всё ради неё, если бы она осталась. Всё. Себя. Свой долг. Свою клятву. Свою жизнь. А она не могла позволить. Не могла позволить ему погибнуть. Не могла допустить, чтобы он пошёл на смерть ради неё. Она любила его. И поэтому отпустила. Сломала их связь. Сломала себя. Но разве любовь может умереть, если ты её убиваешь? Или она продолжает жить в пепле сожжённых надежд?

***

Гарри. Маленький, беззащитный мальчик. Не его вина, что двое взрослых не смогли справиться с тем, что между ними было. Не его вина, что они не смогли признать правду. Не его вина, что их чувства слишком сильны, чтобы жить, но слишком болезненны, чтобы умереть. Их любовь стала войной. Войной, в которой не было победителей. Войной, где каждый удар — по сердцу. Где каждое слово — как клинок. Где каждое прикосновение — ожог. Они не могли быть вместе. Но и порознь они умирали. Медленно. Безнадежно. Без возможности спасти друг друга. А Гарри? Он просто жил. Не зная, какой ад бушует в их душах. Не понимая, что каждый его взгляд — это напоминание о том, ради чего она пожертвовала своей жизнью. О том, что Северус потерял её навсегда. О том, что она выбрала не себя, не его — а долг. Выбрала спасение вместо любви. Но разве можно спастись, если у тебя больше нет души? Она дала клятву. Клятву Лили. Клятву, которой нельзя изменить, нельзя предать, нельзя сломать. Что защитит его. Что скроет его. Что будет для него тем, кем никто другой не может стать. Но какой ценой? Ценой жизни, которая не принадлежит ей самой. Ценой любви, которую пришлось похоронить заживо. Ценой самой себя. Она выбрала Гарри. Выбрала долг перед ним и магией. Выбрала то, что не должно было оставить после себя ничего, кроме пустоты. Но почему же тогда сердце всё ещё помнит его руки? Почему тень Северуса до сих пор идёт за ней, как призрак несбывшегося? Почему, когда она говорит мальчику: «Ты в безопасности» — она слышит шёпот в своей голове? «А ты?»

***

Она избегала Альбуса. Два с половиной года. Два с половиной долгих года, наполненных молчанием, скрытыми взглядами, страхом быть раскрытой. Она держалась подальше. Не пересекаться. Не давать повода. Не привлекать внимания. Чтобы он не заподозрил. Чтобы он не догадался. Чтобы никто не узнал. Мальчик, которого искали. Мальчик, который должен был уничтожить Тёмного Лорда. Мальчик, о котором говорили все, Жил у неё. Под её крышей. Под защитой её родных. Скрытый. Сохранённый. Живой. И никто не должен был узнать. Никогда. Ни Альбус. Ни Северус. Никто. Ни сам Гарри.

***

Она знала. Знала слишком хорошо. Знала, что если Северус узнает правду… Он не примет её. Он пойдёт к Альбусу. Он не предаст её. Но предаст самого себя. Она видела, как он жил в долгу перед своим прошлым. Видела, как он ломался под гнётом чужих решений. Как клялся в верности тому, во что уже давно не верил. Она не могла допустить, чтобы он добавил к этому ещё одну цепь. Не ради неё. Не ради Гарри. Не ради мира, который их обоих раздавил. Именно поэтому она ушла. Именно поэтому выбрала этот путь. Тёмный. Одинокий. Безвозвратный.

***

Она привыкла к тайнам. Они были частью её крови. Она привыкла к боли. Она стала её дыханием. Она привыкла к тому, что её жизнь — это череда жертв. Но это была последняя. Жертва ради Гарри. Жертва ради будущего. Жертва ради жизни, которой она никогда не сможет жить сама. Она знала, что не будет счастья. Но, возможно, будет шанс. Шанс на жизнь. Не для неё. Для него. Она знала цену своего выбора. И была готова заплатить её.

***

Прошло два месяца. Християна не считала дни. Она не считала ночи, которые проводила, свернувшись на кровати в холодной тишине, слушая, как часы внизу отбивают каждую бесконечную минуту её жизни без него. Она не считала, сколько раз закрывала глаза, пытаясь не думать о его пальцах на своей коже. О его голосе. О той ночи, что должна была стать просто очередной ошибкой, но вместо этого превратилась в нечто неизгладимое. Но два месяца — это два месяца. И сегодня ночью она впервые сказала себе, что отпустила. Она устала от этого огня, от этих пепельных снов, в которых всё было не так. Не тем, чем казалось. Не настоящим. Она устала от ощущения его присутствия в своей голове. От шёпота в темноте, который не был настоящим, но звучал, как он. — Прошу, перестань мне сниться… — Эти слова вырывались с её губ, пока она сидела у окна, обхватив колени руками, наблюдая за бесконечной серостью за окном. Она больше не ждала. Не ждала, что он появится. Что скажет хоть что-то. Что хотя бы захочет её найти. Потому что он не искал. А она больше не могла жечь страницы, которые мешали ей верить. — Ты уверена? Марго смотрела на неё с подозрением. Християна кивнула. — Мне нужно уехать. — Голос был ровным. Почти уверенным. — Зачем? Она пожала плечами. — Просто… хочу сменить обстановку. Марго сжала губы. — Это из-за него? Этот вопрос пронзил её. Она медленно подняла взгляд, встретилась с глазами женщины, которая была для неё матерью. — Нет, — твёрдо ответила она. Марго молча смотрела на неё. Потом кивнула. — Хорошо. Но в её глазах читалось что-то ещё. Как будто она знала, что её девочка врёт. Когда поезд двинулся с места, Християна закрыла глаза. Её сердце глухо отбивало ритм, который она больше не хотела слышать. Никуда не возвращаться. Ничего не ждать. Забвение должно было стать лёгким. Но почему тогда в ушах звучал его голос? — Это уже закончилось. Но разве закончилось? Она не знала. Только чувствовала, как за окном проносится вся её жизнь, оставляя за собой лишь пустоту.

