first snow

– Ой, смешно тебе, да? – недовольно фыркает Джеюн. Потому что одно маленькое чудо беспрерывно смеётся уже минут десять, не соизволив пожалеть своего бедного товарища, у которого, как говорится, что ни день – то новая свистопляска. Он только-только прилетел в Корею, но уже начал объясняться с таксистом (по привычке) на английском, потерял любимый брелок от кое-кого особенного и, вот, решил отказаться от помощи друга. Просто полнейший…mess. Хотелось Рождество встретить (спустя три года после всего) именно в Корее, где Джеюн провёл половину жизни, а тут такое. Что ж, статус лузера, похоже, к Джеюну приклеился навсегда. – Да, хён, мне очень смешно, – Сону вытирает слёзы в уголках глаз и жадно глотает воздух, когда, наконец, успокаивается. – Я был слишком хорошего мнения о тебе, Сону-я. – О себе тоже, – кидает в ответ Ким, тут же отползая подальше, чтобы не получить подушкой. Так, наверно, и есть, раз думал, что сможет сохранить свою первую любовь после того вечера, который за пару часов уничтожил то, что они строили годами. Раньше винил Чонсона, который позволил уехать, не остановил или не попытался героически вернуть, а потом… Сам понял, что был не прав, и Чонсона в собственных дурных решениях винить нельзя. – Так и есть, – всё же соглашается Джеюн, – потому что надо было дать мне леща, Ким Сону, чтобы в последний момент я развернулся и убежал обратно к Чонсону. Где он там сейчас? С кем? Как сильно изменился? Джеюн честно держался все эти долгие годы, оградив себя от любой информации о Пак Чонсоне. Своём бывшем. Скорее всего. Они же толком и не поговорили перед отлётом Джеюна: не расстались нормально, не обозначили свои новые статусы и не дали друг другу объясниться. Чонсона – в блок, почти всех друзей в соцсетях – в блок (сохраняли связь только через разговоры и переписки); совместные фото – в скрытый альбом; чувства – в самый дальний уголок сердца и надёжно прикрыть чем-нибудь, потому что они до сих пор рвутся наружу. Какой же Джеюн дурак. – В следующий раз так и сделаю, хён. – Следующего раза не будет, – мрачно оповещает Джеюн, – я сам всё испортил. На столе в любимой чашке остывает чай, пряники больше не привлекают – Чонсон их очень любил, а Джеюн ему их всегда покупал в пекарне по дороге домой. Теперь ни дома, ни Чонсона, ни пряников, ни даже ёлки, которую они всегда украшали вместе, даже если находились в ссоре. Если бы можно было написать письмо Санте, Джеюн бы только одну вещь и попросил – вернуться домой к Чонсону. А не искать его образ в памяти, который снова приведёт в ту зиму, когда они расстались; или ещё раньше – в ту, где они всё ещё были вместе, и Чонсон затаскивал Джеюна под каждую омелу, чтобы оставить сладкий (от какого-нибудь горячего шоколада) поцелуй. Делал бы он также этой зимой? Делает..? – Отказываешься любить? Если бы. – Отказываюсь любить кого-то, кто не Пак Чонсон. – Ты безнадёжен! – почти воет Сону, опрокидываясь на спинку дивана. Даже спорить не хочется – так и есть. Но Джеюн делает это из-за своей природной вредности (и потому, что Сону злится очень забавно). – Не я забыл своего без пяти минут мужа. – Тебе как раз не помешало бы! И между прочим я и Сонхуни-хён… – О! Они ловят удивлённые взгляды друг друга, когда понимают, что вылетает изо рта Сону будничным тоном. Джеюн точно может сказать, что скучал по этой счастливой (очевидно) влюблённой моське и воодушевлённому тону. Так и хочется щипнуть Сону за щёки, затискать его и внушить, что всё будет хорошо, пусть Джеюн в подобное для себя не верит. У этих двоих просто не может не быть хэппи энда. – Ты только что..? – Я только что, – кивает Сону, прикрывая рот ладошкой, – назвал его Сонхуни-хён. Само как-то вырвалось. – И давно оно само так? По Фрейду. Постоянно, словно он никуда и не уходил. Сначала зовёшь его во сне или по привычке, когда он тебе очень нужен; останавливаешь себя от звонка, даже не имея понятия – сменил ли он номер; а потом молча глотаешь его имя, обнимая холодную подушку по ночам и прижимая к себе так сильно, надеясь, что это поможет унять боль от одиночества. Наступает очередная зима, и становится только холоднее. Раньше хотелось Чонсона забыть, но сейчас – ни за что. – Не знаю, – пожимает плечами Сону, – я просто начал замечать его везде, ждать встреч. Хотел услышать его голос и то, как он зовёт меня по имени. Представь, недавно во сне он назвал меня ромашкой, и я проснулся в слезах, но ещё с такой широкой улыбкой. Не знал, что вообще умею так улыбаться! – Избавь меня от подробностей, Сону-я! У кого-то сердце оттаивает, у кого-то, вот, наоборот снова покрывается льдом. Джеюн бы всё отдал, чтобы его растопил Чонсон, как уже сделал однажды. – Почему у тебя такие обветренные руки? – Чонсон рассматривает ладони Джеюна, потом проводит по ним большим пальцем и цокает, – опять перчатки дома оставил? Совсем себя не бережёшь. Они не друзья даже, но внутри отчего-то так тепло и приятно. Пак постоянно заботится, будто они близки, а Джеюн делает вид, что его это совсем не интересует. Он просто смущается из-за внимания, которого на него вываливается много – иногда даже чересчур. Так ведь и влюбиться можно. Если Джеюн не уже. – Напомни мне попозже, Джеюн-а, я тебе крем куплю. – Зачем? Стоит, наверно, поднять свои стандарты, раз ему хватает мелочей, которые привносит Чонсон в его жизнь. Джеюну уже кажется, что для него улыбка Чонсона, глупое сообщение или простое приветствие важны не меньше кислорода. – Чтоб ты спросил. И, о, кстати. Подержи, – просит Чонсон, передавая Джеюну стаканчик с горячим чаем и какую-то булочку. А потом резко срывается с места, оставляя Шима в полной растерянности, – это тоже тебе! Вечером нормально поедим! Какой наглый. У Джеюна, может планы на вечер есть (их нет). – И это свидание! – бросает Чонсон напоследок. Забавно, что тепло растекается не по коже, а где-то внутри.

