В тени чар и времени

… Поэтизируя любовь, мы предполагаем в тех, кого любим, достоинства, каких у них часто не бывает, ну, а это служит для нас источником постоянных ошибок и постоянных страданий. А.П. Чехов «Ариадна», 1895 г.

***

17 декабря. День тишины. Северус Снейп не любил эту дату. Она не была для него ни праздником, ни особенной вехой, ни даже формальностью, которую можно было бы быстро вычеркнуть из списка дел. 17 декабря напоминало ему о том, как он всё ещё ходит по нитям прошлого, как ему приходится доказывать, что он не тот, кем его считают. Он привык. Он привык к одиночеству. Привык к работе с детьми, даже если поначалу думал, что не сможет вынести их глупость и шум. Привык к лекциям, к разъярённым ученикам, к их страху перед ним, к их неудачным попыткам прятать обожжённые котлы. Привык к тому, что его жизнь теперь — это рутина. Но он не привык к 17 декабря. Эта дата цеплялась за него, как призрак, как напоминание о прошлом, о том, что было и чего уже никогда не будет. В этот день он должен явиться в Министерство, подняться на пятый этаж, пройти по бесконечным коридорам, встретить несколько пустых, скучающих взглядов. И расписаться. Поставить подпись, доказывая, что он всё ещё жив. Только и всего. Но он ненавидел это. Сегодня было ровно три года, как его оправдали. Два с половиной года без неё. Снейп запрещал себе вспоминать. Запрещал возвращаться в прошлое, снова и снова проходить через ту боль, которую давно решил оставить за порогом сознания. Но стоило сделать шаг в Министерство, вдохнуть спертый, пропитанный магией воздух — и воспоминания нахлынули, как прибой, смывая все его запреты. Он шёл по коридору, как будто вновь проходил через старую рану, которая так и не зажила. Каждое воспоминание вставало перед глазами, одно за другим, словно тени, которых он не мог изгнать. Заставляя чувствовать то, что он давно похоронил. И именно сегодня, именно в этот день, он увидел её. Не призрак. Настоящую. Християну. Она прошла мимо. Точно так же, как тогда. Как два с половиной года назад. Как будто ничего не изменилось. Как будто он снова должен был остаться позади. Но в этот раз… В этот раз он не позволил ей исчезнуть. Северус приблизился почти вплотную, его шаги были чёткими, выверенными, как у хищника, идущего по следу. Девушка подошла к лифту, её лицо было частично скрыто длинными волосами, а руки были заняты стопкой бумаг. Он был уверен, что это она. Християна. Но стоило ему оказаться рядом, уловить её запах, уловить малейшие черты, движения… Это была не она. Он ошибся. Но ощущение не уходило. Что-то было в ней знакомое. Какая-то неуловимая тень прошлого. Она даже не посмотрела на него. Или сделала вид, что не заметила. Просто вошла в лифт и продолжила перебирать свои бумаги, сосредоточенно нахмурившись, словно её не существовало вне этих страниц. Северус шагнул за ней, почти по инерции, и нажал на кнопку пятого этажа — туда, куда ему было нужно. Двери лифта скользнули, закрывая пространство, отсекая их от остального мира. И в этот момент воздух между ними натянулся, словно струна. Он сразу заметил её реакцию. Совсем небольшую. Едва уловимую. Рука, державшая бумаги, дрогнула. Почти незаметно — но для него этого было достаточно. Он почувствовал напряжение, острое, электрическое. Оно не могло быть случайным. Как если бы человек, не глядя на тебя, вдруг осознал, что его узнали. Она знала. Знала, кто стоит рядом. Но продолжала притворяться, что не замечает. Его пальцы медленно сжались в кулак. Лифт двигался вверх, но время растянулось, будто густой, вязкий дым. Каждая секунда давила, отбрасывала его в прошлое, к воспоминаниям, которые он приказал себе забыть. Он перевёл взгляд на её лицо. И в тот же миг его дыхание сбилось. Под тусклым магическим светом лифта он увидел то, что заставило его кровь застыть в жилах. Шрам. Тонкий, едва заметный. Но он знал его. Видел его раньше. На девушке, что защищала Регулуса Блэка. Только тогда она была далеко. Лишь призраком среди теней. А теперь… Она была рядом. Настоящая. Живая. Северус не мог ошибаться. Он был в этом так же уверен, как в том, что его сердце сейчас стучит быстрее, чем должно. Северус заметил это сразу. Стоило ему задержать на ней взгляд, как пространство между ними изменилось. Она не пошевелилась, не выдала себя ни вздохом, ни движением, но он почувствовал — её осознание вспыхнуло одновременно с его собственным. Её тело напряглось, как струна, натянутая до предела. Не дрогнуло, не выдало слабости, но выдало готовность. Её пальцы судорожно сжали бумаги — слишком резко, слишком сильно. Как будто она держалась за них, чтобы не потерять нечто большее, чем просто стопку отчётов. Ему хотелось сказать что-то, нарушить этот хрупкий баланс, заставить её смотреть на него, но она не дала ему шанса. Спустя мгновение всё исчезло. Она расслабилась. Как будто ничего не произошло. Как будто он не стоял рядом. Как будто его взгляд не прожигал её кожу. Как будто он снова был просто тенью, случайностью, никем. Третий этаж. Лифт дрогнул и остановился, двери распахнулись с резким звуком, впуская внутрь прохладу коридора. Она шагнула наружу быстро, решительно, словно торопилась сбежать от ядовитого воздуха, что сгустился вокруг них. И это взбесило его больше, чем он был готов признать. Она снова уходила. Снова собиралась исчезнуть, будто призрак, будто фантом из его болезненных воспоминаний. Нет, только не сейчас. Вопросы вспыхивали в его сознании, пульсируя в унисон с