***

Християна долго думала. Слишком долго. Решение уехать не было импульсивным — оно зрело в ней неделями, переплетаясь с болью, с памятью, с осознанием того, что обратного пути нет. Эммет предложил ей Россию. — Там есть дети, которые нуждаются в помощи, — говорил он. — Ты будешь рада помочь другим, поверь мне. Она сомневалась. Не знала, справится ли, хватит ли сил. Но потом посмотрела на ребёнка, который спал у неё на коленях, тихо посапывая, и поняла. Это было правильное решение. Гарри Поттера больше не существовало. Был Гарольд Брейдс — ребёнок, рождённый во Франции, 15 декабря 1979 года. Её ребёнок. Она смотрела на его тёплые светлые волосы, на реснички, чуть подрагивающие во сне, и чувствовала, как в груди поднимается нечто большее, чем просто привязанность. Это было то, чего она так долго искала. Семья. Настоящая. Да, он был младше, чем значилось в документах. Да, его жизнь уже давно должна была пойти по другому пути. Но она сделала выбор. И теперь он её сын. Эммет сидел напротив, вытянув ноги и заложив руки за голову. — Не могу поверить, что ты согласилась, — усмехнулся он. Християна пожала плечами. — А у меня был выбор? — Всегда есть. Она только посмотрела на него. Эммет вздохнул. — Я рад, что ты с нами. Она кивнула. Но к её удивлению, им составили компанию не только они. Чета Фламеней объявила, что не собирается оставлять «молодёжь» без присмотра. — Мы подстрахуем вас, — сказал Николас, усмехаясь. И когда Християна, недоверчиво прищурившись, спросила, почему, он только пожал плечами. — Потому что ты обещала пойти ко мне на наставничество. — Я хотела отложить обучение на год… — начала она, но Николас прервал её, приподняв бровь. — Я не обсуждаю это с тобой, девочка, — спокойно ответил он. — Ты едешь. Я еду. И спорить бесполезно. А потом добавил: — Плюс… я давно не навещал друзей в России. И вот теперь они все здесь, в поезде, который мчал их к новой жизни. Християна смотрела в окно, пока ночной пейзаж размывался за стеклом, и думала, что, возможно… Возможно, это был правильный путь.

