В тени чар и времени

Християна шла по улице, спотыкаясь на каждом шагу. Она не видела дороги, не чувствовала холода, не слышала шума города. В ушах стоял только его голос. «Ты получила, что хотела. Теперь убирайся.» Боль. Такая острая, что казалось, она физически разрывает её изнутри. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте внутри, разъедая остатки гордости. Какого чёрта? Она дрожащими пальцами сжала полы пальто, словно пытаясь удержаться на ногах. Что она сделала? Что она ожидала? Что он встретит её с открытыми объятиями? Что на его лице появится та редкая, почти незаметная улыбка, которая раньше могла перевернуть её мир? Что он скажет: «Я ждал тебя»? Дура. Идиотка. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Нет. Она сама это выбрала. Она сама пришла к нему, сама стала перед ним на колени — в каждом смысле этих слов. Она помнила его взгляд. Тёмный, ленивый, хищный. Она знала, что он играл. Знала, что он наслаждается её унижением. Но всё равно шла за ним, как проклятая, как ведомая неведомой силой. Она думала, что он такой же, как тогда. Она думала, что в его глазах ещё можно найти что-то кроме холода. Она думала… Она думала. Християна судорожно втянула воздух, пытаясь стереть из памяти его голос, его прикосновения, то, как его пальцы сжимались на её теле. Кого она любила? По кому страдала? Этого жестокого, хладнокровного мужчину, который только что растоптал её, не моргнув и глазом? Того, кто смотрел на неё так, будто её чувства — это жалкая слабость, которой можно пренебречь? Или она любила того Северуса, которого придумала в своей голове? Того, в чьих глазах она когда-то видела отражение чего-то настоящего, чего-то, что можно было назвать… надеждой? Какой она была дурой. Три года. Три чёртовых года она жила с его тенью. Каждый чёртов день этот человек был внутри неё, в её мыслях, в её снах, в каждом чёртовом решении. Она не могла стереть его, не могла забыть, не могла разорвать эту чертову связь. А он? Он разорвал её за несколько минут. Без сожаления. Без колебаний. Он выбросил её, как ненужную вещь. Что теперь? Она остановилась, чувствуя, как мир вокруг неё рушится. Всё внутри сжалось в комок ненависти — к нему, к себе, к этой ночи, к этим трём годам, что она провела, сохраняя верность призраку, который даже не существовал. Какого чёрта она себя жалела? Слёзы, наконец, вырвались наружу — горячие, гневные, унизительные. Она была дурой. Но больше нет. Она сотрёт его из своей жизни. Она выбросит его из своего сердца так же, как он выбросил её этой ночью. А если для этого придётся разорвать их связь? Чёрт с ней. Она разорвёт. Она не помнила, как оказалась на мосту, но осознала это только тогда, когда ледяной ветер обжёг кожу. Внизу, под металлическими опорами, шумела вода, вкрадчиво нашёптывая, будто приглашая — прыгай, забудь, пусть всё утонет вместе с тобой. Но Християна не была настолько глупой. Или… нет, она как раз была. Только что она сама шагнула в пропасть, из которой теперь не знала, как выбраться. Домой нельзя. Там слишком много людей. Слишком много вопросов. Она даже представлять не хотела, как на неё посмотрит Марго, когда поймёт, что она провела ночь не дома. Что она ответит? Где она была? Почему вернулась в таком виде? И самое страшное — Гарри. Он ждал её. Она обещала ему, что будет рядом в этот день. Обещала, что утром они вместе откроют подарок, который он так долго прятал в своей комнате, гордо говоря, что сделал его сам. Но она не могла прийти к нему сейчас. С растрёпанными волосами, с пустым, разбитым взглядом, со следами на коже, которые, казалось, жгли её до костей. Как она могла появиться перед Гарри такой? Он заметит. Он всегда замечал. «Ты не плакала, да? Ты просто устала?» — его голос всплыл в памяти, и Християна зажмурилась, силясь вытеснить образ этого мальчишки, который всегда понимал слишком много. Северус только разрушал. Он разрушил всё. Разрушил её жизнь. Разрушил жизнь Поттеров. И теперь сломал её окончательно. Она крепче закуталась в пальто, не чувствуя, как замерзли пальцы. Как трясутся губы. Как глупо. Как же, чёрт возьми, глупо! Вся её жизнь — бесконечная череда побегов и возвращений, но она всегда, всегда, всегда находила дорогу к нему. Как бы ни старалась избегать. А он? Он снова выбросил её. Просто стерев из своей жизни, как ненужную ошибку. — Дура, — прошептала она, и её голос затерялся в ночном воздухе. Она смеялась. Нервно, истерично, отчаянно. Что она вообще пыталась найти в нём? Прощение? Любовь? Чего она ждала? Того, что он прижмёт её к себе и скажет, что всё будет хорошо? Что он скучал, что жалел, что ненавидел себя за эти три года так же, как она ненавидела себя за то, что оставила его? Какой же она была идиоткой. Северус Снейп не прощал. Северус Снейп не любил. И если она когда-то думала иначе — значит, её надо было запереть в проклятом отделе мозговой патологии, чтобы она больше никогда не причинила вреда самой себе. «Это было просто любопытство — понять, изменилась ли ты за эти три года.» Эта фраза вонзилась в её грудь, будто нож, проворачиваясь внутри, заставляя кровь вытекать горячими вспышками ненависти. «Ты просто не смогла найти никого лучше, да?» Чёрт. Чёрт. Чёрт! Християна резко сжала кулаки, вбивая ногти в ладони, пытаясь заглушить эту боль. Она ненавидела его. Ненавидела больше, чем когда-либо. Ненавидела за то, что он сделал с ней. Ненавидела за то, что он был прав. Она и правда не смогла никого найти. Она и правда ждала его. Сколько раз она говорила себе, что забыла его? Сколько раз пыталась убедить себя, что может начать заново? Что когда-нибудь это пройдёт? Но оно не прошло. Она не смогла. Она вернулась. И теперь она стояла здесь, посреди холодной улицы, сломанная, раздавленная, и единственное, что осталось — это пустота. Она не могла идти домой. Не могла смотреть в глаза Гарри. Не могла заставить себя думать о завтрашнем дне. Ей нужно было исчезнуть. Пропасть. Хотя бы на несколько часов. Прежде чем соберёт себя по кускам и снова станет той Християной Брейдс, которую все знают. Которая никогда не плачет. Которая никогда не ломается. Которая никогда не позволит никому увидеть, что её только что убили. Она развернулась и пошла в сторону ночных улиц для развлечений. Потому что если эта ночь чему-то её научила, то только одному — ничего никогда не заканчивается по-настоящему. Город был холодным, но не таким холодным, как она внутри. Християна не помнила, как ноги довели её до этого места. Элитный магловский