бешеным сердцебиением: Что она здесь делает? Почему именно сегодня? Как она осмелилась явиться сюда, в это проклятое место, в этот день? Что за игры она ведёт? Он чувствовал, как внутри поднимается знакомый гнев. Холодный, всепоглощающий, замешанный на боли и ненависти к собственному бессилию. Не думая, не сомневаясь ни секунды, Северус шагнул из лифта вслед за ней. Его шаги отдавались эхом в пустом коридоре, жёсткие, уверенные, почти агрессивные. Она не обернулась. Не замедлилась. Не дала ни единого признака того, что заметила его присутствие. Но Северус не собирался отступать. Не сейчас. — Подожди, — хрипло сорвалось с его губ, слова показались чужими, почти отчаянными. Он протянул руку и схватил её за запястье, заставляя остановиться. Девушка замерла, словно её пронзило током. Её кожа была горячей и знакомой — болезненно знакомой. — Что ты здесь делаешь? — прошипел он, почти шёпотом, но его голос был полон подавленного гнева и недоверия. Она резко повернула голову, в её взгляде на секунду мелькнул испуг, удивление и что-то ещё, что он не успел уловить. Она уже почти открыла рот, чтобы ответить, но внезапно сильная рука грубо оторвала её от него, выдернула из его пальцев так резко, что он едва удержал равновесие. — Руки убрал, Снейп, — низкий, резкий голос прорезал воздух, звуча как удар кнута. Северус вскинул глаза. Перед ним стоял мужчина, высокий и уверенный, взгляд его был холоден, жёсток и непреклонен. Незнакомец властно перехватил запястье девушки, шагнул вперёд, вставая между ней и Северусом, словно защищая её. — Что вы себе позволяете? — прошипел Снейп, ярость разгоралась в нём всё сильнее. — Это вас не касается, — резко бросил незнакомец, впиваясь взглядом прямо в него. Его голос был низким, холодным, звучал почти угрожающе. — Вам лучше уйти, мистер Снейп. Здесь не место посторонним. Северус не моргает. Кто это, чёрт возьми? И почему он защищает её так, как будто готов убить за неё? Северус не сразу понимает, кто перед ним. Гнев, напряжение, адреналин слишком сильно бьют в виски, чтобы сразу сложить картину. Но потом… Он узнаёт его. Его осеняет в одно мгновение. Эдвард. Это Эдвард Мэйсон. Четыре года назад. Кабинет Левианны. Ровно тот же взгляд. Та же холодная уверенность. Тогда он уже видел этого человека, этого самого Мэйсона. И теперь он стоит перед ним снова. Но почему он здесь? Почему он с ней? Почему он защищает её, как будто это вопрос жизни и смерти? Северус не успевает задать ни одного вопроса. Потому что в этот момент воздух разрезает женский голос. — Мэйсон! Северус резко переводит взгляд. Из-за угла выглядывает девушка, в её голосе нет ни капли тревоги — только нетерпение. — Она уже пришла? — Вопрос прозвучал громко, отчетливо, словно камень, брошенный в неподвижную гладь воды. Северус почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло, замкнулось, сошлось воедино в страшном понимании происходящего. Это не просто совпадение. Это не просто случайность. Это было что-то большее. Что-то важное, о чём он не имел понятия. Его сознание металось в поисках ответа, но тут воздух прорезал ещё один голос. Мужской. Глубокий и уверенный. Голос, знакомый до дрожи. Хук. Северус не видел его, но узнавал. И внезапно всё встало на свои места с пугающей ясностью: он только что сунулся в то, во что ему лучше было не вмешиваться. В опасную игру, правила которой были неизвестны, но цена ошибки могла оказаться слишком высока. Но, чёрт возьми, он не собирался отступать. Северус стоял неподвижно, словно врос в холодный камень пола, напряжённый до боли в мышцах. Его взгляд метался между мужчиной, вставшим на пути, и девушкой, которую тот так яростно, так отчаянно защищал. Эдвард Мэйсон. За прошедшие годы он изменился. Сильно изменился. Теперь перед ним стоял не тот парень из прошлого, которого Северус видел в кабинете Левианны четыре года назад. Нет. Этот Мэйсон был другим. Твёрдым, уверенным, опасным. Он больше не прятался в тени — он сам стал тенью, поглощающей всё вокруг. Северус видел это по его позе, по уверенной посадке головы, по жёсткому, холодному взгляду, по тому, как Эдвард одним лишь движением, одним приказом буквально вытеснил его из этого места. — Ребекка, — голос Эдварда прозвучал холодно и отстранённо, словно приговор без права на обжалование. Из тени, что отбрасывал его широкий силуэт, выступила девушка, та самая, чей нетерпеливый голос звучал из-за угла. — Проводите мистера Снейпа на пятый этаж. Ребекка коротко кивнула и бросила на Северуса мимолетный, почти незаметный взгляд. Но он не заметил его. Всё внимание Северуса было приковано к другому — к женщине, что стояла за плечом Эдварда, к той, которую он не должен был увидеть вновь. К той, кого этот Мэйсон так явно, так настойчиво от него защищал. — Вам, мистер Снейп, не стоит здесь больше отшиваться, — продолжил Эдвард, его голос оставался ровным, но в нём звучала чётко ощутимая угроза. — Это не место для посторонних. Северус промолчал, не отводя глаз от девушки. Холодные серые глаза внимательно изучали его, пронизывая насквозь, словно пытались отыскать внутри него то, что было скрыто даже от него самого. Он не мог прочесть её взгляд, не мог понять, что именно она искала, и это будоражило его сознание, выбивая почву из-под ног. Внезапно его внимание вновь приковал шрам. Тонкий, едва заметный, но совершенно отчётливый в свете тусклых магических ламп коридора. Прямо на её правой щеке. Он помнил этот шрам. Он видел его раньше. Но сейчас что-то не складывалось, детали не сходились, и это расхождение не давало ему покоя. Он чувствовал, как в груди разгорается пламя, как кровь начинает шипеть от беспокойства и ярости. Губы Северуса медленно сжались в тонкую, почти незаметную линию. Он встретился взглядом с Эдвардом, который продолжал стоять перед ним, как стена, не позволяя приблизиться и на шаг. — Не заставляйте меня повторять, — тихо, но твёрдо произнёс Эдвард, и в его глазах мелькнуло предупреждение. Пальцы Северуса непроизвольно сжались в кулаки, напряжение в нём росло с каждой секундой, но он ничего не сказал. Пока. Ребекка осторожно приблизилась, намекая, что пора идти. Северус не двигался. Он чувствовал, как воздух в коридоре стал густым, вязким, наполненным напряжением. Как будто ещё одно неверное движение — и случится что-то необратимое. Но пока ничего не случилось. Пока Эдвард Мэйсон не сделал ничего, кроме как поставил его на место. И это бесило. Северус не привык, чтобы его отрезали так, словно он не имеет права задавать вопросы. Чтобы его просто убирали из уравнения, будто он не значим. Но что злило его ещё больше — он действительно ничего не мог сказать. Ещё нет. Ребекка снова двинулась к нему, не давая времени на раздумья. — Мистер Снейп, нам нужно идти. — Она говорила почти вежливо. Почти. Но в этом «почти» читался тот же холодный приказ, что звучал в голосе Мэйсона. Они все играли в одну игру. И это разозлило его ещё больше. Он медленно перевёл взгляд на Эдварда. Тот больше не смотрел на него. Он смотрел на неё. Ту, что он так тщательно прикрывал. Ту, что не проронила ни слова с самого начала. Но её взгляд не отрывался от Северуса. И это было ещё более странным, чем всё остальное. Она не выглядела запуганной. Она не выглядела поражённой. Она не выглядела испуганной. Она выглядела… Спокойной. Слишком холодной для того, кто только что едва не был разоблачён. Северус снова посмотрел в её глаза. Серые. Как у кого-то, кого он знал. Как у кого-то, кого он когда-то знал слишком хорошо. В груди что-то болезненно сжалось. Ребекка слегка подтолкнула его локтем, призывая двигаться. Он наконец сделал шаг назад. Но в последний момент всё же посмотрел на неё ещё раз. И тогда её губы слегка дрогнули. Едва заметно. Почти невидимо. Но он увидел. Это была усмешка. Не насмешка. Не вызов. Признание. И это было достаточно. Северус повернулся и пошёл. Но он знал: эта встреча не была последней. Северус шел по коридору, но с каждым шагом его мысли только спутывались сильнее. Он чувствовал, как внутри что-то скользкое, неуловимое, не даёт покоя. Он схватил её за руку. Почему? Почему он это сделал? Почему он принял эту девушку за Християну? Он не знал. Его рука двигалась раньше, чем разум успел осмыслить происходящее, раньше, чем он понял, кого видит перед собой. Это была ошибка. Она выглядела иначе. Она не могла быть Християной. И всё же… Что-то в ней было таким знакомым, что его сознание рефлекторно соединило образы. Это не была она. Но почему тогда он всё ещё чувствовал, что ошибся не в этом? Почему её лицо не отпускало его, заставляя снова и снова прокручивать момент, когда он увидел её в лифте? Он должен был бы забыть это мгновение. Но он не мог. И этот шрам… Этот тонкий, почти невидимый след на её коже. Он уже видел его. Когда? Где? Почему он так цеплялся за этот образ? Северус шел вперед, но его мысли оставались там, в лифте, где на мгновение всё перевернулось. Кем была эта девушка? Почему он её схватил? Почему она напомнила ему её? И почему этот шрам так чёртовски знаком?

***

Християна почувствовала его взгляд ещё до того, как он шагнул ближе. Это был тот взгляд — пристальный, холодный, выжидающий. Она не изменилась за эти годы. Она знала, как выглядят те, кто чувствует ложь. Северус Снейп не был дураком. Но он ошибся. Он сначала принял её за другую. Этот миг — когда он был уверен, что видит не ту, кем она была — спас её. Но на этом всё не закончилось. Он замедлил шаг, приблизился. Она заставила себя не поднимать голову, не смотреть в его сторону, не сделать ни одной ошибки. Чары работали идеально. В зеркале её отражение показывало совершенно другое лицо. Но он всё равно смотрел. Как будто не доверял своим глазам. Как будто искал что-то. И когда лифт закрылся, когда они оказались в ограниченном пространстве, она почувствовала, как что-то внутри обрывается. Этот взгляд. Он не просто смотрел. Он узнавал. Пальцы на её бумагах дрогнули. Она тут же взяла себя в руки. Но было слишком поздно. Он заметил. Её руки, её осанку, её движения. И шрам. Она увидела, как его взгляд изменился, как он резко вдохнул, как будто что-то внутри него вдруг сошлось. Она не знала, что именно он понял в этот момент. Но это было слишком близко. Она чувствовала, как воздух между ними натянулся, как будто лифт вдруг стал теснее. А потом — его рука. Рывок. Он схватил её. И в этот момент всё внутри неё вскипело. Резкий толчок. Чья-то другая рука. Регулус. Он вырвал её из хватки Северуса, как только её сердце успело пропустить удар. Всё произошло слишком быстро. Голоса. Движение. Моргнуть — и он уже был перед ней. — Руки убрал, Снейп. — Голос Эдварда был твёрд, бескомпромиссен. Северус не сразу понял, кто перед ним. Но она видела этот момент. Тот момент, когда в его глазах щёлкнуло. Он вспомнил. И теперь он не забудет. Он ушёл. Но она знала. Это ещё не конец. Она медленно провела пальцами по запястью, там, где он коснулся её. Он узнал этот шрам. Но он ещё не знал правду. Пока что.