***

Они ехали далеко на восток, туда, где среди бесконечных просторов и шумных мегаполисов затерялась маленькая деревенька. Именно там, среди заснеженных полей, среди древних лесов и хрустальной тишины, нашёлся дом. Дом её родителей. Християна узнала о нём случайно. После их смерти она долго изучала документы семьи, разбирала бумаги, пытаясь понять их историю, их прошлое. И в один момент наткнулась на записи отца. Он писал о матери. О её любви к путешествиям, о том, как они колесили по разным странам, о городах, где бывали, о людях, с которыми встречались. Но только в одном месте её мать захотела остаться. Только там, среди снежных равнин и старых деревьев, она купила землю. — Твоя мать никогда не могла усидеть на месте, — писал отец. — Но почему-то именно в этой стране она захотела создать укромный уголок. Она обустроила дом, окружила его чарами, защитила от чужих глаз. Сказала, что здесь мы будем в безопасности. Сказала, что когда-нибудь это место пригодится. Тогда, в юности, Християна не придала этим словам значения. Но теперь… теперь они значили всё. Потому что теперь это место стало их новым домом. — Идея не так уж и плоха, — сказал Эммет, когда она показала ему документы. Он изменился за последние годы. Стал другим. Глубже. Взрослее. Тот парень, что когда-то бегал по дому, не зная, чего хочет, теперь точно знал. Он нашёл своё призвание. Помогать детям, которые остались одни. После того как он впервые увидел детей из приюта, после того как узнал, что может научить их магии, дать им шанс понять, кем они являются, он больше не смог отступить. — Они потеряли родителей, — говорил он. — Им нужен кто-то, кто покажет им мир. Кто научит их быть сильными. Кто объяснит им, что магия — это не проклятие, а дар. Он не просто втянулся. Он жил этим. И теперь, спустя годы, ему было чем гордиться. — В следующем году один из моих подопечных пойдёт в Хогвартс, — с гордостью сказал он. — Мальчик получил письмо месяц назад, когда ему исполнилось одиннадцать. Эммет знал, что впереди его подопечного ждёт новая жизнь. И он гордился этим. Горделиво улыбался, когда говорил об этом, но Християна видела нечто большее. Это был не просто его успех. Это был его спасённый ребёнок. Так же, как Гарольд был её спасённым ребёнком. И теперь они ехали домой. В тот самый дом её матери. Дом, который ждал её столько лет. Там, за пределами городов, за сотнями миль от прошлого, среди снегов и древней магии. Теперь это был их дом. Теперь это был их новый путь. Николасу понравилась идея пожить среди деревьев. Вдали от суеты, в окружении природы, где воздух чист, а небо кажется ближе, чем где-либо ещё. Он не сразу признался, но с самого начала эта мысль его зацепила. — Знаете, — проговорил он, задумчиво наблюдая за мелькающими за окном вагона пейзажами, — в этих окрестностях есть одно интересное место. Християна и Эммет переглянулись. — Какое? — поинтересовался Эммет. Николас чуть улыбнулся, в глазах мелькнул огонёк увлечённости. — Озеро Байкал. Он сделал небольшую паузу, давая им осознать сказанное. — Самое глубокое озеро в мире. Древнее, чем большинство цивилизаций, чистое, как слёзы богов. Говорят, в его водах скрыта древняя магия, которую до конца так никто и не изучил. Эммет вскинул брови, заинтересовавшись, но Християна уже знала, куда он клонит. — Ты хочешь туда поехать, — не спросила, а утвердительно произнесла она. — Конечно, — с улыбкой подтвердил Николас. — Вы ведь не думаете, что я просто так соглашусь провести время в России и не воспользоваться шансом увидеть одно из самых загадочных мест на планете? Эммет усмехнулся. — Вот уж не думали, — хмыкнул он. Християна лишь покачала головой. Но в глубине души ей тоже было интересно. Байкал. Она слышала о нём, читала, знала легенды, связанные с ним. Говорили, что в его водах отражаются души. Что его глубины скрывают нечто древнее, не подвластное даже самым искусным магам. И теперь, когда они уже ехали навстречу новой жизни, мысль о том, что однажды они смогут увидеть это место своими глазами… Её это почему-то не пугало. — Хорошо, — наконец, сказала она. — Но сначала мы едем домой. Николас кивнул. — Конечно. У нас ещё будет время. И они снова замолчали, слушая гул поезда, убаюкивающий и равномерный, словно эхо новых перемен. В этот момент дверь купе распахнулась, и внутрь ворвались двое — сначала Перенелла, жена Николаса, а за ней, запыхавшись, Гарольд. Перенелла смеялась, её глаза искрились весельем, а Гарольд выглядел так, словно только что совершил величайшее открытие. — Вы не поверите! — воскликнул он, плюхаясь на своё место рядом с Християной. — Что случилось? — Эммет с усмешкой повернулся к нему. Гарольд широко развёл руки, в одной из которых зажат был небольшой пакет с конфетами, и с полным возмущения лицом объявил: — У этих людей очень странный язык! Перенелла снова прыснула, прикрывая рот рукой. — Что-то не так, Гарольд? — поинтересовался Николас, едва сдерживая улыбку. — Да! — Гарри возмущённо нахмурился. — Они говорят что-то быстрое и непонятное, и я не понимаю ни слова! Вдруг они обзывались?! Християна хмыкнула, Эммет фыркнул от смеха, а Николас наконец рассмеялся вслух. — Гарри, — с улыбкой пояснил он, — это русский язык. Они не обзывались, они просто разговаривали. Гарри скрестил руки на груди и нахмурился ещё сильнее. — Ну, не знаю, — пробормотал он подозрительно. — Один из них сказал что-то типа «спасибо», но это звучало так, будто он ругается. Перенелла хохотнула ещё громче. — Они просто благодарили тебя за покупку, — подмигнула она. Гарри вздохнул, глядя на свой пакет сладостей, явно размышляя, не слишком ли дорогой ценой ему досталась эта еда. — Я пока не уверен, что мне нравится этот язык, — серьёзно заключил он. Николас только покачал головой. — Дай ему шанс, Гарри, — сказал он, усмехнувшись. — К концу поездки, думаю, ты уже выучишь пару слов. — Главное, чтобы не ругательства, — добавил Эммет с ухмылкой. — Ну, это как пойдёт… — невинно пробормотал Гарри, делая вид, что сосредоточенно изучает конфету в руках. И весь вагон снова наполнился лёгким смехом и тёплым ощущением чего-то нового. Християна незаметно наблюдала за Эмметом, пока он что-то шутливо объяснял Гарольду, жестикулируя и стараясь запутать мальчишку ещё сильнее. Годы изменили его — это было невозможно не заметить. Сейчас ему двадцать, и он возмужал. Стал высоким, крепким, уверенным в себе, с тем самым лёгким обаянием, которое располагало к нему людей. Когда-то он был тем подростком, который только осваивался в магическом мире, учился держать палочку правильно, осознавал свою силу. Теперь же перед ней сидел вполне взрослый мужчина, чьи плечи уже привыкли к ответственности. Семь лет с ними. Семь лет, которые изменили его не только внешне, но и внутри. И Християна не могла не подумать, что, возможно, он сам не осознавал, как спас себя, уехав с ними в Россию. От Аманды. От её жгучего, настойчивого взгляда. От её уверенности в том, что рано или поздно он сдастся. Она ещё в детстве говорила, что завоюет его. «Я добьюсь его, он будет моим», — её слова тогда звучали как вызов. И пусть все говорили, что это была просто детская игра, Християна знала — для Аманды это никогда не было игрой. Но Эммет… Он, кажется, так и не понял всей серьёзности ситуации. Он уехал, потому что хотел помогать. Потому что хотел быть там, где он был нужен. Потому что его сердце оказалось слишком большим для одного мира. Но, возможно, на каком-то более глубоком уровне, он интуитивно чувствовал, что, оставаясь во Франции или Британии, он мог бы запутаться. Что Аманда не отступила бы. Что он мог бы пропасть в её сети. И когда сейчас Християна смотрела на него, на его спокойное, уверенное выражение лица, на мягкую силу в движениях, на искреннюю заботу в глазах, когда он поправлял Гарри шапку, ей становилось легче. Он выбрал свой путь. Свободный от чужих ожиданий, чужих игр, чужих желаний. Он обрёл себя. И, что бы там ни было в прошлом, он шёл вперёд. И, кажется, впервые в жизни он не оглядывался назад. Християна смотрела, как Эммет возился с Гарри, подкидывая его на руках, притворяясь, что тот слишком тяжёлый, чтобы его поднять, и заставляя мальчишку звонко смеяться. Эммет был единственным из всей её семьи, кто поддержал её в решении усыновить Гарри. Марго возражала. Она говорила, что Християна слишком молода, что у неё должна быть своя жизнь, что ребёнок будет мешать. — Я позабочусь о нём, — настаивала Марго. Но Християна была непреклонна. — Нет, — её голос тогда звучал твёрдо, не оставляя места для сомнений. — Гарри — мой выбор. Её способ искупить грех. Не свой. А его. Грех человека, который поселился в её сердце. Северус подвёл родителей Гарри под смерть. Он подписал их приговор. И пусть он сам этого не осознавал, пусть тысячи раз убеждал себя, что у него не было выбора, — это не меняло правды. Её пальцы непроизвольно сжались на ткани юбки. Она хотела спасти их всех. Хотела стереть этот грех с его души. Хотела доказать, что он не монстр. Но удалось спасти только Гарри. Она забрала его из этого проклятого мира, изменив его судьбу. Переписала его историю, стерев ту, в которой он был мальчиком, обречённым на страдания и войну. Теперь Гарольд Брейдс — её сын. И пусть он никогда не узнает правды, пусть никогда не узнает, кого она потеряла той ночью, — он будет жив. И пусть это не отменяет ошибок прошлого… Но, возможно, даёт шанс на будущее. Християна больше не могла вернуть Лили. Но она могла заменить её сыну мать. Она могла дать ему ту жизнь, которую та не успела подарить. Она могла уберечь его от судьбы, которую он не должен был нести. — Всё в порядке? — Эммет посмотрел на неё, перехватив её взгляд. Она моргнула, выныривая из мыслей, и чуть кивнула. — Да. Эммет улыбнулся, вновь подхватил Гарри на руки, а тот захохотал, обхватив его за шею. — Ты знаешь, что я тебя люблю, да? — с абсолютно серьёзным видом спросил Эммет у Гарри. Мальчишка кивнул, переставая смеяться, и, посмотрев на него серьёзными зелёными глазами, пробормотал: — Ага. Християна опустила голову, пряча улыбку. Да. Эммет единственный её поддержал. И за это она была благодарна ему больше, чем могла выразить словами.

***

Марго смеялась каждый раз, когда Гарри называл её мамой. — Ну вот, окончательно меня очаровал, малыш! — шутила она, притягивая его к себе и растрёпывая его тёмные волосы. И они все смеялись. Но, несмотря на это, Марго была рада. Ведь почти три года именно она растила Гарри. Християна не могла быть рядом постоянно. Но она приходила. В любой удобный момент. Она пользовалась маховиком времени, вырывая у реальности хоть пару часов в неделю, чтобы увидеть, как он растёт, как меняется, как смеётся. Марго ворчала, ругалась, говорила, что она должна жить своей жизнью. Но Християна всё равно приходила. Она бегала к Гарри при первой возможности. Она не могла иначе. Но бывали моменты, когда всё было не так просто. Когда ночные кошмары возвращались с новой силой. Когда панические атаки вновь накрывали её, сжимая в ледяном панцире ужаса. Когда воспоминания тянули за собой в бездонную пропасть боли. Такие ночи разбивали её в прах. Зелья почти перестали быть необходимостью, но всё же она не могла полностью отказаться от них. Теперь ей хватало всего нескольких флаконов в неделю. Сеансы с доктором Томасом тоже становились всё реже. Раз в три месяца. Раньше это казалось невозможным, но теперь… Теперь Християна хотя бы пыталась двигаться дальше. Но прошлое не отпускало её полностью. И она не знала, отпустит ли когда-нибудь.