бар, затерянный где-то на тёмных улицах Лондона, будто скрытый от глаз тех, кто не умеет тонуть. Огни внутри были приглушёнными, словно всё здесь происходило под покровом вечернего шёпота. Публика соответствующая — мужчины и женщины с тусклым блеском в глазах, с руками, тянущимися за забвением, с желаниями, от которых хотелось только протрезветь, но уже потом. Она остановилась на пороге. Дорогой шёлк платья — смятый, с отпечатками чужих рук. Пальто — пыльное, с подолом, цепляющим за собой улицу. Волосы растрёпаны, губы чуть припухшие, глаза — стеклянные. Ни один охранник не задал вопроса. Купюры, которые она вложила в его ладонь, заглушили любые мысли. Он отступил молча, как все мужчины, когда она не оставляла им выбора. Християна прошла внутрь, не оборачиваясь. Пальто сброшено, упало в руки первому официанту, что оказался рядом. Она даже не посмотрела, куда оно делось. Всё тело звенело — от бессилия, от боли, от невыносимой пустоты между рёбрами. Ей было плевать. На всё. На то, что под платьем — ничего. На то, что каждый встречный взгляд чувствовал её кожу сквозь тонкую ткань. На то, что оставила своё бельё на полу в доме, где её в очередной раз сломали. Она хотела одного — отключиться. Бармен, встретив её пустой взгляд, не задал ни одного вопроса. Она просто указала пальцем на дорогую бутылку в самом верху полки. Он кивнул. Несколько шотов в линию. Один за другим. Первый. Второй. Третий. Горло жгло. Жидкий огонь. Но внутри оставалась та же ледяная пустота. Никакого облегчения. Ни боли, ни облегчения — только безразличие. Пьянящее и опасное. Шум вокруг становился всё дальше. Смех, музыка, прикосновения случайных рук — всё отскакивало от неё, как от холодного мрамора. Она была здесь, чтобы забыться. Стереть его из памяти, выбить его из тела. И если ради этого придётся сгореть — она не станет тушить пламя. Пусть жжёт. Пусть выжигает всё, что осталось. Она чувствовала взгляды. Они пронзали её, как раскалённые иглы — с интересом, с вожделением, с оценкой. Мужчины. Женщины. Официанты. Каждый видел, как тонкая, почти прозрачная ткань шёлка скользит по её телу, не скрывая, а подчёркивая. Без белья. Без защиты. Слишком откровенно, чтобы это было случайностью. Слишком красиво, чтобы осудить. Но ей было плевать. Абсолютно. Пусть смотрят. Пусть мысленно раздевают. Пусть мечтают дотронуться до неё. Северус тоже смотрел. Смотрел, когда она снимала это платье. Смотрел, когда целовал, как будто прощал. Смотрел, когда рвал на части её гордость, её чувства, её веру. Смотрел, когда выбрасывал, как изношенную куклу, вон из своей жизни. Как ошибку. Так пусть теперь смотрят другие. Пусть кто-нибудь другой заберёт её. Прямо здесь. Прямо сейчас. Раз уж для него она оказалась недостаточной. — Одинокая? — голос. Низкий. Мужской. Слишком близко. Она не подняла взгляда. Просто выпила. Медленно. Горячо. Алкоголь жёг горло, но её это заводило. Жгло меньше, чем он. — Всегда, — выдохнула она, не глядя. Он рассмеялся коротко. Сел рядом. Дерзко, не спрашивая. Пахнуло парфюмом и уверенностью. Тёмные волосы. Щетина. Приталенная рубашка, чуть расстёгнутая. Он был красив в своей банальности — и именно это устраивало. — У тебя такой вид, будто тебе нужен кто-то, кто умеет отвлекать, — сказал он, глядя прямо на неё. О, как он ошибался. — Кто сказал, что я хочу отвлечься? — её голос был охрипшим, как после долгих рыданий… или долгих стонов. Он усмехнулся, лениво. Уверенно. — А всё же ты пришла сюда. И сидишь одна. Она повернулась к нему, наконец. Медленно. Словно выбирая цель. Зачем? Зачем смотрит на него? Почему не уходит? Почему не рвёт с корнем всё, что может снова причинить боль? Потому что боль уже здесь. Християна подняла бокал, уловив в боковом свете, как огонь спирта играет на стекле. Как будто в нём горел он. Северус. Она захотела раздавить этот бокал в ладони. Вместе с его именем. — У тебя есть имя? Или мне плевать? — спросила она с лёгкой усмешкой. — А ты хочешь запомнить его? — он склонил голову, изучая её. — Нет. — Тогда мне всё равно, как ты меня назовёшь, — сказал он, глядя ей в глаза. Она вскинула подбородок. Почувствовала, как под ребрами снова вздымается злость, отчаяние, стыд и возбуждение — всё в одном коме. Она наклонилась ближе, губы у самого его уха. — Знаешь что? Мне плевать. Она потянулась к его рубашке, сминая ткань в кулаке, и впервые за эту ночь её голос стал почти шепотом. Грязным, тяжёлым, решительным: — Сделай, чтоб я забыла, чёрт бы тебя побрал. Или умри, пока пытаешься. Она сделала ещё один глоток и позволила своей руке скользнуть по его запястью, по линии рубашки. — Тогда покажи мне на что ты способен. — Её голос был низким, обжигающим, как алкоголь, что скользил по венам. Пьянящий не меньше, чем её взгляд — пустой, злой, и потому пугающе красивый. Она не просто приглашала — она бросала вызов. Он не сказал ни слова. Просто встал, обошёл её и коснулся её спины. Её дыхание стало резче, когда его ладонь легла на оголённую кожу между лопаток, скользнула вниз, к пояснице. Он наклонился к самому уху: — Идём. Она позволила ему повести себя, как куклу, как игрушку. Позволила, чтобы забыться. Плевать, кто он. Плевать, что он скажет, что подумает. Она не здесь, чтобы нравиться. Она здесь, чтобы исчезнуть. Он протиснулся сквозь танцующую толпу, не отпуская её запястье. Она ощущала, как её босые бедра касаются ткани платья, как прохладный воздух скользит по телу. И только сейчас осознала — она дрожит. Но не от холода. Просто от ярости. От унижения. От пустоты. Християна не помнила, как они дошли до лестницы, ведущей на второй этаж, вглубь бара, в зону, куда не пускали просто так. Ещё несколько купюр — и они уже поднимались по мягко освещённому коридору, где музыка звучала приглушённее, где воздух был гуще, напоенный алкоголем, духами и чем-то более опасным. Они вошли в VIP-комнату — тусклый свет, кожаный диван, бар с напитками. Плотные стены глушили музыку, оставляя только глухое биение басов — как пульс умирающего сердца. Он шёл за ней, слишком уверенно, слишком расслабленно. Она это чувствовала — как он тянется, как его рука скользит по её пояснице, как в этом прикосновении сквозит собственническая нотка. Но ей было всё равно. Ей нужно было заткнуть этот голос в голове. Нужно было выжечь из себя эту ночь, стереть боль, растворить её в чьих-то чужих руках. И пусть этот кто-то будет неважен. Она остановилась перед дверью VIP-комнаты — внезапно, как от удара током. Пальцы уже сжали ручку, но в ту же секунду в неё кто-то врезался. Жёстко. С неожиданной силой. Она пошатнулась, ударившись плечом о косяк, но даже не обернулась. Ноги дрожали не от боли, а от того, как тяжело было удержать себя на грани. — Эй! — голос взвился, женский, напряжённый, пропитанный раздражением. — Ты куда, чёрт возьми, прёшь? Слишком знакомый тембр. Слишком острый. Но Християна не среагировала. Не повернулась. Не моргнула. Плевать. — Ты что, оглохла?! — уже громче, злее, и… с ноткой узнавания. — Християна?.. Християна молча толкнула дверь, будто этого столкновения не было вовсе. Словно тело, налетевшее на неё, — просто ветер, просто случайность. Она потянула за собой мужчину, не замечая, как пальцы дрожат от сжатия. — Серьёзно?! — голос сзади был уже резким, почти сорвавшимся на крик. — Она вообще в себе?! Но Християна не слышала. Не желала слышать. Она захлопнула за собой дверь. Теперь внутри были только она, он — и её разрушение. Он не медлил. Сразу прижал её к стене, его рука скользнула под платье, встречая обнажённую кожу, жадно, с нетерпением. Он не шептал, не спрашивал — просто действовал, словно чувствовал, как она хочет забыться. Как хочет исчезнуть. Её тело прильнуло к нему с готовностью, которая отдавала отчаянием. Она ловила его дыхание губами, позволяла рукам шарить по себе, вжимала ногтями в его затылок, как будто хотела выцарапать у него свободу от боли. Он приподнял её, и она с тихим стоном ударилась спиной о холодную стену, а его бёдра навалились на неё с жаждой власти. Платье смялось, ткань задралась почти до пояса. Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, медленно, нетерпеливо, и её голое тело отозвалось легкой дрожью. Она позволила. Пусть. Он дышал ей в шею, срываясь на глухое рычание, его губы целовали её с голодом, будто он знал — она не остановит. Но в ту же секунду — вспышка. Боль. Жар, разрывающий левую руку. Християна отпрянула резко, как будто её ударило током, дёрнулась, приглушённо вскрикнула, и на мгновение в глазах стало темно. Под кожей, под чарами, вспыхнула руна — выжженная, живая, знак магического брака. Связь с ним. С Северусом. Она горела. Огонь, боль, пульсация. Рана, которая должна была быть уже мертва, кричала изнутри: «Ты не там. Ты не с ним. Ты предаёшь.» Но она не отступила. Просто снова потянулась к мужчине. Зарылась пальцами в его волосы. Прижалась к нему ещё ближе. Пусть эта чёртова руна сгорит до основания. Пусть всё внутри сгорит вместе с ней. Пусть Северус тоже почувствует этот жар. Этот пепел. Пусть знает, что он уничтожил её. Она вела его за собой, не отпуская, не оборачиваясь. Диван в углу комнаты стал их целью — мягкий, тёмный, как сама ночь, словно созданный для подобных встреч. Християна не села — она опустилась, откинулась, раскинув руки по спинке, словно распахивала себя перед ним. Ноги раздвинулись без лишних слов — это не было просьбой, не было флиртом. Это был приказ. Приглашение в бездну, в которую она падала, зная, что дна там нет. Он навис над ней, почти без раздумий. Пальцы уже сжимали её бёдра, прижимали её к подушкам, горячее дыхание обжигало лицо. Платье задралось выше талии, оставляя её почти обнажённой. Он жадно смотрел — на кожу, на её грудь, на то, как она смотрит на него, не моргая, не отводя глаз, как будто умоляя заткнуть голос внутри неё, имя, что жгло разум: Северус. Мужская рука скользнула вниз, изучающе, требовательно. Она затаила дыхание, когда он оказался слишком близко, когда пальцы чуть не дрожали от предвкушения. И тут… Опять боль. Не физическая. Не от него. Жгучее, обжигающее пламя прокатилось по её левой руке, под самой кожей, под чарами маскировки. Руна. Метка. Она пульсировала в унисон с её сердцем, требуя остановиться, осознать, что она делает. Крича ей, что она идёт против самого волшебного закона — изменяет тому, кто всё ещё связан с ней магией. Но ей было плевать. Плевать на магию. На обеты. На чувства. На Снейпа. Слёзы обжигали глаза, но не от стыда. От ярости. Она потянулась к нему сама, обняла за шею, притянула ближе, пока он, не отрывая взгляда от её глаз, не оказался между её ног. Пока его тело не сомкнулось с её, горячее, жаждущее, почти болезненное в своей жажде забыться. Она тяжело дышала, затуманенным взглядом глядя на мужчину перед собой, тело дрожало от напряжения, когда он наклонился ближе, проводя рукой вдоль её бедра. Его движения были уверенными, горячими, возбуждёнными. Он уже опустил штаны, и когда его напряжённая головка коснулась её влажных губ, Християна вздрогнула. Но не от предвкушения. Не от желания. От ужаса. От резкой, животной волны отторжения. Это был не он. Не Северус. И в это мгновение внутри неё что-то содрогнулось — не разум, не сердце… магия. Словно сама природа их связи яростно отреагировала на то, что она вот-вот позволит войти в себя чужому мужчине. Её рука дёрнулась, грудь вздыбилась, и дыхание сбилось — не от желания, от паники. На левой руке, под маскирующими чарами, вспыхнула болью руна магического брака. Она горела, будто пыталась сдержать её, удержать от непоправимого. Но было поздно. Мужчина уже вжимался в неё, его руки крепко держали её бёдра, он выдохнул с хриплым желанием, готовясь… И в этот момент дверь вылетела с петель, в воздухе закрещено глухое — и резко сорвавшееся: — ОТОЙДИ ОТ НЕЁ! Джаспер влетел первым. Его лицо искажало бешенство, и через секунду он с такой силой сдёрнул мужчину с Християны, что тот с глухим стоном ударился спиной об стену, оседая вниз. — Ты охренел?! — рявкнул Джаспер, в ярости нависая над ним. Левианна ворвалась следом, как буря — в глазах её полыхало ледяное безумие. — Ты что творишь?! Ты хоть понимаешь, что с ней?! Християна осталась лежать, прижатая к дивану, с оголёнными бёдрами, сбитым дыханием, затравленным взглядом. В голове гудело. Она не сразу поняла, что слёзы катятся по щекам — не от страха, не от боли… от стыда. — Это не он… — её голос сорвался, едва слышный, — это не он… я не могла… Она не осознавала, что говорит. Слова срывались с губ, как хрип дыхания. Християна всё ещё лежала на диване, оглушённая, с распахнутыми бёдрами, кожа горела от чужих прикосновений, но внутри уже поднялась волна… волна чего-то первобытного. Отвращения. Отторжения. Магия, которую она привыкла чувствовать как часть себя, — теперь хлестала, будто в ярости, металась под кожей, как раненый зверь. Воздух вокруг сгустился. Пульсирующее давление в висках и груди слилось в один ритм с нею самой. И всё же она не понимала. Где она? Кто это? Почему всё внутри кричит, будто она предаёт саму себя? В следующее мгновение всё взорвалось. Християна даже не поняла, что произошло. Всё было затуманено. Алкоголем. Желанием. Болью. Только через секунду она почувствовала, как мужчина исчез из её рук и о поняла, что она не одна. Воздух был пропитан чем-то острым — тревогой, шоком, яростью. — Это она… — прошептал Джаспер, и в его голосе впервые прорезалось настоящее отчаяние, — Это Християна… Рывок. Мощный, безжалостный. Джаспер схватил её за руку, дёрнул с дивана, поставил на ноги так резко, что она едва не упала, и тут же потянул подол её платья вниз, закрывая слишком обнажённые бёдра. Грубым движением он накинул ей на плечи своё пальто, укутывая, будто хотел спрятать от всех взглядов — и от себя тоже. — Что ты, чёрт возьми, творишь?! — голос прорезал её сознание, как нож. Знакомый. Слишком знакомый. Она подняла глаза. И увидела Левианну. Ту самую, в бешенстве, в панике, с горящими глазами и дрожащими пальцами, которая подбежала к ней и схватила за плечи. — Что ты творишь, идиотка?! Ты в своём уме?! Слева от нее стоял Джаспер. На его лице читалось что-то между ужасом и яростью. — Идиотка! — голос Джаспера взорвался, словно хлестнула плеть. Глухо, яростно, срываясь от переизбытка чувств. — Ты вообще видишь, где ты?! Кто он, мать твою?! Он метнул взгляд на мужчину, который, слабо постанывая, оседал у стены — ошеломлённый, с расстёгнутым ремнём, почти втянутый в неё секунду назад. Если бы они опоздали хотя бы на миг… Християна скользнула взглядом вниз — левая рука пылала. Под маскирующими чарами проступали чернильно-чёрные, живые узоры, пульсирующие болезненным, почти невыносимым светом. Руна. Их связь. И она кричала. Не словами. Магией. Предупреждая. Осуждая. Ты принадлежишь другому. Она не отвечала. Стояла — полураздетая, с телом, всё ещё пульсирующим от чужих прикосновений, с пальцами, вцепившимися в пальто Джаспера, будто это был единственный якорь, не дающий ей утонуть. Всё горело. Изнутри. В животе, в груди, в чёртовой руке. Руна связи сияла, как раскалённое клеймо — будто само пространство отказывалось принимать её предательство. Она захрипела: — Почему… она… горит?.. Рывок. Ладони Левианны жестко захлопнулись по её щекам, с такой силой, что из глаз брызнули искры. — Очнись! — голос Левианны прорезал затуманенное сознание, распарывая оцепенение, будто ножом по плоти. Её лицо было перед ней — гневное, испуганное, дикое. Свет вспыхивал в её глазах, как ярость урагана. Християна застыла, сбитая с толку, полураздетая, со вкусом алкоголя и чужого мужчины на губах. Сзади раздалась глухая возня. Мужской рык, хруст ткани — кого-то удерживали, кто-то пытался вырваться. — Уведите его отсюда, — голос Джаспера прозвучал глухо, он давал какие-то указания за спиной девушек. — Что здесь, чёрт возьми, происходит?! — Левианна трясла её за плечи, будто пыталась вышвырнуть здравый смысл из этого обмякшего тела. — Что ты тут делаешь?! Ты меня слышишь?! Тебя чем-то накачали?! Християна медленно моргнула, словно просыпаясь. Всё пульсировало. Всё ломало изнутри. Воздух был плотным, горячим, как в момент выстрела. Кто-то — Джаспер? — взял её за запястья, проверяя, может ли она вообще стоять на ногах. Она пошатнулась, судорожно вдохнула, почти упала — но он поймал её, крепко, как будто боялся, что она рассыплется. — Ты вообще понимаешь, что мы застали?! — голос Левианны стал ещё ниже, опаснее. — Ты хоть представляешь, что могло произойти?! Християна с трудом сфокусировалась на лице Левианны. Голова гудела, губы ещё помнили чужие прикосновения, а под маскирующими чарами на левой руке продолжала гореть руна. — Что с тобой, чёрт возьми?! — голос Левианны был как хлыст. Острый, хлёсткий, наполненный не только бешенством, но и болью. Болью за неё. За ту, что сейчас стояла перед ней — обнажённая не телом, а выбором. Джаспер всё ещё удерживал Християну за плечи, но она дёрнулась, будто его прикосновение обожгло, вырвалась, пошатнулась, но не упала. Чудом. На грани. Она выдохнула. Какая разница? Какой, к чёрту, смысл в этом всём, если внутри — только обугленные руины? Её голова мотнулась, словно хотела выбросить из себя всё, что сверлило изнутри: вкус чужого во рту, жар пальцев на коже, вспышку руны, словно проклятье. Но Левианна не отступала. Не позволяла тонуть. — Ты в своём уме?! — её голос уже звенел от злости, — Ты вообще знаешь, где ты?! Знаешь, что с тобой могло случиться в этом месте?! — Ничего не случилось, — прохрипела Християна, будто задыхаясь. Голос — как после слёз, пустой и хриплый, будто выцарапанный из горла. Левианна фыркнула, взгляд пульсировал бешенством. Губы подрагивали от злости, кулаки сжались. — Ты так думаешь?! — выдох сорвался, почти рычащий. — Ты даже не представляешь, что мы увидели, когда зашли в этот чёртов бар! Християна молчала. Что она могла сказать? Что шла на это осознанно? Что каждое движение, каждый взгляд в баре — был её выбором? Что хотела забыть? Стереть? Переписать себя по кускам? Она чувствовала, как всё внутри сжимается, пылает, будто под кожей разгорается пламя. Но не могла понять, что именно горит: выпивка, боль, злость или магия? Может, всё сразу. Может, она уже давно сгорела — просто ещё не поняла этого. — Ты хоть понимаешь, в каком ты виде?! — прорычала Левианна, шагнув ближе. Её рука рванула чужое пальто с плеч Християны, и только тогда та увидела себя глазами со стороны. Тонкое, как вторая кожа, платье прилипло к телу. Без белья. Без защиты. Без остатка гордости. Волосы спутаны, губы припухшие и покрасневшие, на шее бледные следы чужих поцелуев, на бёдрах — слабые красноватые отпечатки пальцев. Метка на левой руке продолжала гореть, словно требовала её взгляда. Её признания. А она — не могла дышать. Не потому что стыдно. Потому что больно. Живьём. Потому что это была не она. Потому что он был не Северус. Потому что в тот момент, когда чужие пальцы раздвигали её ноги, что-то внутри вздрогнуло, отшатнулось, взвыло, как зверь. И магия закричала. Это не твой путь. Ты не для этого создана. Ты не его. И всё, что осталось — дрожащая женщина, едва стоящая на ногах, с пальцами, вцепившимися в чужое пальто, будто в щит, который уже не спасёт. И перед ней — те, кто всё ещё не бросили её, даже когда она сама давно предала себя. Чёрт. Она хотела, чтобы её никто не нашёл. Чтобы никто не видел. Но вот они стояли перед ней — Левианна и Джаспер. И смотрели на неё, как на разбитый сосуд. — Ты вообще можешь хоть что-то сказать?! — голос Левианны резал по воздуху, как хлыст. В нём было всё: злость, страх, желание встряхнуть, вытащить, выжечь из неё эту ледяную отрешённость. Християна тяжело выдохнула, отворачиваясь — не потому что стыдно. Потому что не было сил. Но Левианна не позволила сбежать даже взглядом. Её пальцы сжались на подбородке подруги, подняли её лицо, заставили встретиться глазами. — Я не уйду, пока не пойму, какого хрена ты творишь. Так что смотри на меня. Християна смотрела. Несколько секунд. Потом, вдруг, вырвался смех. Хриплый, глухой, будто порванный изнутри. — А смысл? — её губы дёрнулись в кривой усмешке, — Скажу — и что? Ты обнимешь меня? Простишь? Отмотаешь назад всё дерьмо, в которое я вляпалась? Левианна замерла. Джаспер молча стоял позади, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Християна усмехнулась ещё раз, без тепла, без жизни. — Я не могу вернуться домой. — Голос стал ровным, обрубленным, как лезвие ножа. — Там Гарри. Там Марго. Там Эммет, чёрт возьми. И слишком много вопросов. Особенно о том, где я была. И почему не осталась дома. Левианна зажмурилась на миг, пытаясь прогнать растущее бешенство. — Ты хотела просто… в этом баре… сдохнуть под чужим телом? Сдаться? Нажраться и отдаться кому попало? Християна посмотрела прямо в глаза. И ровным, ледяным голосом произнесла: — Да. Возможно. Тишина. Левианна побледнела. А потом резко шагнула вперёд и схватила Християну за запястье. За ту самую руку, где под маскирующими чарами билась огнём метка. Руна. Она провела пальцами по скрытой коже — и почувствовала жар, будто сама магия отказывалась прощать. — Ах ты, тупая, сломанная идиотка, — процедила сквозь зубы, сжимая руку так, что Християна вздрогнула от боли, но не отдёрнулась. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — Понимаю, — выдохнула она. Без эмоций. Без защиты. Она понимала. Вот в этом и был весь ужас. Она не была безумной. Не была в бреду. Она шла туда сознательно. Позволила пальцам скользить под платье, позволила чужому рту прижаться к шее, позволила почти войти в неё. Почти. И только руна на коже заорала: «Ты не туда, ты не с тем, ты не его.» — Мне просто… плевать, — тихо, как исповедь. — Я потеряла всё. Он разрушил меня. Он вытолкнул. Он стёр нас. А я… просто хочу перестать чувствовать. Перестать быть. Левианна смотрела на неё, как на обугленный кусок души. Джаспер подошёл ближе, пальцы чуть дрожали, когда он вновь набрасывал на неё своё пальто, которое его жена скинула ранее, как будто пытался прикрыть не тело — рану. — Християна, — его голос был сдержанным, но надломленным. — Ты не рухнула. Ты жива. И ты выберешься, чёрт побери. А сейчас — ты с нами. И точка. Ты слышишь?! Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным выпивкой, потом и чем-то ещё, более тёмным. В глазах Християны мелькнуло запоздалое осознание, но оно тут же сменилось бездонной пустотой. Она не двигалась. Ей было всё равно. Джаспер кинул Левианее, чтобы та вышла и разобралась с маглами в баре, тк он слышит что так какие-то крики и разборки их еще им не хватало. Ей нужно успокоиться, как и всем им. Левианна посмотрела на девушку перед тем как выйти из комнаты, Християна стояла и совсем не реагировала на них, ей было все равно Но Джасперу — нет. Он сделал шаг вперёд и, не раздумывая, влепил ей пощёчину. Глухой звук удара разнёсся по комнате, словно разорвав её на две половины. Голова девушки дёрнулась в сторону, щёка запылала, но в первые секунды она даже не поняла, что произошло. Она медленно повернула голову обратно и встретилась с ним взглядом. В её глазах плескался яд. — Какого хрена ты себе позволяешь?! — её голос сорвался на шипение, наполненное яростью. Но Джаспер не дрогнул. Он поднял руку для второго удара, его пальцы напряглись, но Християна перехватила его запястье, сжала с силой, её взгляд сверкнул опасным предупреждением. — Ты что, охренел?! Его челюсть сжалась, взгляд был тёмным, жёстким, почти звериным. — Это ты охренела. Левианна влетела в комнату, как буря, чья ярость прорвалась наружу. Её глаза метали молнии. Она буквально кипела. — Ты что, совсем тронулся?! — крикнула она, подбегая к ним. — Ты ударил её?! Она хотела что-то сказать, но он шагнул ближе, нависая над ней, его глаза полыхали гневом. — Куда ты пропала?! — его голос был грубым, наполненным яростью и болью одновременно. — Теперь мы нашли тебя вот здесь?! В каком-то… чёртовом баре, в руках какого-то хмыря?! Он мотнул головой, словно сам не верил в происходящее. — Ты серьёзно? Християна не отвела взгляда. — Это у нас должны быть к тебе вопросы! — Джаспер резко убрал руку, но его голос не утихал. — Мы пришли сюда отдохнуть, а вместо этого вытаскиваем тебя из какой-то грязной ситуации! Он отступил на шаг, но его ярость не спадала. — Ты хоть понимаешь, как это выглядело?! — рявкнул Джаспер, но не успел добавить ни слова — дверь с шумом распахнулась. Левианна влетела в комнату, как буря, чья ярость прорвалась наружу. Её глаза метали молнии. Она буквально кипела. — Ты что, совсем тронулся?! — крикнула она, подбегая к ним. — Ты ударил её?! — Левианна, она… — попытался объяснить Джаспер, но она не дала ему и шанса. — Закрой рот! — рявкнула она, встав между ними, защищая Християну своим телом, словно волчица. — Не смей никогда больше поднимать на неё руку. Ни ты, ни кто-либо ещё! Християна всё так же стояла, недвижимая, с красной щекой и пустым взглядом. Но Левианна видела сквозь это. Она чувствовала. Это не было безразличие — это было надлом. — Посмотри на меня, — её голос изменился, стал тише, глубже, словно шелест огня в тишине. — Посмотри на меня, Християна. Та медленно подняла глаза. Тускло. Осторожно. — Нанесли удар — терпи, — сказала Левианна жёстко, но не без сострадания. — Ранена? Идёшь дальше. Упала? Встаёшь с колен. Потому что ты — женщина. А женщина должна быть сильной, слышишь? Християна моргнула, на её губах дрогнула едва уловимая тень реакции. — Это не твоя вина, — добавила Левианна твёрдо. — Тебя предали. Это выбор того ублюдка. Не твой. Так не смей… не смей из-за него плакать. В голосе зазвенела сталь. — Ты нужна нам. Мне. Им. Себе. Молчание затянулось, но воздух сдвинулся — едва уловимо, как перед грозой. И вдруг — вздох. Тихий, неровный. Как первый вдох после слишком долгого молчания. Християна дрожала — не от страха, а от того, что в ней снова что-то заживало. — Я… не знаю, как, — прошептала она, и голос её был хриплым, сорванным. Левианна мягко обняла её за плечи. — Сначала просто дыши, — прошептала она. — Всё остальное — потом.

***

Они забрали её с собой. Осторожно, бережно, будто несли не человека, а хрупкий артефакт, в котором вот-вот может треснуть последнее живое. В ней ещё теплилось что-то — слабое, но упрямое — и они держались за это, как за последнюю искру среди пепла. Они не повезли её в поместье. Это было бы ошибкой. В таком состоянии — туда нельзя. Там была Марго, с её горячей, обжигающей заботой, которая в подобные моменты становилась невыносимо тяжёлой. Она бы не поняла. Или поняла бы слишком остро. Слишком глубоко. Поэтому — их старая квартира. Маленькое убежище, куда Левианна и Джаспер иногда сбегали от мира, когда всё становилось слишком громким. Там, среди тишины, пахнущей мятой и лавандой, она и усадила Християну в ванную. Левианна молчала, лишь один раз тяжело выдохнув, когда закручивала кран с горячей водой. Всё происходило как-то тихо, почти отстранённо — и в этой тишине чувствовалось больше заботы, чем в тысячах слов. Она осторожно прикоснулась к телу Християны. Не как к взрослой женщине, не как к подруге — как к ребёнку. Так, как когда-то касалась своей дочери: мягко, спокойно, будто успокаивая не только кожу, но и сердце. Она намыливала руки, смывала с неё остатки чужих пальцев, чужого дыхания, чужого холода. Грязь. Пот. Страх. То, что цеплялось к коже, как клейкая паутина. То, что не должно оставаться. Она мыла лицо. Волосы. Плечи. Тонкие пальцы Християны лежали на коленях, безвольные, но в них больше не было обречённости — только усталость. Вода в ванне теплом обнимала её, как мать, не задающая вопросов. А Левианна продолжала — медленно, почти механически. Но в этих движениях была её молитва. Её бессильное «живи». Её тихое: «ты не одна». И, может быть, именно это Християна и чувствовала. Не суд, не жалость, не расспросы. Только прикосновение. Человеческое. Чистое. Спасающее. Джаспер молча держал полотенце, стоял в дверях, не решаясь подойти, пока она не выйдет. Когда она, закутавшись в одеяло, села на диван, он протянул ей чашку чая, в которую, кажется, уронил весь сахар, какой был под рукой. Джаспер поставил чайник на стол и ходил по комнате, нервно потирая шею. Их находка была шоком. Они вовсе не искали Християну. Они просто решили выйти прогуляться, сменить обстановку, передохнуть от предпраздничной суеты. Думали, что она дома, с Марго и детьми, украшает ёлку, планирует рождество, как и говорила накануне. Ничто не предвещало тревоги — до тех пор, пока они не свернули за угол и не увидели её в баре. Полураздетая, пустая, в окружении не тех людей, с которыми должна быть в это время года. — Ты хоть понимаешь, как это выглядело? — начал Джаспер, когда она устроилась в кресле, кутаясь в тёплое одеяло. — Мы просто гуляли. Проходили мимо. Ты должна была быть дома! С семьёй! С Гарри! А не… там. Он сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. — Чёрт, Тия, ты выглядела так, будто тебе уже всё равно. Совсем. Словно ты… сдалась. Левианна села напротив, скрестив руки на груди. Её голос был холоднее льда: — Ты даже не представляешь, как мне хотелось врезать тебе. За то, что ты себе позволяешь. За то, что ты думала, что мы ничего не заметим. Что ты можешь вот так исчезнуть — морально — и никого это не коснётся. — Ты решила, что никто не увидит, как ты рушишься, если будешь делать это тихо, да? — Джаспер шагал по комнате туда-сюда, голос срывался. — Думаешь, это нормально? Думаешь, ты имеешь право просто выбросить себя в мусорную яму, потому что один чёртов человек сделал тебе больно? — Ты хотела спрятаться? — Левианна подалась вперёд. — Но ты не одна. Ты не имеешь права ставить точку вот так. Християна молчала. И всё же в её лице уже не было прежней пустоты — появилась трещина. Светлая. Живая. — Ты нам нужна, — повторил Джаспер тише. — Не идеальная. Не сильная. Не та, что всех спасает. Просто ты. И тогда — почти беззвучно: — Я знаю. Они замерли. Християна подняла голову, глаза были влажные, но в них впервые за долгое время читалась осознанность. — Я знаю, что я дура, — прошептала она. — Я знаю, что он разрушает всё, до чего дотрагивается. Свою жизнь. Жизнь Поттеров. Моё сердце. Она горько усмехнулась, но это была горечь, а не ирония. — И я тоже виновата. Я позволяла. Я надеялась. Я возвращалась. Я думала — если буду рядом, если стану лучше… он изменится. — Плечи задрожали, но голос оставался ровным. — Но он не изменится. Он просто будет ломать дальше. Потому что может. Тишина. — Но теперь хватит. Жёстко. Чётко. Без тени колебания. Джаспер взглянул на неё, нахмурился: — Ты правда это понимаешь? Християна посмотрела на него прямо. — Я ненавижу его. — Это прозвучало как приговор. Как выдох после долгой борьбы. — Я ненавижу Северуса Снейпа. Внутри — тишина. Чистая. Спокойная. Она больше не горела, не корчилась от боли. Просто — отпустила. — Я буду жить дальше, — сказала она. — Гарри — мой сын. Я — его семья. И я не позволю Снейпу разрушить то, что у нас осталось. Левианна выдохнула, мягко кивнула. — Вот теперь это звучит как ты. Джаспер кивнул ей в ответ. — С возвращением, Брейдс. Не поступай так больше. И она действительно вернулась. Сломанная — но стоящая. Треснувшая — но не потерянная. Готовая начать сначала. Северус Снейп умер для неё. Теперь — началась её новая жизнь.

***

Християна больше не плачет из-за него. Не стоит перед дверью в надежде, что он откроет. Не тянется за его словами, как когда-то тянулась за теплом в зимнюю стужу. Он её не спас. Он её растоптал. Он не смог принять её — всю. С её болью, с её слабостями, с её светом и с её тенями. Он выбирал видеть в ней то, что удобно. А когда она вышла за пределы его схем — он отступил. Он оттолкнул. Он отрезал. И теперь… теперь она выбирает не его. И не Гарри, не кого-то другого. Она впервые выбирает себя. Потому что сколько можно уничтожать себя, лишь бы тебя кто-то признал? Сколько раз ещё нужно заглушать голос внутри, лишь бы кто-то сказал: «Ты хорошая»? Она устала. Християна помнит, как это было — стоять, дрожа, с надеждой в глазах. Помнит, как он смотрел сквозь неё, как будто она — ошибка, неловкость, слабость. Он сделал выбор. И она тоже делает. Больше никаких унижений. Никаких вторых шансов. Никаких «а вдруг». Он не выдержал её правды. А она — выдержала его отвержение. Теперь Християна сильнее. Острее. Тише. Холоднее. Но свободнее.

***

Християна сидела в тёмном уголке библиотеки, листая старый фолиант о редких артефактах. Свет от парящей лампы мягко ложился на страницы, но нужных ответов не было. Она нахмурилась, провела пальцами по краю пергамента, затем резко закрыла книгу. — Ты выглядишь так, будто только что вышла из дуэли, — раздался знакомый голос. Християна подняла глаза. Нарцисса Малфой, безупречно элегантная, как всегда, стояла в проходе, держа в руках изящную чайную чашку. Её бровь чуть приподнялась в лёгком интересе. — Если бы всё было так просто, — Християна устало потерла виски. — Мне дали на работу один артефакт, и он… странный. Я не могу понять, что это и откуда он взялся. Нарцисса присела напротив, изящно скрестив ноги. — Покажи. Християна достала из кармана обсидиановый диск и положила на стол. В мягком свете серебряные руны мерцали, а внутри артефакта двигалась вязкая тьма. Нарцисса взяла его в руки… и вдруг напряглась. Цвет её лица побледнел, пальцы непроизвольно сжались на гладкой поверхности. — Что-то не так? — настороженно спросила Християна. Нарцисса медленно подняла на неё глаза. — Где ты это взяла? — Я же сказала. Министерство. Принесли на проверку, сказали, что он неопасен, но я не уверена. Нарцисса резко отложила артефакт, словно обожглась. — Я видела подобное у нас дома. Люциус принёс его как-то раз. Он не сказал, откуда, но… — она замялась. — Этот артефакт не просто странный. Он опасен. Люциус не позволял мне даже приближаться к нему. Християна сжала губы. — Значит, Министерство либо не знает, что у них в руках, либо кто-то подкинул его с определённой целью. — Не исключено. Но если он у тебя… будь осторожна, — Нарцисса посмотрела на артефакт с едва скрытым страхом. — Некоторые вещи лучше оставить в покое. Християна кивнула, но в глубине души знала: оставить это в покое у неё не получится. Тайна уже пульсировала у неё в руках, затягивая в свою тень. Она задумалась, затем спросила: — Если Люциус принёс его к вам домой… Он был один? Или у него было что-то ещё? Нарцисса отвела взгляд, её губы дрогнули, словно она боролась с собой. Несколько долгих секунд она молчала, затем тихо произнесла: — Помимо этого артефакта у него был чёрный дневник. Он вызывал похожие ощущения. Когда я брала его в руки, мне становилось холодно, словно что-то смотрело на меня изнутри страниц. Християна нахмурилась. — Дневник? — Да. Его попросил сохранить Тёмный Лорд. — Голос Нарциссы стал почти шёпотом. — Люциус был… горд, что ему доверили такую вещь. Но я никогда не спрашивала подробностей. Это было не моё дело. Християна скрестила руки на груди, вглядываясь в лицо Нарциссы. — Ты уверена, что дневник и этот артефакт не связаны? Нарцисса опустила глаза, явно что-то обдумывая. — Я не знаю. Но если ты хочешь разобраться, будь осторожна. То, что связано с Тёмным Лордом, редко остаётся просто загадкой. Чаще это ловушка. — Мне нужно увидеть его, ты можешь его принести? — Християна посмотрела с надеждой на женщину. — Ты хочешь, чтобы я принесла его тебе? — Голос Нарциссы дрогнул, и в её глазах мелькнул страх. Християна смотрела на неё твёрдо, почти вызывающе. — Да. Я должна разобраться с ним. Нарцисса резко встала, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться. — Ты не понимаешь, что просишь. Этот дневник… Он был не просто вещью. Он дышал, жил. Мне всегда казалось, что он наблюдает за мной. Я не хочу больше касаться его. Не хочу даже думать о нём. — Нарцисса, — голос Християны стал мягче, но твёрдость в нём осталась. — Ты должна понять: это не просто так. Этот артефакт, дневник, их связь… Я чувствую, что здесь что-то большее. Я не прошу тебя рисковать, я прошу помочь. Нарцисса покачала головой, её пальцы нервно сжались в кулаки. — Я не могу. Прошу, не заставляй меня. — Тёмный Лорд мёртв, Нарцисса. Он не вернётся. Он не причинит вреда ни тебе, ни Люциусу. К тому же, ты рассталась с ним, — Християна сделала паузу, а затем добавила: — Для его же безопасности. Если подобная вещь останется у него, это может привести к последствиям. Лучше убрать её от него. Нарцисса стояла молча, её грудь быстро вздымалась от тяжёлого дыхания. Она знала, что Християна права. Но страх, пустивший корни глубоко внутри, не отпускал. — Если я это сделаю… Ты никому не скажешь, где взяла дневник? — наконец спросила она. Християна кивнула. — Никому. Это останется между нами. Я просто хочу понять, что это. Возможно, уничтожить, если потребуется. Нарцисса опустила взгляд, её губы дрогнули. Ей понадобилось несколько секунд, прежде чем она едва слышно произнесла: — Хорошо. Но если что-то пойдёт не так, если хоть тень опасности появится… Я скажу Люциусу. Християна вздохнула, но не стала спорить. — Договорились. Нарцисса вздрогнула, её пальцы чуть дрогнули, но она осталась неподвижна. В её взгляде промелькнуло что-то — страх, тревога, но, возможно, и понимание. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но передумала. Тишина повисла между ними, прежде чем Нарцисса медленно повернулась к выходу, оставляя Християну наедине с новой тайной, которая скоро окажется у неё в руках. Християна осторожно развернула кусок тёмной ткани, в который был завёрнут дневник. Едва её пальцы коснулись кожаной обложки, по телу пробежал ледяной укол. Она нахмурилась. Артефакты не просто так оставляли такие ощущения — это всегда значило, что с ними что-то не так. Дневник выглядел почти обыденно: тёмная кожа, слегка потёртые края, никакой видимой магии. Но Християна чувствовала, что его структура… неправильная. Она провела кончиками пальцев по обложке, стараясь понять, какую магию использовали при его создании. Пульсация. Она резко убрала руку. Этот дневник… он не просто хранил воспоминания. Внутри была магия, но не привычная — холодная, искажённая, почти живая. Християна глубоко вдохнула и открыла книгу. Пустые страницы. Она нахмурилась. Если это был зачарованный предмет, значит, запись появлялась только при определённых условиях. Она склонилась ближе, позволяя своей магии ощутить ткань заклинаний, наложенных на дневник. Медленно, осторожно, словно хирург, исследующий тонкую ткань жизни, она вплетала свою алхимическую чувствительность в структуру книги. И тут её мир изменился. Тёмный вихрь пробежался по её сознанию, отбрасывая вспышки образов. Голос — молодой, властный, чужой. Едва слышное шипение, словно кто-то разговаривает на парселтанге. Образы — школы, скрытые комнаты, что-то глубже, темнее, скрытое за пеленой времени. И, наконец, чувство присутствия. Чего-то… внутри дневника. Християна вырвалась из видения, тяжело дыша. Она отпрянула от книги, глядя на неё расширенными глазами. Это был не просто артефакт. Это нечто большее. Но что? Она касалась многих проклятых предметов, изучала силу алхимии, но это… это было другим. Она чувствовала, что внутри дневника было что-то чуждое, что-то, что не должно существовать. Она знала, что магия может оставлять следы. Душа может оставить отпечаток. Но здесь не было просто следа. Здесь было нечто большее. — Это невозможно… Она убрала волосы с лица, пытаясь восстановить дыхание. Тёмный Лорд мёртв. Она убила его той ночью. Она видела, как его тело исчезло в огне её проклятия. Он не мог оставить после себя ничего подобного. Но дневник продолжал дышать в тишине. Она знала, что должна разобраться в этом. Потому что если она ошиблась, если в этом дневнике было нечто большее, чем просто магия… то, возможно, кошмар ещё не закончился. Християна провела пальцами по странице, искажённые руны начали проявляться. Она повторила услышанный в видении звук, ощущая, как язык сам складывается в неведомые слова. Шипящий, змееподобный звук вырвался из её уст: — Ssythar… harosh… — «Твоей душе сюда ходу нет?» — раздался детский голос у двери. Християна вздрогнула и резко подняла голову. В дверном проёме стоял Гарольд, её сын, её семилетний мальчик. Его изумлённые зелёные глаза смотрели прямо на неё. — Что ты сказал? — голос Християны дрогнул. Гарольд моргнул, будто сам не осознавая, что только что сделал. Затем нахмурился. — Ты говоришь на змее-языке, мама. Я понял, что ты сказала… Но откуда ты знаешь этот язык? Християна не могла дышать. В её голове с грохотом рухнули все объяснения. Она… не знала этот язык. Она просто повторила услышанное. Но он… он понял её. Как? Почему? Лёд сковал её сердце. Гарольд шагнул ближе, с явным любопытством смотря на дневник. — Что это за книга? — его голос был детским, но в нём скользнуло что-то чужое, что-то, от чего у Християны по спине пробежал мороз. Она резко захлопнула дневник и сжала его в руках. — Это не важно, Гарри, — сказала она быстро. Слишком быстро. — Иди в свою комнату. Но ребёнок не двигался. Его взгляд блестел в полутьме, в глазах вспыхнуло нечто неуловимое. — Я слышал этот язык раньше… — пробормотал он, морща лоб. Християна встала, спрятав дневник за спину. Её сердце колотилось. — Гарри, иди в свою комнату. Сейчас же. Что-то в её голосе заставило его замереть. Затем он кивнул, не задавая больше вопросов, и скрылся в коридоре. Християна медленно села обратно, ощущая, как её тело охватывает дрожь. Это было не просто совпадение. Не просто странность. Её сын понимал язык, который она даже не знала. И это не могло быть просто так. Християна не могла двигаться. В её голове раз за разом эхом отдавался детский голос: — «Твоей душе сюда ходу нет?» Она знала, что Гарри не мог знать этот язык. Она сама не знала его. Но он понял. Он повторил слова так, будто слышал их прежде. Почему? Как? И вдруг память взорвалась. Ночь. 31 октября 1981 года. Крик. Вспышка зелёного света. Вихрь магии, что пронзил всё её существо. Она помнила, как схватила маленькое тельце, как колени провалились в обгоревший ковёр. Помнила запах гари, осколки стекла… и как мир вокруг содрогнулся. И тот момент. Когда она подняла ребёнка на руки… и увидела это. Нечто чёрное, извивающееся, как дым. Оно неслось сквозь воздух, вырываясь из бесформенной тени, оставшейся от Тёмного Лорда. Оно метнулось прямо в Гарри. Она закричала. Она помнила, как инстинктивно бросила защитное заклинание. Помнила, как мальчик дёрнулся в её руках, а на его лбу вспыхнул кроваво-красный шрам. Но что-то было не так. Тогда она не понимала этого. Шрам. Християна тяжело задышала. Шрам! Гарри больше не носил этот проклятый знак! Когда она принесла его к Марго, когда та помогла ей с зельями восстановления и провела ритуал принятия в род Брейдс, след на его лбу исчез. Исчез полностью, как будто его никогда не было. Но сейчас… Холод пробрал её до костей. Если шрам исчез, это не значит, что исчезло то, что его создало. Она знала силу ритуалов крови. Они могли исцелять, могли переписывать магическую структуру человека… но могли ли они изгнать то, что жило внутри? А если… нет? Християна закрыла глаза, её пальцы вцепились в край стола. Гарри знал парселтанг. Он не мог быть наследником Слизерина. В нём не было крови основателя. Даже её собственная связь с Слизерином была настолько слабой, что её нельзя было считать истинной наследницей рода. Но он… Он говорил на этом языке без малейшего усилия. Её сын. Чужая магия. Чужая воля? Нет. Она не позволит себе думать об этом. Гарри — её ребёнок. Он её сын, и никто не имеет на него права. Ни Тёмный Лорд, ни его магия, ни прошлое. Но этот страх… Этот страх не отпускал её.