***

Рождественские каникулы. Дом, который никто не находит и никто не приходит к нему в гости. Северус всегда ненавидел Рождество. Слишком много пустого веселья, слишком много фальшивой радости, слишком много чужого тепла, которое никогда не касалось его. Поэтому он исчезал. На все эти грязные, пропахшие корицей дни, на все эти чужие праздники, на всю эту мишуру, от которой его тошнило. Он уходил туда, где никто не мог его найти. В старый дом, спрятанный за защитными чарами, место, где было только одиночество, книги, зелья и тишина. День. Он проводил время за чтением, иногда варил зелья просто ради самого процесса, следя, как пар медленно тянется к потолку. Весь мир оставался там, снаружи, за границами его чар. Здесь его не тревожили. Здесь никого не было. Пока не случилось то, что не должно было случиться. Северус сидел в своей гостиной, погружённый в вязкую, удушающую тишину. В камине лениво тлели угли, отбрасывая слабый, колеблющийся свет на старые стены. Он держал в руках бокал вина, которое когда-то, много лет назад, ему преподнёс Люциус Малфой. Пару глотков — и напряжение в плечах слегка ослабло, позволяя мыслям свободно течь. За окном мир готовился к празднику: люди смеялись, собирались семьями, накрывали столы. Северус же сидел в своём кресле, один, в окружении призраков прошлого. В голове эхом звучали строки, которые он некогда где-то услышал, но никогда не произносил вслух: Почему так одиноко? Нас только двое в этой комнате: я и моя тревога. Даже в этом полутёмном помещении он ощущал присутствие своего неотступного спутника — Миража. Раньше она всегда была здесь, в углу его сознания, бесформенная и призрачная. Раньше он мог различить её силуэт, иногда — черты лица. Это было раньше, до того момента, как он переступил черту и переспал с ее реальным воплощением. Снейп поморщился, он ненавидел ее вспоминать, чем больше он ее вспоминал, тем больше осознавал, что она значит больше чем просто тень прошлого. Он не знал, что его больше бесит, тот факт что она исчезла из его жизни с первыми лучами рассвета или тот факт, что она забрала собой и его отдушину, его безумие, что помогало ему пережить служение у темного лорда, моменты одиночества. Мираж была для него чем-то светлым, чем-то ценным, что принадлежало только ему одному. Но вот и ее у него забрали, как мать, как Лили, как и женщину с которой он не хотел быть, но его связали с ней, но даже она его покинула. Парой он доходил до отчаяния, он напивался, доставал палочку, колдовал проекцию и смотрел долго и мучительно. И так последние два с половиной года. Сегодня Мираж снова приобрела рыжеватые оттенки, снова смотрела на него знакомыми зелёными глазами, наполненными болью. Он не знал, кого хотел увидеть, Лили или эту тварь, что разбила его окончательно. Он отпил из своего бокала, ощущая, как терпкость вина растекается по языку, обжигая, но не принося облегчения. Пальцы сильнее сжали стекло, и в глубине души мелькнула мимолётная мысль — раздавить бокал, раскрошить его в ладони, почувствовать хоть какую-то боль, кроме той, что терзала его душу. Если любовь можно ненавидеть, то он был в первых рядах. Северус уже свыкся с этой мыслью. Принял, что проиграл. Что позволил себе снова полюбить, позволил снова стать уязвимым, снова привязаться — и в итоге разбился о скалы её безразличия. Нет, не безразличия. Её злости. Её ненависти или почему она так поступила? Он уже смирился с тем, что полюбил эту чертову девчонку — сильнее, чем когда-то Лили, сильнее, чем его одержимость Мираж. Казалось, Мираж и была Християной, но он не мог этого принять. Не после того, как она сама окончательно разбила его. А затем ему любезно указали на его место. Християна… Мираж… Они сливались в его сознании, становились одним и тем же образом. Она жила в его тени, преследовала его взглядом, стояла за его плечом — то бесформенная, то обретавшая её черты. Сколько раз он видел перед собой этот призрак? И сколько раз отказывался верить, что Мираж не исчез, потому что его сердце не отпустило её? Но теперь… Теперь ему дали понять. Ровно через два месяца после её ухода он, не выдержав, отправился в поместье Шузен. Его впустили, и, к его удивлению, в гостиной за чаем он встретил Минерву. Он не ожидал увидеть там свою коллегу. Конечно его впустили, но только потому, что в доме была Минерва, он это понял потом. Когда он вошёл в гостиную, его встретил запах чая, мягкий свет камина и два взгляда, полных неприкрытого удивления. Минерва и Маргарет сидели напротив друг друга, беседуя, и, казалось, его визит был последним, чего они ожидали. Северус усмехнулся, вспоминая тот день, он чертов идиот, поверил, что может быть счастлив. — Северус, — первой заговорила профессор МакГонагалл, отрываясь от чашки, но не отводя взгляда. Маргарет Шузен тоже посмотрела на него, но куда более холодно. В её серых глазах не было удивления — скорее, разочарование. Она отложила чашку на блюдце и склонила голову набок. — Господин Снейп, — ровно и без тени приветствия произнесла она. — Что привело вас в мой дом? — Мне нужно поговорить с Християной, — ответил он, не давая себе времени на сомнения. Минерва и Маргарет переглянулись. МакГонагалл нахмурилась, но молчала, позволяя хозяйке дома говорить первой. — С какой целью? — голос Маргарет звучал ровно, но в нём проскользнуло неуловимое напряжение. — Это личное. — Личное? — Маргарет приподняла брови, а затем с лёгким вздохом покачала головой. — Господин Снейп, я благодарна вам за то, что вы присматривали за моей дочерью два года. Но вам не кажется, что настало время каждому из вас пойти своей дорогой? Северус сжал челюсти, но промолчал. — Християна больше не ваша забота, — продолжила Маргарет, ставя чашку и скрещивая руки на груди. — Я позволила этому длиться слишком долго. Вам оказали честь, допустив в наш дом. Но теперь ваше присутствие здесь нежелательно. Северус помнил, как его самолюбию нанесли удар, как горький привкус унижения обжёг его язык, но он не нашёл слов для возражений. Он помнил, как стоял перед ними, понимая, что проиграл. Северус сжал пальцы в кулак, словно это могло сдержать вихрь эмоций, захлестнувших его. Он не мог допустить, чтобы его истинные чувства стали очевидны, особенно перед Минервой. Поэтому он говорил выверенно, тщательно подбирая слова, пытаясь удержаться на грани между спокойствием и отчаянием. — Я всего лишь хотел убедиться, что с ней всё в порядке, — медленно произнёс он, удерживая ровный тон. Маргарет пристально посмотрела на него, словно в одно мгновение читая между строк. — Вам не о чем беспокоиться, господин Снейп, — её голос был прохладен, но не лишён нотки презрения. — Моя дочь жива, здорова и, что самое главное, больше не нуждается в вашем участии. Минерва не проронила ни слова, лишь внимательно наблюдала за ним поверх оправы своих очков. Она знала. Северус чувствовал это каждой клеткой. Она знала. Маргарет продолжила: — Полагаю, вам стоит оставить её в покое. Ваши пути разошлись. И, если хотите знать, она покинула Европу. Европу? Северус ощутил, как в груди что-то сжалось. Он не успел ни о чём спросить, когда Маргарет, словно наслаждаясь каждым словом, добавила: — Она не одна. Она уехала с человеком, который действительно важен для неё. Будто чёртов клинок прошёлся по его груди. Он чувствовал, как внутри него рушится последняя надежда, едва вспыхнувшая, прежде чем угаснуть. Он проиграл даже не начав сражаться. Он был глупцом. Глупцом, который поверил, что может что-то изменить. Он усмехнулся, возвращаясь мыслями в настоящее. Он был чертовым идиотом, поверившим, что мог бы быть счастлив. Он невольно вновь вспомнил Мираж. Она давно не приходила к нему, она перестала ему сниться, он видел ее только, когда напивался и то понимал, что это плод его фантазии. Он усмехнулся, Мираж исчезла вместе с ней, а значит это просто очередной его глюк. Он не отводил взгляда от проекции, что создал временем ранее. Она была так неестественна перед ним, что он раздраженно направил палочку и развеял чары. Взрослая жизнь бывает так жестока, будучи ребёнком он представлял всё по-другому… Когда-то давно он думал, что его жизнь сложится иначе. Что будет счастье, будет любовь, будет хотя бы что-то… тёплое. Но судьба ломала его карандаши, смешивала краски, вырывала страницы, оставляя его с пустым холстом. Он сделал ещё один глоток. Вспомнил её вновь. Християну. Эта мысль кольнула острее, чем иглы сосновой ветки, брошенной в камин. Связь между ними — болезненная, живая, нестерпимая. Он мог заглушать её, мог отрицать, мог пить, работать, пытаться забыть, но… она всё равно была там. И он бы так хотел любить, но остаётся только быть свидетелем чужого счастья. У нее уже есть человек, важнее него. А он дурак, до последнего надеялся, что она совершила ошибку, что ушла без слов. А ошибку совершил он, когда решил поверить в ее любовь. Северус поднял голову и посмотрел на окно. Вдалеке, в доме напротив, светились огни — тени людей двигались, смеялись, поднимали бокалы в тостах. У него же было только вино. Когда он стал старше, стал чаще обращаться к справедливости мира, к воле Магии. Ему было стыдно признать, что говорил с ними лишь когда ему было плохо. Он усмехнулся. Что ж, и это было правдой. Он не верил в высшие силы, но в такие ночи, в такие моменты, он ловил себя на том, что почти шепчет что-то в темноте. Кому? Для чего? Он и сам не знал. Всегда думал, что времени так много, но время не так много. Хм, почему так одиноко? Он поставил бокал на стол, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость. Завтра Рождество. Но в его доме не было ни праздника, ни тепла, ни даже намёка на радость. Только тихое потрескивание огня в камине, терпкое вино в бокале и он сам — не исчезающий, не забывающий, не прощающий. Тишина нарушилась неожиданно. Звонкий разрез защитных чар — резкий, безжалостный, как лезвие ножа. Северус замер. Вино в бокале вздрогнуло, но он даже не обратил внимания. Никто не мог сюда прийти. Никто не знал, где он. Зелье на столе медленно остывало, забытое, а он уже двигался к двери, плавно вытаскивая палочку. Тихо. Бесшумно. Шаг за шагом. Сердце билось ровно, но мышцы были напряжены, готовые к атаке. Он одним движением распахнул дверь, готовый к худшему, но… Остановился. Ветер взметнул снег, врываясь в дом ледяным дыханием зимы. И там, на пороге, стояла она. Християна. Два с половиной года. Одна. Северус ощутил, как мороз кусает кожу, но дыхание перехватило вовсе не от холода. Она. Здесь. К нему пришла. Сама. После двух с половиной лет тишины. Пальцы на дверной ручке слегка сжались, суставы побелели. Он не знал, чего ожидать. Грудь сжало знакомым, болезненным спазмом — почти забытой слабостью. Она стояла на его пороге, укутанная в холод, с тем самым взглядом, от которого когда-то невозможно было спрятаться. — Что ты здесь делаешь? — Его голос прозвучал резко, отрывисто, как удар хлыста. Християна моргнула, чуть склонила голову, и по её лицу скользнула тень раздумья. Будто решала, стоит ли говорить правду. — Может, хотя бы впустишь меня? Он сжал челюсть. — Не уверен, что это хорошая идея. Её губы дрогнули в усмешке, тёплое дыхание растаяло в морозном воздухе. — Боишься, что я опрокину твой уклад? Он фыркнул, но во взгляде мелькнуло что-то опасное. — Не льсти себе. И всё же отступил в сторону. Она шагнула внутрь, от её сапог остались тёмные мокрые следы на деревянном полу. Тонкий аромат её духов — другой, чем раньше, но всё такой же тёплый, пряный — прокрался в замёрзшее пространство дома. Холод. Чистота. Пустота. Как и он сам. Дверь за её спиной захлопнулась с глухим щелчком. Он скрестил руки на груди, наблюдая за каждым её движением. — И? Християна стянула пальто, лениво перекинула через спинку ближайшего стула, а затем повернулась к нему. Только тогда он заметил, что в её руках что-то есть. — Что это? Она медленно, почти театрально, подняла бутылку, и стекло блеснуло в тусклом свете. — В прошлый раз я обещала угостить тебя нормальным односолодовым виски. — Губы тронула кривая усмешка — знакомая, вызывающая. — Исправляюсь. Он сузил глаза, холодно скользя взглядом по её лицу. — Ты проделала весь этот путь ради выпивки? Християна чуть качнула головой. — Теперь здесь ничего нет, Северус. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, прежде чем уголки его губ дёрнулись в кривой ухмылке. — Как трогательно. Два с половиной года — и всё, что ты мне принесла, это бутылка виски. Это что, жалость? Или попытка взятки? Она не отвела взгляда. Не дрогнула. — Ни то, ни другое. — Тогда что? Она отвернулась, взгляд скользнул по столу, выискивая стаканы, будто ей было необходимо чем-то занять руки, скрывая за этим движение что-то более глубокое. — Просто исправляю свои ошибки. Северус снова скрестил руки на груди, холодно наблюдая за ней. — Как благородно. Она усмехнулась. Но в этой усмешке не было лёгкости. Только стылый лёд, расколовшийся по глазам. Как и его собственный. Этот разговор только начинался. Северус чувствовал, как внутри него закипает раздражение — тяжёлое, вязкое, обжигающее, как давно загнанная вглубь ярость. Обида, горечь, отвращение к самому себе за то, что где-то в груди всё ещё живёт слабая, омерзительная надежда. Она не должна была прийти. Она не имела права являться спустя столько времени, вести себя так, будто ничего не произошло, будто между ними не зияла пропасть, которую она же и создала. Но она была здесь. Разрушая его пространство. Проникая в него своим ледяным присутствием. Смотрела на него с этим упрямым выражением лица, словно ожидала, что он сдастся. Он не сдастся. Она хочет говорить. Он хочет, чтобы она ушла. — Сколько ещё ты собираешься стоять здесь и притворяться, что тебе есть дело до прошлого? Он усмехнулся, но в этом смехе не было веселья. Только усталость и злость. Взял стакан, налил виски быстрым, точным движением — не потому, что хотел пить, а потому что уже было поздно отказываться. Християна не отреагировала на его грубость. Она всегда была упрямой. Это злило его ещё сильнее. — Я хочу исправить свои ошибки, — спокойно сказала она. Ему не понравился её тон. Он поднял на неё взгляд. — Твои ошибки? Она кивнула. Медленно. Осознанно. — Да. Я знаю, что тебе плевать на это, но мне не всё равно. Он издал короткий, сухой смешок, в котором застыли сотни дней без неё. — Значит, почти три года тебе было всё равно, а теперь вдруг проснулась совесть? Очаровательная логика. Она не ответила сразу. Лишь склонила голову чуть вбок, изучая его так, будто перед ней стояла сложная загадка, которую она не могла разгадать. — Я знаю, что ты ненавидишь меня. Он ощутил, как внутри что-то дёрнулось. Ненавидит? Как же просто она это сказала. Будто ненависть — это единственное, что осталось. — Если бы я тебя ненавидел, — он прищурился, медленно сделав глоток виски, — ты бы не стояла сейчас в моём доме. Она задержала дыхание. — Ты ведь понимаешь, почему я ушла? Северус резко поставил стакан на стол, стекло звякнуло о дерево. — Я понимаю, что ты исчезла. — Мне… мне пришлось. — О да. Конечно. Ты «ушла», — он поднял пальцы, обрисовывая кавычки в воздухе, — потому что у тебя просто не было выбора? Она отвела взгляд. И это его взбесило. — Посмотри на меня, — его голос стал ниже, опаснее. Она медленно подняла голову. — Если тебе действительно было не всё равно, ты бы хотя бы сказала что-то. Оставила записку. Появилась раньше, чем через три года. Она открыла рот, но он поднял руку, останавливая её. — Нет. Не говори ничего. Пауза повисла между ними, тяжёлая, давящая. — Знаешь, что самое смешное? — медленно проговорил он. Она покачала головой. — Твоя мать всё мне объяснила. Она нахмурилась, словно не поняла. — Что? Северус ухмыльнулся — криво, жестоко. — О, ты не знала? Она очень чётко дала понять, что я тебе не пара. Християна побледнела. — Она… — О, не волнуйся, — он снова поднял бокал и сделал ещё один медленный глоток. — Она просто подтвердила то, что ты и так мне дала понять. Он улыбнулся — не потому, что хотел. Потому что так легче было скрыть горечь. — Итак, расскажи мне. Как именно ты собираешься «исправлять ошибки»? Она сжала губы. — Я… — Ты что? Она сглотнула. — Я не знала… про мою мать. — Правда? — он лениво повёл бровью. — Так тебе и сказать не хватило смелости? Её пальцы дрогнули, но она не отвела взгляда. — Это не так. — Разве? Он медленно наклонился вперёд, нависая над ней. — Тогда объясни мне. Объясни, почему ты просто ушла. Она глубоко вдохнула. — Я… я боялась, что ты… — Что я что? Её голос едва слышно дрогнул. — Что ты меня не простишь. Он захохотал. — Простить? — Он вдруг резко замолчал, впившись в неё взглядом. Она не шевельнулась. Он видел, как её дыхание стало чуть чаще. Как её глаза вдруг стали чересчур яркими. Но это больше не имело значения. Он развернулся, забирая бутылку и направляясь к креслу. — Если ты ждёшь, что я скажу, что рад видеть тебя, то ты выбрала не то место и не того человека. Она не ушла. Но он слышал, как она тяжело выдохнула. И почему-то это звучало почти как «прости». Северус опустился в кресло, лениво махнув запястьем — бокал, стоявший на дальнем столике, мягко скользнул в его ладонь. Он налил огневиски до краёв, не сводя с неё взгляда, затем медленно поднёс бокал к губам и сделал долгий, почти демонстративный глоток. Раздражение ползло под кожу, вплеталось в напряжение его плеч, в едва заметное сжатие пальцев на стекле. Чёрт бы её побрал. Она стояла перед ним — в этом обтягивающем платье, совершенно не предназначенном для зимней ночи. Лёгкая, почти невесомая ткань стягивала её фигуру, очерчивая каждую линию, заставляя его взгляд непроизвольно цепляться за мельчайшие детали. Стала ли она… другой? Он скользнул взглядом по ней — чуть более округлые бёдра, подтянутые руки, выправленная осанка. Казалось, что за эти годы она не просто изменилась — она выковала себя заново. Но больше всего бросались в глаза волосы. Раньше они были чуть короче, мягче, распадаясь лёгкими волнами по плечам. А теперь… Длинные, русые пряди каскадом спадали вниз, чуть влажные от тающего снега, струясь по ключицам. Почему он заметил это первым? Скривившись, он отвернулся, снова прикладываясь к бокалу. Она сжала губы, но молчала. Терпела. Конечно. Она всегда терпела. — Я хочу поговорить. Северус закатил глаза, залпом допивая остатки виски. — О чём, Християна? — Её имя слетело с его губ с сухой насмешкой, как сорванный лист, что с шорохом падает на холодный пол. Но под этой насмешкой пряталось нечто большее — слишком тёмное, слишком тяжёлое, чтобы он осмелился его озвучить. Она скрестила руки на груди, словно собираясь выдержать бурю. — О нас. Он подавил смешок, но его пальцы предательски сжались на стакане. Стекло хрустнуло под ладонью, но не треснуло. Взгляд стал колючим, ледяным, острым, как осколки разбитого прошлого. — О нас? — Губы дёрнулись в кривой, почти болезненной ухмылке. — «Нас» не существует. Её грудь вздыбилась на вдохе, но она молчала. Чёрт бы её побрал за это. Она пришла слишком поздно. И не отступала. Северус медленно, демонстративно поставил стакан на стол. Громкий стук разорвал напряжённую тишину, словно расколол пространство между ними. — Ты позволишь мне сказать или будешь пытаться сделать вид, что тебе всё равно? — Тебе пять минут. Она выдохнула, собираясь с мыслями. А он наблюдал. Как её губы чуть прикусывают уголок, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть. Как тонкие пальцы сжимают край бутылки, будто это единственное, за что можно держаться. Она нервничала. Но не сдавалась. Почему-то ему хотелось, чтобы она провалилась. Чтобы сказала что-то настолько глупое, что он смог бы её выгнать без единого сомнения, без единого угрызения совести. Но он боялся, что её слова окажутся слишком правдивыми. Что если она скажет то, что сорвёт с него остатки обороны, разрушит стены, которые он так тщательно возводил три года? И он не был уверен, что сможет это остановить. Она медлила. Просила пять минут. И теперь тратила их на тишину. — Ну? — Его голос был резким, нетерпеливым, будто ножом рассёк воздух. Християна глубоко вдохнула, но отвела взгляд. — Я… хотела извиниться. Он усмехнулся, качнул головой, едва заметно прищурился. — Вот как? — Да. Я знаю, что поступила неправильно. Но у меня были свои причины. Северус скептически хлопнул языком, поджал губы. — Какие? Она замерла. Плечи напряглись, пальцы дрогнули, затем сжались в кулак. — Это не только моя тайна. Гнев в нём разгорелся мгновенно. — Ты пришла сюда извиняться, но даже не собираешься объяснить?! Она резко подняла глаза. Чёрт. Он помнил этот взгляд. Тёмный, глубокий, наполненный чем-то, чего он боялся признать. — Я не могу. Северус раздражённо выдохнул, посмотрел в сторону, затем снова на неё. Он не мог решить, стоит ли продолжать этот разговор. — Значит, ты просто хотела облегчить себе душу? Дать мне фальшивое прощение и исчезнуть снова? Она не ответила. Только её губы чуть приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, но передумала. Он фыркнул, покачал головой. — Как удобно. Она терпела его тон, его злость, его колкость. Но не отступала. Она всё ещё стояла перед ним. И это злило его ещё больше. Северус откинулся назад, скрестил руки на груди. — Время истекло. Християна моргнула, задержала дыхание, но не двинулась с места. Он нахмурился, и в этот раз в его голосе не осталось ни насмешки, ни терпения. — Тебе лучше уйти. Она стояла, как будто вросла в землю. — Християна. — В этот раз её имя прозвучало иначе. Глубже. Опаснее. Его глаза, чернее самой ночи, впивались в неё, и в этот момент она, кажется, осознала, что стоит на грани. Но всё ещё не двинулась. Она сделала шаг вперёд. Его пальцы сжались на подлокотниках кресла. Она подходила слишком близко. Слишком. В воздухе витал терпкий запах огневиски, пряный, горячий — смесь дыма, алкоголя и чего-то ещё, более тёмного, горького. Он смотрел на неё снизу вверх, не сдвигаясь, но внутри напрягся до предела. Она остановилась так близко, что он чувствовал тепло её тела. — А если мы хотя бы попробуем? Северус моргнул, его тело застыло. Будто слова не сразу дошли до сознания. — Попробуем что? Алкоголь в его крови делал мысли туманными, но эмоции — слишком резкими. Она не отвела взгляда. Тонкие пальцы легко коснулись его запястья. Чёрт. Его кожа вспыхнула в этом месте, как будто она провела по нему лезвием — медленно, осторожно, оставляя невидимый след. Он должен был убрать руку. Должен был её оттолкнуть. Должен был разозлиться.Но не двинулся. Она наклонилась ближе. Её дыхание коснулось его щеки, губ, оседая тёплой дрожью где-то под рёбрами. А потом… Она поцеловала его. Медленно. Осторожно. Как будто давая ему шанс отстраниться. Но он не отстранился. Он не двигался вообще. Он позволил этому случиться. И в ту же секунду ненавидел себя за это. А затем… Что-то внутри него треснуло. Он ответил. Грубее, резче, чем должен был. Его пальцы жёстко сомкнулись на её талии, притянули к себе. Её тело ударилось о его грудь, дыхание сорвалось с губ. И это только подстегнуло его. Горячее, настойчивое движение губ, в котором было слишком много злости, слишком много подавленных эмоций, слишком много… всего. Её пальцы скользнули вверх по его руке, сжались на его плече, как будто искали опору. Но у них больше не было опоры. Северус чувствовал, как тьма, что долгие годы копилась внутри него, выплёскивалась через этот поцелуй. Чувствовал, как его сердце колотилось слишком быстро — от злости, от выпитого, от неё. Он должен был её остановить. Но вместо этого углубил поцелуй. Этот поцелуй должен был закончиться. Должен был быть ошибкой, слабостью, минутным затмением. Но он не закончился. Он углубился. Северус не остановил её. И теперь уже не мог остановить себя. Её тело слишком близко, слишком тёплое, и он чувствует каждый изгиб, каждое движение сквозь тонкую ткань её платья. Она совсем не изменилась — и всё же стала другой. Северус впивается в её губы, грубо, жадно, с яростью, что скапливалась внутри годами. Она вздрагивает, но не отстраняется. Только сильнее сжимает пальцы на его плечах, словно цепляясь за него. Вот так? Она правда думает, что может просто вернуться? Просто поцеловать его и стереть всё, что было? Северус зарывается пальцами в её волосы, чувствуя, как мягкие русые пряди скользят сквозь его ладони. Ему нравится их текстура, нравится чувство контроля, когда он резко дёргает её назад. Она ахает, глаза широко распахиваются, в зелёной бездне вспыхивает удивление. Она не ожидала этого. Как наивно. Он практически шипит ей в лицо, горячее дыхание касается её губ: — Со мной это больше не прокатит. Она моргает, её брови слегка сходятся, а в глазах вспыхивает что-то похожее на ярость. Но это не имеет значения. Северус с ухмылкой толкает её от себя. Резко. Холодно. Как будто она — ничто. Она спотыкается, её грудь тяжело вздымается, как после бега, и он видит это. Отмечает. Он жадно ловит её реакцию — разгорячённую кожу, грудь, вздымающуюся с каждым неровным вдохом, то, как её бёдра невольно дрожат под лёгкой тканью платья. Она растеряна, губы приоткрыты, влажные после его поцелуя. Чёрт возьми. Северус прикрывает глаза, осознавая, насколько тяжело дышит сам. Алкоголь пульсирует в крови, подстёгивая жар, делая прикосновения острее, запах её кожи навязчивее. Он чувствует её, свою злость, её дрожь. Он возбудился. Чёрт. Она стоит перед ним, с растрёпанными волосами, с румянцем на скулах, её руки всё ещё чуть подрагивают от его прикосновений. Она вся — в напряжении, в готовности к чему-то, и он видит это. Он разглядывает её. Её тело, её плоский живот, очертания груди, как ткань платья липнет к её коже. Голова чуть склонена, волосы растрёпаны, взгляд тяжёлый и… Ожидающий. Северус медленно облизывает губы, чувствуя вкус огневиски и её. Пьяная ухмылка медленно растягивается на его лице. Может, не стоит быть таким категоричным. Северус прищурился, скользя по ней взглядом. Её волосы чуть растрёпаны, на щеках лёгкий румянец от холода, а в глазах… Что это было? Сожаление? Вина? Ожидание? Он медленно склонил голову набок, и уголки его губ дрогнули в усмешке — ленивой, опасной. — Так значит, ты хочешь извиниться за то, что натворила? — Голос звучал низко, с хрипотцой, отдаваясь в тишине комнаты. Она напряглась, едва заметно, но он увидел. — Интересно… — он лениво провёл пальцами по губам, не сводя с неё внимательного взгляда. — И что же ты предлагаешь? Северус медленно потёр пальцами виски, изображая крайнюю усталость, хотя в глазах его плясал хорошо спрятанный азарт. Он знал, что делает. Он изучал её взглядом, лениво, с лёгким презрением, которое не требовало усилий. Всё, что ему нужно было сделать — просто быть собой. — Видишь ли, Брейдс… — он прищурился, наклоняя голову чуть набок, — я давно перестал доверять словам. Впрочем, ты сама меня этому научила. Он сжал губы, делая вид, что раздумывает. — Так что… если уж ты так отчаянно хочешь, чтобы я даже задумался о том, искренна ты или нет, — его взгляд лениво скользнул по ней, — боюсь, одной жалкой попытки загладить вину будет недостаточно.