❄️❄️❄️

Руки мёрзнут даже в пушистых варежках, которые Сону заставила надеть Ёну. Указала на это белое нечто и сказала, что обидится, если увидит на дяде не именно эти, а одни из кучи. Может, это подарок Сонхуна, раз племяшка так отчаянно за них сражалась? Она ведь всё помнит. Даже то, что мозг Сону почему-то задвигает подальше, хотя такого, как Пак Сонхун, забывать не хочется. Он же первая любовь, которая пришла внезапно, но так вовремя; и все эти долгие месяцы Сонхун ждал, когда Сону сможет его вспомнить. Не если – когда. Было страшно открыть глаза после аварии и обнаружить около себя незнакомца, утверждающего, что он – твой любимый человек. А ты просто не помнишь, кто это; почему он плачет, когда ты задаёшь ему этот вопрос; почему все остальные взволнованно переспрашивают, была ли это шутка или ты серьёзно. Почему тебе больно смотреть в его глаза, которые кажутся настолько родными, что перехватывает дыхание – ты видишь там целую вселенную; в центре неё – себя. – Я опоздал, прости, – Сонхун глубоко дышит и виновато хмурит брови, – ты, наверно, замёрз. – Да ничего. Я только пришёл, ещё не успел, – отвечает Сону, пряча руки за спиной, чтобы не показать дрожащих ладоней. – Ты не умеешь врать, Сону. Я знаю, что ты плохо переносишь холод. Почему ты ждал меня здесь? Мог бы зайти. Вот это тоже ощущается странно: ты почти ничего про него не знаешь; зато он про тебя – всё. И нет в этом ничего жуткого (Сонхун же не сталкер), потому что ты чувствуешь, что это настолько искренне и с такой нежной любовью, которую никак нельзя сымитировать. Сонхун даже ничего не говорил – всё в деталях. – Я обещал тебя здесь подождать. Как Сонхун делает: ждёт в одной точке, пока Сону не придёт сам. – Спрячь хоть руки в карманы, – качает головой Пак. – Ты мог бы предложить погреть их и поромантичнее, Сонхуни-хён. Сону соврёт, если скажет, что ему не нравится растерянность на чужом лице, которая бывает только от приятных сюрпризов. Хотелось узнать, как отреагирует Пак на это обращение спустя столько времени; услышать, как он назовёт в ответ. Сону листал переписку и видел стикеры, которые Сонхун постоянно оставлял в его ежедневнике, слышал рассказы Ёну, во время которых могло проскользнуть прозвище. То самое – ромашка – которое преследует во всех хороших снах. – Ты же мой любимый, – Сонхун хочет по привычке ткнуть губами в макушку, но вовремя вспоминает, что там уже намазано розовой краской, – я не могу отказать тебе. Сону в задницу что-то клюнуло – хочет в розовый и всё тут. То ли лепестки сакуры на него так действуют, то ли подаренное маленькое розовое колечко, которое Сонхуну в автомате выпало. Результат один – в гостиничном номере сидит Ким Сону с краской на волосах в час ночи и спрашивает, будет ли Сонхун любить его даже после таких просьб. Сонхун с ним рванул в Японию только потому, что Сону захотелось на сакуру глянуть, а он до сих пор подобными вопросами задаётся. Глупый. – Сонхуни-хён, – зовёт старшего Сону, – давай поедем куда-нибудь и в следующем году тоже. Есть откуда-то безграничная уверенность, что их любовь за это время не пропадёт. Что случится за год? – С тобой хоть на край света, Сону-я. – Тогда ты выбираешь место, хён. – Без проблем, ромашка. В реальности было бы тоже неплохо услышать подобное. – Можешь повторить? – наконец просит Сонхун. – Сонхуни-хён? – хитро тянет Сону, исчезая за дверьми кофейни, пока на лице Сонхуна появляется неконтролируемая улыбка, которую он демонстрирует, заходя следом, – или ты про мою просьбу? Это не объяснить и не описать словами. Сону не помнит, как сильно любил Сонхуна; он сейчас будто влюбляется в него ещё раз. Память подчистили, но оставили заводскую настройку, которая диктует коннектиться с Пак Сонхуном в любом случае, искать его, пока связь не восстановится, и оставаться рядом, чтобы передались файлы с другого устройства. Для этого обязательно надо держаться за руки, устраивать свидания и целоваться – так создатель прописал, не Сону. – Всё сразу. И побольше. Мне кажется, что я сплю. Сону щипает его за руку, не снимая варежек, из-за которых Сонхун улыбается ещё больше: – Не спишь. