В тени чар и времени

Християна уже десятый час сидела в этом проклятом кабинете, чувствуя, как ноют мышцы от усталости, а голова гудит от количества информации, которой её буквально пичкали. Регулус, скрестив руки, стоял у стола, едва заметно цокая языком, когда снова осматривал её раны. Его раздражённое выражение лица говорило само за себя — он был не в восторге от её состояния. — Не двигайся, — бросил он, ухватив её за подбородок и аккуратно накладывая заклинание на свежую ссадину у виска. — Будешь дёргаться — оставишь себе ещё один шрам. Она раздражённо фыркнула, но подчинилась. Ломота в теле и тупая боль в сломанном носу напоминали, что спорить сейчас — себе дороже. Хотя сам факт того, что именно Регулус вправил ей нос, пока Калеб ушёл решать какие-то вопросы, до сих пор вызывал у неё противоречивые эмоции. Когда дверь кабинета наконец распахнулась, и Калеб вошёл внутрь, Християна вскинула на него взгляд, полный сарказма и раздражения. — Неужели ты теперь ещё и пропуск в Министерство мне дашь? Калеб лукаво приподнял бровь, явно наслаждаясь её настроением. — А что, если да? Она закатила глаза и, скрестив руки на груди, недоверчиво посмотрела на него. — И что, в таком виде я просто пройду мимо охраны и скажу: «Привет, я тут по делу»? Калеб усмехнулся и кивнул на её нынешний облик — изменённый чарами амулета. В отражении зеркального шкафа на неё смотрела совсем другая девушка: резкие скулы, тёмные волосы, другие глаза. Вроде бы похожа, но в то же время незнакомка. — Теперь эта внешность станет твоей второй личностью, — с лёгкой ухмылкой сообщил он. Християна напряглась, не совсем понимая, к чему это ведёт. — Ты серьёзно? — Совершенно. Теперь у тебя будет официальная легенда, — он сделал паузу, задумчиво проведя пальцем по подбородку. — Кодовое имя… Она слегка подалась вперёд, с лёгким подозрением глядя на него. — Тенебра. — Тенебра? — повторила она с явным скепсисом. — Тёмная, загадочная, не оставляющая следов, — Калеб хищно улыбнулся. — Вполне соответствует твоему стилю, не находишь? — Звучит, как имя глупой ведьмы из третьесортного романа, — она скривилась, но потом пожала плечами. — Но ладно. — Рад, что ты соглашаешься, Тенебра, — он с ухмылкой протянул ей тонкий, тёмный пергамент — документ с её новой легендой. Она взяла его, понимая, что пути назад уже нет. Регулус лишь скептически фыркнул, качая головой, но ничего не сказал. Он знал, что теперь её жизнь изменится. Вопрос только в том, какой ценой. Калеб скрестил руки на груди и смерил Християну внимательным взглядом. Она выглядела так, будто её вытащили из самого сердца войны — растрёпанные волосы, ссадины, синяки, кровь на рубашке. Он тяжело вздохнул, явно готовясь к разговору, которого предпочёл бы избежать. — Для начала, — медленно произнёс он, — тебе нужно привести себя в порядок. Християна приподняла бровь, но промолчала. — Потому что, во-первых, — продолжил он, загибая пальцы, — если Гарри увидит тебя в таком состоянии, он либо испугается, либо поднимет шум. А во-вторых, — он сделал паузу, давая ей возможность осознать следующее, — если Марго увидит тебя такой, она меня придушит. Причём без малейших колебаний. Християна усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень усталости. Она потерла висок, где всё ещё ныла боль после схватки. — Не могу сказать, что она будет не права. Калеб качнул головой. — Я тебя даже не виню. Но ты знаешь Марго. Она не спросит, что случилось. Она просто вынесет мне приговор и приведёт его в исполнение. — Ещё и с удовольствием, — задумчиво кивнула Християна. — Вот именно. Поэтому… сначала отмоешься, переоденешься, приведёшь себя в порядок. Она с сомнением посмотрела на него. — А потом? Калеб вздохнул и чуть понизил голос: — А потом ты ничего не говоришь. — О чём именно? — она испытующе взглянула на него, но уже догадывалась, о чём пойдёт речь. — О Барти. — В его глазах мелькнула тень, но он быстро взял себя в руки. — О том, что ты убила его. О том, что тебя схватили. Християна стиснула зубы, ощущая, как что-то болезненно сжимается внутри. — Ты хочешь, чтобы я врала? — Я хочу, чтобы ты осталась в живых. — Калеб жёстко посмотрел ей в глаза. — Дай мне разобраться с этим. Не сейчас. Не сегодня. Она смотрела на него несколько долгих секунд, чувствуя, как между ними повисло напряжение. Он действительно верил, что может это разгрести. Или хотя бы оттянуть последствия. Наконец, Християна кивнула. — Ладно. Калеб выдохнул, будто с его плеч на мгновение упала тяжесть. — Хорошо. А теперь, ради Мерлина, иди смой с себя этот кошмар, пока меня не прикончили твои родные.