***

Християна смотрела в окно поезда, наблюдая, как пейзажи медленно сменяли друг друга за стеклом. За окном мелькали бесконечные леса, небольшие посёлки, просёлочные дороги, уводящие в неизвестность. Монотонный стук колёс заглушал все звуки вокруг, но не мысли. Рядом, устроившись на сиденье, Гарри тихонько спал, его крошечная ручка покоилась на её запястье. Она улыбнулась, осторожно поправляя его одеяло, чтобы тот не замёрз. И вдруг в памяти всплыл момент, произошедший всего несколько дней назад — прямо перед тем, как они отправились в путь. Гарри с серьёзным видом строил башню из деревянных кубиков, сосредоточенно выстраивая их друг на друга. Каждый раз, когда конструкция угрожающе наклонялась, он замирал, затаив дыхание, а потом осторожно добавлял ещё один блок. Эммет наблюдал за этим с усмешкой, сидя на диване. — Ну, держу пари, что она упадёт через… три… два… — Башня рухнула с глухим стуком, разлетевшись по полу. Гарри резко повернулся к Эммету и ткнул в него пальцем, его лицо выражало полнейшее возмущение. — Ты виноват! Ты сглазил! Эммет громко рассмеялся, но тут вмешалась Християна. — Гарри, нам нужно поговорить. Мальчик повернулся к ней, нахмурившись. — Ты сломала мою башню? — Нет, малыш. — Она улыбнулась и легонько провела рукой по его тёмным вихрам. — Мы с Марго хотим тебе кое-что сказать. Гарри посмотрел на неё с искренним интересом. — Мне купили новую игрушку? Християна тихо усмехнулась. — Нет, милый, не игрушку. Это касается тебя. Он моргнул. — Про меня? Марго, сидевшая в кресле, мягко кивнула. — Християна теперь будет твоей мамой, Гарри. Тишина. Гарри замер, будто осмысливая услышанное. Его лицо стало таким серьёзным, каким только может быть лицо четырёхлетнего ребёнка, столкнувшегося с непонятным для него решением взрослых. Он нахмурился. — Но… ты же моя сестра! Християна улыбнулась, но внутри у неё что-то болезненно дрогнуло. — Была. Но теперь я твоя мама. Гарри открыл рот, закрыл, потом снова открыл. — А Марго? — Я тоже остаюсь твоей мамой, милый, — вмешалась Марго, улыбаясь. Гарри уставился на них обоих, а потом, с присущей только детям непосредственностью, спросил: — А можно две мамы? Марго рассмеялась. — Конечно, можно. Но Гарри всё ещё не выглядел убеждённым. Он задумчиво сложил руки на груди, пытаясь разобраться в новой для него реальности. И вдруг он прищурился, подозрительно глядя на Християну. — А ты теперь тоже будешь заставлять меня есть кашу? Эммет, не выдержав, прыснул со смеху. Марго тяжело вздохнула, прикрывая лицо ладонью. Християна едва заметно усмехнулась и медленно кивнула. Гарри поджал губы, его глаза наполнились ужасом осознания. Но через секунду он забрался к ней на колени и крепко обнял. — Ну ладно… Тогда можно. Она улыбнулась, глядя на его мирное лицо сейчас, в поезде. Гарри доверился ей. Без лишних вопросов. Без сомнений. Принял так, как может принять только ребёнок, для которого любовь — это что-то само собой разумеющееся. Её сердце болезненно сжалось. Она не знала, что ждёт их впереди, в этой далёкой деревне, но знала одно — она никогда не позволит этому ребёнку почувствовать себя одиноким. И это было единственное, что сейчас имело значение.

***

Когда поезд пересёк границу, Християна начала задумываться о предстоящих сложностях. Россия была для них чужой страной — её язык, культура, правила. Здесь маги скрывались ещё глубже, чем в Европе, и интеграция в этот мир требовала продуманного подхода. Первое, что они решили — это языковой барьер. — Нам нужны либо амулеты, либо заклинания, — сказала Християна, разглядывая путеводитель, который Николя купил на вокзале. — Мы не можем позволить себе быть беспомощными в общении. — С амулетами будет сложно, — протянул Эммет, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Они держатся максимум пару месяцев, а потом требуют перезарядки. А зачаровывать их каждые два месяца — это лишняя головная боль. Николас, сидевший напротив, кивнул. — Заклинание перевода будет работать эффективнее. Я знаю несколько вариаций. Самое удобное — создаёт эффект «естественного понимания», когда чужая речь автоматически интерпретируется твоим разумом как родная. — То есть… если кто-то скажет что-то на русском, я просто услышу английский? — уточнил Эммет. — Примерно так. И наоборот — твоя речь будет автоматически звучать на языке собеседника. — О, это гениально, — с восхищением протянула Християна. — Минус в том, что заклинание нужно обновлять каждые три дня, — добавил Николас. Эммет вздохнул. — Лучше, чем ничего. Они потратили весь следующий час, практикуя заклинание. Первые попытки были неудачными — у Эммета всё время выходило так, будто он говорил на странной смеси русского и французского, а Християна слышала каждую фразу с задержкой в пару секунд, что было ужасно неудобно. Но со временем они привыкли. Когда поезд прибыл в Москву, и вокруг загудела толпа, смешение языков, объявлений, разговоров, шумов города… Християна поняла, насколько эффективным оказалось это заклинание. Она слышала русский, но понимала его так, словно всю жизнь говорила на нём. Второе, что требовало решения — это магическое прикрытие. В отличие от Англии и Франции, магическая община в России была более закрытой. Здесь волшебники скрывались так хорошо, что найти их без специальных связей было практически невозможно. Но Николас, как оказалось, был знаком с несколькими русскими магами. — Нам нужно сделать документы, — сказал он. — Ты же знаешь, что мы уже подделали свидетельство Гарри, — напомнила Християна. — Одно дело — свидетельство, а другое — разрешение на проживание, работающие зачарования и возможность не привлекать лишнего внимания. Он встретился с кем-то в магическом кафе в Москве, и через два дня у них были официальные документы, подтверждающие, что Християна, Эммет и Гарри — французы, приехавшие в Россию по образовательной и волонтёрской программе. Всё было чисто. Магически завизировано. — Так, с этим мы справились, — заключила Християна, глядя на документы. — Остаётся привыкнуть к жизни здесь, — усмехнулся Эммет. Третье, что было важно — незаметность в маггловском мире. Они договорились использовать как можно меньше магии. Магглы в России не были глупыми — здесь, в отличие от Британии, случаи магии вызывали слишком много ненужных вопросов. Поэтому: Они выучили базовые фразы на русском, чтобы не зависеть от чар постоянно. Они держались вместе, чтобы помогать друг другу, если возникнут проблемы. Они пообещали не использовать магию на улице без крайней необходимости. — Ну, теперь мы официально живём здесь, — сказала Християна, когда они наконец добрались до своей новой деревни. — Да, только ещё ничего не знаем об этом месте, — ухмыльнулся Эммет, оглядываясь. — Зато у нас есть время, — тихо сказала Християна, глядя на старый дом её родителей, который теперь стал их домом. Россия встретила их холодом, тишиной и новыми испытаниями. Но они были готовы.

***

В первые дни после приезда они занимались домом — приводили его в порядок, очищали от пыли, освежали мебель, проверяли защитные чары, оставленные её родителями. Дом был надёжным, уютным, но требовал магического вмешательства. Християна быстро поняла, что им нужен рабочий кабинет и лаборатория. — Здесь слишком мало места для работы, — заметил Николас, проходя по дому с чашкой кофе в руке. — А если мы собираемся исследовать артефакты и обучать тебя, нам нужна отдельная комната. Християна кивнула, задумчиво поглаживая стену в коридоре. — Можно использовать подвал. Там вроде много пространства. — Отличная идея, — Николас слегка усмехнулся. — Я уже собирался предложить это. Подвал был просторным, но сырым и холодным. Пришлось полностью перестроить его с помощью магии: Чистящие и осушающие чары — избавили помещение от сырости и запаха затхлости. Расширение пространства — теперь он был больше, чем выглядел снаружи. Отдельное освещение и магическая вентиляция — чтобы не работать в полутьме. Звукоизоляция — никто снаружи не должен был слышать их эксперименты. Они разделили пространство на две зоны: Лаборатория — где Християна училась зельеварению, изучала свойства артефактов, работала с травами и магическими материалами. Здесь стояли полки с ингредиентами, старые котлы, стеклянные колбы, письменный стол и свитки с записями. Кабинет Николаса — тёмное, строгое помещение с массивным столом, картотекой древних текстов и стеной, уставленной магическими артефактами. Здесь он изучал найденные предметы, разрабатывал новые заклинания и обучал Християну. — Теперь у тебя есть идеальное место для учёбы, — сказал он, проверяя одну из защитных рун, которые начертил на стене. Християна провела рукой по полке с книгами, чувствуя их магическое тепло. — Это даже больше, чем я ожидала. Она повернулась к нему, и в её взгляде было уважение. — Спасибо, Николас. Он только ухмыльнулся. — Не благодари раньше времени. Скоро начнётся настоящее обучение, и ты ещё пожалеешь, что ввязалась в это. Но она не пожалела. Когда вечером они зажгли свечи в лаборатории и открыли первый древний свиток, Християна почувствовала, что наконец-то находится там, где должна быть.

***

Християна была уверена, что сможет позвать Тиньки, но её зов оставался без ответа. — Странно… — пробормотала она, снова пытаясь мысленно связаться с домовиком. Но ответа не последовало. Она нахмурилась, посмотрела на Николаса, который сидел в своём кабинете, просматривая какие-то рукописи. — Тиньки не может прийти, — заявила она, чувствуя неприятную тревогу. — Он всегда появлялся, где бы я ни была. Даже за границей. Николас поднял глаза от свитка, спокойно наблюдая за её попытками. — Я не удивлён, — он откинулся на спинку кресла, скрестив руки. — Защитные чары в России намного сложнее, чем в Европе. Они работают иначе. Вся магическая сеть здесь построена на привязке к местности, и если у существ вроде домовиков нет допуска, они просто не смогут пересечь границу. — Но как же… — Християна запнулась. — В Хогвартсе у него никогда не было проблем. Николас чуть приподнял бровь, внимательно её разглядывая. — Что ты имеешь в виду? Християна поняла, что сболтнула лишнего. Она медленно выдохнула, почесала висок и, поняв, что уже поздно отступать, призналась: — В Хогвартсе… Тиньки мог незаметно переносить меня за пределы замка. Наступила тишина. Николас не удивился, но взгляд его стал более изучающим. — Значит, ты нарушала правила? — его голос был спокойным, но в нём читалось неподдельное любопытство. Християна пожала плечами. — Ну… формально, да. Но это не суть. Важно то, что он мог делать это. Николас задумался, слегка постукивая пальцами по столу. — Это интересно… — наконец проговорил он. — Домовики в принципе могут преодолевать магические границы, но не в Хогвартсе. Замок защищён сложнейшими чарами. Даже Альбус Дамблдор не мог бы просто так вынести кого-то за пределы. Он внимательно смотрел на неё. — А значит, вопрос — почему твой домовик мог? Християна замерла. — Ты хочешь сказать, что… — Возможно, твоя магия каким-то образом связана с магическим полем замка. Может быть, ты сама бессознательно помогала ему преодолевать барьеры. Християна нахмурилась, размышляя над словами Николаса. — Но как это возможно? Он пожал плечами. — Хогвартс — живое место. Магия там древняя, её нельзя понять до конца. Возможно, замок признал тебя. Или, может, твоя магия просто совпала по структуре с его полем. Християна невольно поёжилась. — Значит… теперь это не сработает? Николас кивнул. — Здесь — нет. Ты теперь вне системы Хогвартса. В России всё иначе. Пока твой домовик не получит точку привязки, он не сможет прийти к тебе. Християна недовольно вздохнула. — Это неудобно. — Это магия, — усмехнулся Николас. — Придётся адаптироваться. Она посмотрела на потолок, размышляя о том, что это может значить. Значит ли это, что Хогвартс сам давал ей возможность покидать его? Если да… зачем? Но пока что у неё не было ответов. — Привязка, говорите… — Християна задумчиво посмотрела на Николаса, медленно осознавая нечто важное. — А может, дело не только в защитных чарах? Может, всё сложнее? Николас чуть приподнял бровь, ожидая продолжения. — Тиньки… — Она сделала паузу, подбирая слова. — Он не мой домовик по праву. Он принадлежит поместью Каллен, а не мне. Николас слегка склонил голову, не перебивая. — А вот поместью Брейдс… Что-то в ней дрогнуло. Её пальцы сами сжались в кулак, и внезапно, неосознанно, она позвала: — Эрион! Воздух перед ней задрожал, магия хлынула в пространство, и в следующую секунду перед ней появился главный домовик поместья Брейдс. — Госпожа Християна, — глубоким, чуть скрипучим голосом произнёс домовик, опускаясь на одно колено. — Вы звали. Николас медленно откинулся в кресле, на его лице мелькнуло удивление. Християна замерла. Эрион… он пришёл. Домовик, связанный с родом Брейдс, которым теперь официально руководила она, подчинился её зову без вопросов. — Ты… смог прийти, — её голос был чуть охрипшим от осознания. — Конечно, госпожа. — Эрион поднял голову, его большие глаза светились почтением и преданностью. — Вы — глава рода. Я подчиняюсь вам. Християна медленно перевела взгляд на Николаса. Тот задумчиво кивнул. — Похоже, что дело не в Тиньки, а в том, как именно он к тебе привязан. Християна стиснула челюсти. — Значит, он не мог явиться, потому что… — Потому что он не часть твоего рода. — Николас щёлкнул пальцами. — А вот Эрион — да. Домовик кивнул. — Да, госпожа. Я связан с магией вашего рода, а значит, могу преодолевать барьеры, как и раньше. Християна сглотнула. Тиньки никогда не был её. Но Эрион… Он подчинялся безоговорочно. Теперь она окончательно осознала, что значит быть главой рода Брейдс. Это был не просто титул. Это сила, магическая привязка, кровное право. — Значит, теперь мне стоит привыкнуть к тому, что… — она посмотрела на домовика, который ждал её распоряжений. — Что я действительно глава? Эрион почтительно поклонился. — Вы всегда были главой, госпожа. Теперь вы просто приняли это. Николас слегка усмехнулся, наблюдая за ней. — Поздравляю, наследница. Християна глубоко выдохнула. Теперь всё было иначе.

***

Християна осторожно поставила чашку на стол и посмотрела на Николаса. — Я хочу, чтобы ты помог мне разобраться в магии времени, — её голос был твёрдым, но в глазах читалось что-то большее. Николас медленно оторвался от книги, которую читал, и приподнял бровь. — В магии времени? — его тон был скорее любопытным, чем скептичным. — Это довольно опасная область, Християна. Ты же знаешь, что любые манипуляции со временем чреваты последствиями. Християна кивнула, но её взгляд оставался непоколебимым. — Я хочу понять чары продления жизни. Откат времени. Всё, что связано с этим. Николас нахмурился. — Ты ведь не собираешься… — Нет. — Она покачала головой, предугадав его мысли. — Это не ради меня. Это ради моего прошлого. Николас скрестил руки на груди, ожидая объяснений. Християна сделала глубокий вдох. — Мои родители. Они прожили в этом мире больше 300 лет. Николас замер. — Без философского камня? — Да. — Она подалась вперёд. — Ты с Перенеллой живёшь столько благодаря камню, но мои родители… У них не было его. Николас откинулся на спинку кресла, обдумывая сказанное. — Значит, что-то было в их крови. Християна сжала пальцы. — В их крови. В моей крови. В моей силе. Теперь Николас смотрел на неё иначе. — Ты думаешь, что унаследовала это? Она не отвела взгляд. — Я должна это знать. В комнате повисла тишина. Николас несколько секунд изучал её лицо, затем медленно кивнул. — Хорошо. Християна расслабила плечи. — Ты поможешь? Николас усмехнулся. — Не каждый день ко мне приходят с просьбой разгадать тайну долгой жизни. Это вызов. А я люблю вызовы. Она чуть улыбнулась. — Значит, начнём прямо завтра? — Начнём прямо сейчас. — Николас отложил книгу и поднялся. — Если это в твоей крови, значит, сначала нам нужно исследовать твою магию. Християна почувствовала, как внутри разгорается огонь азарта. Теперь она узнает правду.

***

Гарри никогда не думал, что Россия окажется такой холодной. — Покажите мне солнце! — возмущался он, когда в очередной раз просыпался и видел снег за окном. Ему было четыре года (ну, почти пять, по документам), и он серьёзно обижался на этот климат. Эммет смеялся, взъерошивая его волосы: — Привыкай, малыш! Это ещё не зима, вот в декабре будет настоящий холод! — А сейчас что?! — возмущённо размахивал руками Гарри. — Я видел, как птицы замерзают в воздухе и падают вниз! — Это были листья. — устало напомнила Християна, закутывая его в ещё один шарф. Гарри недоверчиво посмотрел на неё. — Я тебе не верю, Хриська! Християна закатила глаза. — Хриська? — Эммет захохотал так, что чуть не свалился со стула. — Ну а как ещё её звать? — невинно пожал плечами Гарри. — Християна — это слишком сложно. — Тогда уж просто Хрися, — попыталась она исправить ситуацию. — Нет! Хриська! — гордо заявил Гарри, будто открыл новый закон магии. Так и повелось. Жить в доме с Християной и Эмметом было весело и странно одновременно. — Почему у нас в доме сама по себе двигается посуда? — спрашивал Гарри в первый же день. — Это магия, — объяснял Эммет. — Почему стол вытирается сам? — Это Эрион. — Почему Эрион невидимый?! — Он не невидимый, просто ты его не видишь. — Это и есть невидимость! — Вот когда вырастешь, Гарольд, — важно сказал Эммет, — ты поймёшь, что магия — это чертовски удобно. — Ты сказал плохое слово! — Ч-что? — Ты сказал «чертовски»! — обиженно надув губы, заявил Гарри. — А Марго говорила, что такие слова не говорят! Християна подавилась чаем, а Эммет только тяжело вздохнул. — Марго, конечно, молодец… — Не смей её обижать! — тут же возмутился Гарри, встав в боевую стойку. — О, так ты ещё и защитник справедливости, да? — Эммет подмигнул Християне. — Да! — Тогда ты будешь чистить снег с крыльца. — Чего?! Так Гарри понял, что защищать честь семьи — это хорошо, но иногда лучше просто молчать. В деревне его очень удивляло одно. — Почему никто не понимает, что я говорю?! — Потому что здесь говорят на русском, а ты — на английском, — терпеливо объясняла Християна. — А почему я не могу говорить на русском? — Ну… — Ты можешь, но не знаешь как, — хохотал Эммет. Гарри насупился. — А можно сделать волшебство, чтобы я понимал? — Можно, — кивнула Християна, вытаскивая маленький амулет. — Вот это тебе поможет. — И теперь я знаю русский? — Да. Гарри попробовал сказать что-то, но тут же замер. — А почему мой голос звучит… странно? — Ты говоришь по-русски, но слышишь свой английский! — МАГИЯ — ЭТО СТРАННО! — Привыкай. Но, несмотря на холод, непонятные слова и странные чары, Гарри очень любил этот дом. Он знал, что здесь он в безопасности. Что здесь его любят. И пусть он звал Марго мамой, но рядом с Християной он всегда чувствовал, что она — его семья. Даже если он не до конца понимал, почему.

***

Полгода в России. Полгода среди снегов, вечного холода и чужого языка. Полгода без прошлого. За окном уже давно стояла зима. Воздух был колким, мороз рисовал узоры на стекле, а огонь в камине трещал ровным, успокаивающим ритмом. Время приближалось к Рождеству, но тепла в сердце не прибавлялось. Эммет практически жил в разъездах. Он ездил по приютам, искал детей, которые не знали, что такое магия, но уже неосознанно пользовались ею. В такие моменты Християна чувствовала гордость за него — за его решимость, за его преданность этому делу. Но с каждым днём она чувствовала себя всё более потерянной. Она не могла оставить Северуса. Как бы ни старалась. Он преследовал её во сне. В его поцелуях было что-то неизбежное, болезненное. Она просыпалась с дрожью, с разорванным дыханием, с этим горьким чувством утраты, которое не отпускало. Она переворачивалась, и тут же получала локтем в бок. — Опять ты ворочаешься! — возмущённый голос Гарри заставлял её вернуться в реальность. Он всё ещё спал с ней иногда. Сначала, потому что боялся темноты, потом — просто из привычки. — Ты мне мешаешь! — обиженно шипел он, натягивая одеяло выше. — Прости, малыш, — пробормотала она, перекатываясь на бок. Но глаза не закрывались. В груди пустота. Пустота, которую не мог заполнить даже Гарри, даже Эммет, даже вся эта новая жизнь. Пег тоже изменился. Последние пару лет он почти не разговаривал. Раньше он мог шутить, насмехаться, брюзжать, как старый дед, а теперь… Теперь он просто смотрел. Как будто знал. Как будто понимал то, что она сама не хотела признавать. Он был рядом, но не мешался. Не пытался вернуть её назад. Не говорил, что она глупая. Просто молчал. И это было хуже всего. Всё напоминало о прошлом. Одинокая чашка на столе. Перо, которое она крутила в пальцах. Маленький кулон, спрятанный в ящике стола. Зима наполняла этот дом тишиной и чем-то ещё. Чем-то болезненным. Рождество приближалось. Но ей было всё равно. Потому что в её снах он всё ещё был рядом. А в реальности его не существовало.