***

Дверь едва успела открыться, как в неё врезалось что-то маленькое и тёплое. — Тия! Гарольд вцепился в неё, как утопающий, его маленькие руки дрожали, пальцы судорожно сжимались на её одежде. — Ты… Ты… Ты вернулась! — Его голос был сорванным, полным надрывного облегчения, а маленькое тельце содрогалось от всхлипов. Християна в замешательстве смотрела на него, ощущая, как в груди разливается болезненное тепло. — Я здесь, малыш… Она опустилась на колени и обняла его крепче, вжимая в себя, чувствуя, как он дрожит. — Ты пропала! Никто не говорил, где ты! Все врали! Даже Рег! Даже Марго! — Я не могла, Гарри… — Ты плохая! Ты сказала, что я не один, но ты оставила меня одного! — Он забил кулачками в её плечо, а затем снова всхлипнул и спрятал лицо в её шее. — Я думал, ты умерла… Она зажмурилась. Чувство вины обжигало сильнее, чем пытки Грюма. — Я вернулась, Гарольд. Я здесь. Я больше тебя не оставлю. Мальчик не ответил. Только ещё сильнее вжался в неё, как будто боялся, что она снова исчезнет. Гарри прижался к ней крепче, но спустя несколько мгновений отстранился, посмотрел на неё своими большими зелёными глазами, в которых отражалась детская наивность и тревога. — А где Пег? Християна замерла. Этот вопрос ударил сильнее, чем она ожидала. Она знала, что он прозвучит, знала, что рано или поздно Гарри спросит. Она сглотнула, но всё же выдавила слабую, почти призрачную улыбку. — Пег больше не придёт, малыш. Она видела, как его лицо исказилось, как в глазах вспыхнула паника, а губы задрожали. — Нет… Нет, ты врёшь! Он же всегда со мной… Он просто ушёл, да? Он просто спрятался? Он вернётся? Ты позовёшь его? Християна не знала, как сказать это по-другому. Как объяснить шестилетнему ребёнку, что тот, кого он знал всю жизнь, ушёл навсегда. — Его больше нет, Гарольд… — Но ты же можешь его вернуть! Ты же всегда его звала! Она закрыла глаза, глубоко вдохнула, а затем мягко провела рукой по его волосам. — Не могу… — Почему?! Гарри начал трясти её за плечи, его глаза наполнились слезами, он не хотел верить. Он не мог поверить. — Он всегда приходил! Он всегда был рядом! Почему ты не можешь?! — Его голос сорвался, превратился в надрывный крик, полных детской злости и непонимания. — Верни его! Верни Пега! Верни его! Християна почувствовала, как в груди всё сжимается, но она лишь крепче обняла его, чувствуя, как он бьётся в её руках, словно пытаясь вырваться. — Если бы я могла… — её голос был тихим, надломленным. — Я бы вернула его, Гарри. Но он отдал всё, что у него было, чтобы спасти Марию. Он ушёл. Навсегда. Она почувствовала, как Гарри застывает в её руках. Он не дышал. Не двигался. Только смотрел на неё, пытаясь осознать услышанное. — Он… умер? Християна лишь кивнула. И в этот момент Гарри разрыдался. Не просто заплакал. Нет. Это был разбитый, всхлипывающий, безутешный плач ребёнка, который только что потерял своего самого верного друга. Християна просто держала его, пока он трясся в её руках, пока его маленькие пальцы сжимали её одежду, а слёзы горячими каплями текли по её коже. — Это несправедливо… — прошептал он сквозь рыдания. — Почему… Почему он ушёл?.. — Потому что он любил нас, малыш… — её голос был едва слышен. — И он сделал то, что должен был. Гарри только ещё сильнее прижался к ней. — Я не хочу, чтобы кто-то ещё уходил… — Я тоже… И в этой тишине, среди детских слёз и боли утраты, Християна поняла, что больше не может позволить себе терять. Ни Гарри. Ни Марию. Ни кого-то ещё.

***

Нарцисса и Драко молча вышли из гостиной, оставляя Християну и Гарри наедине. Они слышали всё. Слышали, как мальчик в отчаянии кричал, требуя вернуть Пега, как плакал, вцепившись в приёмную мать, словно боялся, что и она исчезнет. Драко шёл рядом с матерью, но стоило им отойти подальше, как он остановился. Его светлые брови были нахмурены, губы плотно сжаты. — Он правда умер? — тихо спросил он, поднимая на Нарциссу глаза. — Да… — её голос был сдержанным, но в нём звучало что-то мягкое, почти сочувственное. Драко замолчал. В свои шесть лет он ещё не сталкивался со смертью. Не так близко. Не так жестоко. Да, он слышал рассказы, знал, что люди умирают, но никогда ещё не видел живую, болезненную потерю. Он вздохнул и оглянулся на закрытую дверь гостиной, за которой всё ещё было слышно сдавленное всхлипывание Гарри. — Я должен вернуться. — Драко… Но мальчик уже развернулся и направился обратно, уверенно, без колебаний. Он вошёл в гостиную, где Гарри всё ещё сидел в объятиях Християны, уткнувшись лицом в её плечо. Его плечи подрагивали, но он уже не плакал так сильно. Драко осторожно подошёл, присел рядом, не говоря ни слова. Гарри почувствовал его присутствие и медленно поднял голову. Его глаза были красными и опухшими от слёз. — Я… я не хочу, чтобы кто-то ещё умирал… — шёпотом произнёс он, снова всхлипывая. Драко медленно кивнул, затем протянул руку и несмело сжал плечо друга. — Ты не один. Гарри взглянул на него с удивлением. — Мы здесь. Я здесь. — Драко замялся, но продолжил: — Я знаю, что это больно… Но ты не один. Християна молча смотрела на них. Этот маленький мальчик, которому она когда-то помогла, теперь сам помогал её сыну. Гарри снова всхлипнул, но кивнул, медленно принимая слова друга. Драко чуть улыбнулся. — Знаешь… Пег бы не хотел, чтобы ты грустил. Он был умным… э-э… существом. — Он был фамильяром… — тихо уточнил Гарри. — Да, фамильяром. И он, наверное, хотел бы, чтобы ты помнил о нём, но не плакал всё время. Гарри всё ещё выглядел разбитым, но в его глазах появилось что-то новое — понимание. Он медленно вытер лицо рукавом и посмотрел на Драко. — Ты правда думаешь, что он бы этого хотел? Драко не стал сомневаться. — Да. Християна тихо выдохнула, наблюдая, как между двумя мальчиками возникала та самая связь, которая не разрушится с годами. Нарцисса, стоявшая в дверях, медленно улыбнулась. Она гордилась своим сыном. В комнате воцарилась тишина. Гарри ещё иногда всхлипывал, но уже не плакал так безудержно. Драко остался рядом, молча сидя с ним, будто его простое присутствие могло успокоить друга. Християна тихо наблюдала за ними, чувствуя, как внутри что-то разрывается. Пег… Последняя связь с её родителями, последняя частица её прошлого. Теперь её больше нет. Она закрыла глаза, взяв себя в руки. Сейчас не время. Нарцисса осторожно шагнула вперёд и, наклонившись, гладко пригладила волосы сына. — Молодец, Драко. Мальчик поднял на неё взгляд, а затем кивнул, будто её похвала значила для него больше, чем он хотел показать. — Ладно, ребята, — голос Християны прозвучал мягко, но с ноткой усталости. — Пора отдыхать. Завтра будет новый день. Гарри нехотя отстранился, но всё ещё цеплялся за край её мантии, будто боялся, что она исчезнет снова. — Ты не уйдёшь? — его голос дрожал. Християна медленно погладила его по голове, словно пытаясь передать через это движение всю ту поддержку, что он потерял. — Нет, я здесь. Гарри тихо выдохнул, будто этот ответ был самым важным в его жизни. Драко постепенно расслабился, видя, что его друг теперь более-менее спокоен. — Я останусь у него сегодня, если позволишь, мама, — сказал он, бросив взгляд на Нарциссу. Женщина не удивилась, но заметно напряглась. — Драко… — Он не хочет быть один, а я не хочу уходить. Это нормально. Нарцисса на мгновение задумалась, но затем кивнула. — Хорошо. Но только на сегодня. Гарри уже не всхлипывал, но просто тихо смотрел на них, будто всё ещё боялся, что его разбудят, и всё это окажется сном. Християна молча кивнула Драко, давая понять, что благодарна. Когда они вышли из комнаты, Нарцисса остановилась в дверях, оглядываясь на сына и Гарри. — Он изменился, — тихо сказала она, когда они с Християной остались наедине. Християна обернулась к ней, в глазах мелькнуло лёгкое удивление. — Кто? Драко? — Да. Нарцисса вздохнула, скрестив руки на груди. — Он заботится о Гарри. Искренне. Это… нечто новое для него. Християна тихо улыбнулась. — Значит, он растёт правильным человеком. Нарцисса не ответила сразу, её взгляд скользнул в сторону, словно что-то внутри неё не давало признать очевидное. — Ты ведь что-то задумала, верно? Християна внимательно посмотрела на неё, на её напряжённое лицо, на едва заметное беспокойство в глазах. — Что ты имеешь в виду? — Ты всегда манипулируешь, Християна. Даже когда это делается из лучших побуждений. Християна чуть усмехнулась, но не стала отрицать. — Ты боишься, что я изменю твоего сына? Нарцисса долго смотрела на неё, а затем медленно выдохнула. — Нет. Боюсь, что он сам захочет измениться. Християна молчала, но в её глазах мелькнула тень понимания. — И это так плохо? — Не знаю. Они обе замолчали, но в этой тишине не было вражды. Было осознание. — Отдыхай, Нарцисса. Завтра будет долгий день. — Да, конечно… Но в её голосе была неуверенность. Впервые за долгое время Нарцисса Малфой не знала, стоит ли ей держаться за своё прошлое… или отпустить его.

***

Потеря Пега стала для неё ударом, который она даже не сразу осознала. Боль была глухой, затянутой пеленой, словно её душа оцепенела. Она держалась. Потому что Гарри нуждался в ней. Потому что Регулус смотрел на неё так, будто боялся, что она сломается. Потому что Мария… Мария жила. Но когда она оставалась одна, её душа разрывалась. Пег был последней нитью, связывающей её с родителями. Последним, кто помнил их голоса, их тепло. Теперь этой нити не было. И она чувствовала себя… пустой. Она не плакала. Она не могла.

***

Гарри. Для него Пег был не просто фамильяром Християны. Он был частью их семьи. Тигр, что позволял кататься на себе. Змея, что сворачивалась в клубок на её плече. Тот, кто всегда был рядом. Когда Християна сказала, что Пег больше не вернётся, Гарри долго молчал. Сначала он не поверил, потом разозлился, потом заплакал. Он отказывался спать один, искал Пега во сне, звал его. Но он не приходил. Гарри впервые осознал, что смерть — это навсегда. И что иногда даже самые сильные не могут спасти тех, кого любят.

***

Регулус. Он видел, как она страдает. Как её глаза становятся пустыми. Как ночью она сидит на террасе, смотря в темноту, и больше не шепчет Пегу, как раньше. Он не знал, как её утешить. Он не мог. Потому что понимал — часть её души ушла вместе с ним.

***

Мария. Она жила. Пег отдал свою жизнь, чтобы она жила. Как с этим смириться? Мария чувствовала себя виноватой. Она пыталась говорить об этом Християне, но та лишь молчала. Мария ненавидела себя за то, что не смогла ничего сделать. И она клялась, что больше никогда не станет причиной чьей-то смерти.

***

Марго. Марго не показывала эмоций. Но внутри её разрывало на части. Она видела, как страдает её дочь. Она знала, что ничто не заполнит эту пустоту. Она пыталась говорить с ней. Но Християна только кивала и уходила. Марго боялась, что потеряет её.

***

Джаспер. Он знал, что такое потеря. Но не знал, как помочь ей пережить это. Он просто был рядом. Не давил. Не говорил пустых слов. Просто молчал с ней в одном помещении. Иногда этого было достаточно.

***

Левианна. Она не умела утешать. Но видела, как изменилось лицо Християны. Как в её глазах появился новый мрак. Левианна знала, что такие шрамы не заживают. И единственное, что она могла сделать — держать её в реальности, не дать утонуть в боли.

***

Эммет. Он злился. Злился, потому что не смог её уберечь. Злился, потому что не мог вернуть Пега. Злился, потому что не мог вынести этот новый холод в её глазах. Но больше всего… Он боялся, что однажды она уйдёт за ним.

***

Нарцисса не была близка с Пегом. Она знала, что у Християны есть фамильяр, видела его мимоходом, но никогда не воспринимала его частью своей жизни. Но теперь… Теперь она видела, как потеря отразилась на ней. Християна не плакала. Не кричала. Не билась в истерике. Но Нарцисса знала эту боль. Тихую. Смертельно опасную. Такую, что сжигает изнутри, пока не останется лишь оболочка. Она видела её, стоящую у окна, пальцы сжаты в кулаки, губы плотно стиснуты. Она видела, как та не реагирует на слова окружающих, как будто их голоса больше не достигают её сознания. Она видела её глаза. И в этих глазах… Было что-то, что пугало. Тёмное. Опустошающее. Ненависть, которая нашла своё русло. Нарцисса понимала, что это значит. Она знала, что происходит с теми, кто сжигает себя местью. Она видела это в глазах мужа, в своём отражении, в прошлом, что не отпускало. Она не хотела, чтобы это случилось с Християной. Она не хотела видеть, как эта девушка, такая живая, такая сильная, превращается в пустую оболочку. Но что она могла сделать? Она не была ей матерью. Не подругой. Не наставницей. Но когда Гарольд в первый раз назвал её «Цисся», когда он схватил её за руку, прячась за ней, Нарцисса поняла: Её место — рядом с этими людьми. И, возможно, сейчас Християна не примет её помощь. Но она будет рядом. Потому что если никто не остановит её сейчас, если никто не протянет руку… Она сгорит дотла.

***

Нарцисса не осознавала, когда именно это началось. Возможно, в тот момент, когда увидела её стоящей у окна — одну, в тени, где никто не мог её потревожить. Возможно, когда услышала её голос — слишком ровный, слишком пустой, чтобы быть настоящим. А может… Когда в глазах Християны появилось то, что она так хорошо знала. Обречённость. О, Нарцисса помнила, каково это — стоять на краю. Когда тебе кажется, что всё, что осталось — это боль, а ты… Ты уже не уверена, есть ли в тебе хоть что-то, кроме этой боли. Она не могла позволить Християне пройти этот путь. — Ты ела сегодня? Девушка отрывается от своих мыслей, её взгляд сфокусировался на Нарциссе медленно, как будто он только что вернулся из какой-то бездны. Она моргнула. — Что? — Ты не ответила. — Не голодна. — Ложь. Тон Нарциссы ровный, но твёрдый. Она не собиралась давить, не собиралась заставлять, но… Она не уйдёт. Она смотрит на неё прямо, внимательно, словно пытаясь дотянуться до той части Християны, которая ещё не погружена во тьму. — Драко скучает по тебе. Девушка чуть сжимает губы, но не отвечает. — Гарольд… Християна резко вскидывает голову, но Нарцисса не смягчает взгляда. Она не говорит очевидного. Не говорит: «Ты нужна ему». Не говорит: «Ты должна быть сильной». Потому что она знает, что это не работает. Она помнит, как когда-то ей говорили то же самое. — У тебя есть семья, которая не хочет тебя потерять. Никаких упрёков. Никаких приказов. Только тихий голос, в котором больше заботы, чем хотелось бы признать. Християна смотрит на неё долго, оценивающе. — Ты не обязана это делать, Нарцисса. — Возможно. Она делает паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе. — Но я хочу. Это не просьба. Не жертва. Просто факт. И впервые за долгое время Християна отводит взгляд первой. Проходят дни, недели… Нарцисса не говорит вслух, что следит за ней, но делает это. Принесённый чай, накрытый стол, разговор, который начинается без повода. Она не может остановить её боль. Не может вернуть её фамильяра. Но… Она может быть рядом. И, что удивительно, её порок начинает слабеть. Раньше она завидовала ей. Тому, как она жила, как сияла, как не боялась быть собой. Но теперь… Теперь она просто не хочет, чтобы её свет угас. Теперь она впервые понимает, что порой сила — это не борьба в одиночку. Порой сила — в тех, кто остаётся рядом. Нарцисса наблюдала. Она не вмешивалась, не давила, но видела всё. Как Джаспер приходил к ней вечером, просто садился рядом и молчал. Как Марго готовила для неё чай, которого та не пила. Как Гарольд пытался незаметно прятать в её комнате свои игрушки, чтобы она их нашла. Все пытались помочь. Но Християна… Она отвергала всех. Не резко, не грубо. Просто не подпускала. Она отвечала ровно, спокойно. Она не спорила, не злилась. Просто… Её словно не было. Но стоило кому-то произнести одно имя… — Пег… Её тело дёргалось, словно от удара. Пальцы сжимались в кулак. Она не плакала. Но Нарцисса видела, как внутри неё что-то умирает заново — раз за разом. Однажды, ночью, она вошла в гостиную. Християна сидела на полу у камина. В её руках был старый кожаный ошейник. Тот, что когда-то носил Пег. Она проводила пальцами по тиснёным рунам. Тихо, беззвучно. И в этом касании было больше боли, чем в любых словах. Нарцисса поняла тогда, что эта рана не заживёт просто так. Её не скроешь под маской, не заговоришь добрыми словами. Но она также поняла, что Християна ещё здесь. Она ещё не ушла в эту бездну полностью. А значит… Она ещё может вернуться. И Нарцисса не собиралась позволить ей исчезнуть.

***

Нарцисса всегда держала себя ровно, сохраняла достоинство, никогда не позволяла эмоциям брать верх. Но Левианна… Полувейла. Яркая. Резкая. Бесцеремонно живая. Она не играла в маски, не фильтровала слова, не искала одобрения. Говорила, что думала. Делала, что хотела. И именно это раздражало Нарциссу до глубины души. Но сегодня… Сегодня Левианна вошла в комнату, и впервые не прозвучало ни единого слова. Нарцисса затаила дыхание. Християна сидела у окна. Её силуэт был размытым, как тень, как призрак самой себя. В пальцах — металлический ошейник. Символ власти. Символ унижения. Символ того, что было и чего уже не вернуть. Левианна ничего не спросила. Просто подошла. Медленно, уверенно. Опустилась перед Християной на колени и накрыла её холодные ладони своими. — Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть. — Голос звучал ровно, но внутри него таилась глухая, напряжённая сила. — Можешь проклинать меня. Кричать, бить, вымещать всё, что рвётся наружу. Пауза. — Но я не позволю тебе раствориться в этом. Левианна не улыбалась. В её голосе не было привычного насмешливого оттенка. И именно это заставило Християну поднять взгляд. Нарцисса видела, как что-то дрогнуло в её глазах. Как пальцы вцепились в ошейник, словно в последнюю нить реальности. Но Левианна не позволила ей уйти обратно в пустоту. — Ты не первая, кто теряет. Не первая, кому больно. — Её голос был как сталь. — И ты не единственная, кому страшно. Она взяла этот проклятый ошейник, сжала его в руках… а затем резко отбросила в сторону. Глухой стук. Християна вздрогнула. Будто только сейчас осознала, что он был у неё в руках. — Левианна… — Нет. — Полувейла была непреклонна. — Хватит. Она сжала её пальцы, не позволяя спрятаться от этого мира. От них. От самой себя. — Тебя здесь ждут. — Тебя здесь любят. — Не смей уходить. Нарцисса смотрела, не в силах отвести взгляд. И в этот момент её мнение о Левианне изменилось. Потому что впервые она увидела, кем та была на самом деле. Не просто резкой, дерзкой полувейлой. А тем, кто не боялся вытаскивать людей из тьмы, даже если приходилось разрывать её на части. Нарцисса слушала. Слова Левианны звучали уверенно, твёрдо. Чёткими штрихами они рисовали картину спасения — избавления, озарённого светом. О спасении. О Пеге. О Християне. Но Нарцисса не понимала. Она не слышала сути. Она не видела смысла. От чего её спасли? От какой бездны вытащили, если она уже давно жила в ней, давно стала её частью? Как можно было спасти того, кто уже потерял себя? Глаза её метнулись к девушке напротив. Християна. Та, кого называли светом, та, чьё имя произносили с дрожью в голосе. Она сидела напротив, стискивая в руках этот чёртов ошейник — символ сломанной воли, клеймо вечного узника. Пальцы судорожно сжимали металл, и если бы не слабая дрожь, можно было бы подумать, что она уже не чувствует его холода. Пустой взгляд. Безжизненный. Лишённый той искры, которой все так восхищались. Где же этот свет? Где та, что должна была спасать? Перед ней была не героиня, не воительница, не чудо, которое приходило и вырывалось из тьмы. Перед ней была просто девушка. Сломленная. Потерянная. Таящая в себе столько же боли, сколько и она сама. И всё же… Что-то дрогнуло. Слабый голос внутри, шепчущий едва слышное, зыбкое — почти забытое чувство. Как будто кто-то осторожно тронул тончайшие струны души, напоминающие о чём-то далёком, почти несбыточном. О надежде. Но нет. Она не хотела верить. Свет? Ха. Она знала его слишком хорошо. Свет ослепляет, лишает возможности видеть, заманивает в ловушку иллюзий. Он обещает спасение, но, как только ты начинаешь к нему тянуться — исчезает, оставляя тебя в ещё более густой тьме. Свет не спасает. Свет предаёт. Нарцисса не знала, что думать. Левианна говорила уверенно. Говорила так, будто точно знала правду. Но что она знала? О потере? О жертве? О Християне? Нарцисса смотрела на девушку перед собой. Её пальцы крепко сжимали серебристый ошейник, будто пытаясь удержать в руках то, что давно уже не принадлежало ей. Плечи напряжены, спина выпрямлена, как у солдата, который не может позволить себе показать слабость. Губы сжаты до белизны. Но взгляд… В этом взгляде не было ни света, ни силы. Только тень. Тень от боли. От утраты. От понимания, что Пег больше нет. Пег. Это имя повторяли слишком часто. Слишком навязчиво. Как заклинание. Как имя падшего ангела. Но Нарцисса не верила в святых. Она не верила в спасение. Она верила в силу. В волю. В контроль. Но сейчас… Она видела, что Християна утратила их все. Что-то внутри неё сжалось. Неприятное, колючее чувство. Ей не нравилось это видеть. Не нравилось ощущение, будто она смотрит в зеркало, но в прошлом, в том моменте, когда сама потеряла контроль. — Ты изменилась, — прошептала она, сама не осознавая, почему сказала это вслух. Християна не ответила. Просто продолжала смотреть на ошейник. Будто он мог ответить за неё. — Ты не должна была идти одна. — Голос Левианны был резким, как удар кнута. Нарцисса вздрогнула. Она не привыкла, когда кто-то говорит с ней так. Не привыкла, когда кто-то осмеливается давать оценку. Но не это удивило её больше всего. А то, что Християна молчала. Раньше она не позволяла говорить с собой в таком тоне. Она могла осадить Левианну. Могла возразить. Но сейчас… Она молчала. Как разбитая статуэтка, что не в силах вернуть себе форму. Как человек, который сдался. Чёрт. Что-то неправильное было в этой тишине. Что-то неестественное. Нарцисса вдруг осознала, что ей невыносимо видеть это. Она тянулась к свету — или к тому, что ей казалось светом. Но он угасал. Девушка, которой она пыталась довериться, та, кого они называли героиней, сама себя губила, закрываясь в своём панцире. Запираясь в безмолвной клетке отчаяния. Это было отвратительно. Это было… неправильно. И впервые за долгое время Нарцисса почувствовала злость. Не на себя. Не на других. А на Християну. Потому что свет не имеет права угасать. — Ты не понимаешь, Нарцисса, — вдруг раздался голос Левианны. Он был ровным, но в нём таилась сталь. Вызов. Обречённость. Нарцисса подняла взгляд. — Ты смотришь на неё и видишь силу, да? Нарцисса не ответила. Она не собиралась подыгрывать. — Ты завидуешь ей, потому что думаешь, что она сияет? — продолжала Левианна, прищурившись. Губы Нарциссы дрогнули. Зависть? К этому призраку? К пустой оболочке, что когда-то, возможно, и могла быть чем-то большим? Чушь. Абсурд. Но почему тогда её пальцы сжались сильнее? — Но она не свет. — Левианна сделала шаг вперёд, приближаясь так, что Нарцисса ощутила её дыхание. — Света больше нет. Нарцисса резко вдохнула. Словно удар. Как пощёчина, выбивающая воздух из лёгких. Почему эти слова резанули её так больно? Почему внутри вдруг стало холодно? Но они ударили. Жёстко. Резко. Безжалостно. И тогда… Она впервые посмотрела на Християну иначе. Не как на яркую, живую девушку, не как на символ ее желаний, вокруг которого все прыгали. А как на человека. На девушку, которую разорвали изнутри. Ту, кто потерял всё. Ту, кто больше не хочет ничего возвращать. — Света больше нет, — повторила Левианна. Её голос был твёрдым, будто камень, что давит на грудь, не давая дышать. Как истина, что не терпит сомнений. Как приговор. Но что-то внутри Нарциссы воспротивилось. Нет. Нет. Она смотрела на Християну. На её опущенные плечи. На тёмные круги под глазами, тени, вычерченные болью. На тонкие, почти ломкие пальцы, сжимающие ошейник. И не верила. Не верила, что эта девушка — пустота. Не верила, что она мертва. — Ты ошибаешься. — Слова сорвались с губ прежде, чем она их осознала. Левианна замерла. Нарцисса не знала, зачем она это сказала. Что внутри неё заставило ответить. Но она вдруг поняла, что это неважно. Потому что в этой комнате, полной теней, полной безмолвных страхов и слишком громких истин, было что-то, что не поддавалось логике. Что-то, что ещё боролось. И это была она. — Что?! — голос Левианны прозвучал резко, почти оглушительно, как удар стекла о камень. Нарцисса выпрямилась, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло, но не сломалось. — Ты ошибаешься. - Она сказала это уверенно. Почти вызовом. Левианна сузила глаза, и в них вспыхнуло что-то острое, жгучее — нетерпение? — Ты так думаешь? Нарцисса выдержала её взгляд. — Я это вижу, — тихо, но твёрдо. Левианна фыркнула. Она резко шагнула вперёд, нарушая привычную дистанцию, заставляя Нарциссу почти отшатнуться. — Вижу… — она скривила губы. — Конечно, ты видишь. Ты же у нас наблюдатель, да? Смотреть — твоё самое сильное качество. В голосе прозвучала горечь. Но и что-то ещё. Что-то, от чего у Нарциссы по спине пробежал холод. — Смотри, Нарцисса, смотри, — Левианна сделала ещё шаг. — Християна сломлена. Разбита. Гниёт заживо. Ты видишь? Конечно, видишь. Ты же такая проницательная. Ты всегда всё видишь! Она едва не кричала. Но в этом крике было не обвинение, а боль. Нарцисса не ответила. Потому что впервые не знала, что сказать. — И что ты с этим сделаешь? — резко бросила Левианна, почти выкрикивая ей в лицо. Тишина. Напряжённая, как натянутая струна. Нарцисса не отвела взгляд. Она видела, что Християна разрушена. Да, её душа сейчас в руинах. Но в ней всё ещё есть жизнь. Жизнь, что искрит под пеплом. Жизнь, что может вспыхнуть снова. Но только если кто-то поможет ей загореться. Левианна чуть склонила голову, и вдруг… Что-то окутало Нарциссу. Будто невидимые нити втянулись в её грудь, сжимая, обволакивая. Будто её душу за что-то потянули. Будто кто-то невидимый наблюдал за ней, оценивая, взвешивая. Она покачнулась, сжав руки в кулаки. — Ты ведь хочешь ей помочь, да? — голос Левианны изменился. Он стал тише, мягче… но в нём было что-то, от чего у Нарциссы сжалось горло. Как будто вопрос был не просто вопросом. Как будто за ним скрывалось нечто большее. Как будто Левианна ставила её перед чем-то, от чего нельзя отвернуться. Нарцисса напряглась. Она не любила, когда ей манипулируют. Не любила, когда её подталкивают к решениям. Но сейчас… Сейчас она сама хотела сказать эти слова. — Да, — прошептала она. Левианна замерла. А потом… медленно улыбнулась. Не радостно. Но довольно. Будто что-то внутри неё наконец сложилось в правильный узор. Будто она увидела то, что долго искала. Нарцисса в ужасе смотрела на Левианну. Смотрела, как та говорила… и не могла поверить, что всё это действительно звучало. Что это было сказано не в бреду, не в кошмаре, не в чьём-то полубезумном сне — а прямо перед ней, глядя ей в глаза. Она не знала, сколько минут уже слушает этот поток слов. Клятвы. Судьба. Предназначение. Её голос звучал ровно, но в нём было что-то неестественное. Левианна говорила так, будто истина, которую она вещает, была несокрушима. Будто всё это не просто слова, а нечто большее — что-то, что должно потрясти, перевернуть, вырвать из привычного восприятия реальности. Но Нарцисса не чувствовала откровения. Она чувствовала лишь… страх. Глухой, вязкий, липкий ужас, который окутывал сознание. Как она могла этого не заметить раньше? Как могла пропустить? Левианна не просто говорила. Она пыталась её подчинить. Завести в этот круг. Заставить принять правила этой игры. — Ты вообще себя слышишь? — голос сорвался неожиданно резко, словно лезвие рассекло воздух. Левианна моргнула, как будто не сразу осознала, что её прервали. — Что? — Ты несёшь бред, — отчеканила Нарцисса, заставляя себя не отводить взгляда. Тишина. Християна, сидевшая неподалёку, медленно подняла на неё глаза, но ничего не сказала. Не вмешалась. Левианна сузила взгляд, и что-то опасное мелькнуло в её глазах. Будто она оценивает добычу, которая вдруг решила укусить в ответ. — Клятвы, судьба, предназначение… — голос Нарциссы капал холодным презрением. — Ты в это серьёзно веришь? Левианна не ответила сразу. А потом, очень медленно, сказала: — Это не просто вера, Нарцисса. Это магия. Это древняя сила, которую ты… — …которую я не просила, — перебила она, чувствуя, как внутри поднимается огонь. Не страх. Не паника. Гнев. Левианна слегка наклонила голову, наблюдая за ней. Будто ожидала. Будто знала, что Нарцисса вот-вот скажет именно это. Нарцисса глубоко вдохнула. Её голос был низким, твёрдым: — Я всю жизнь следовала тому, чего от меня ждали. Была идеальной женой, безупречной леди, достойной дочерью своего рода. Я всегда исполняла свою «судьбу», пока она не превратилась в проклятие. Левианна молча слушала. — Ты думаешь, что можешь выбрать свою судьбу? — тихо спросила она. Нарцисса усмехнулась. Холодно. — Я думаю, что я не кукла. Тишина сгустилась. Глухая. Напряжённая. — Ты не понимаешь, Нарцисса… — Нет, это ты не понимаешь, — её голос был режущим, безжалостным. Она встала. Резко. Слишком резко, словно что-то внутри неё сработало на инстинктах. Этот разговор должен был закончиться. — Я пришла сюда, потому что захотела. Я осталась здесь, потому что мне было комфортно. Но если кто-то думает, что может заставить меня дать какую-то клятву или «принять судьбу»… Она наклонилась вперёд, её взгляд был ледяным. — Я сожгу всё к чертям, но не позволю кому-то снова решать за меня. Левианна молчала. Християна не двигалась. Время словно остановилось, застыв в напряжённом, предгрозовом воздухе. А потом… Левианна медленно улыбнулась. Нарцисса почувствовала, как внутри снова дрогнуло что-то тревожное. — Вот и отлично, — спокойно сказала Левианна. Нарцисса нахмурилась. — Что? Полувейла выпрямилась, её глаза вспыхнули странным удовлетворением. — Судьба, которую ты примешь сама, будет куда сильнее той, что на тебя навяжут. Нарцисса замерла. Всё внутри сжалось, словно в груди вдруг образовалась пустота, которую нечем было заполнить. Левианна только пожала плечами и вышла из комнаты, оставив Нарциссу в тишине. Но теперь эта тишина была другой. Тяжёлой. Неотвратимой. Будто в воздухе ещё звучали её слова. Будто что-то внутри Нарциссы уже изменилось.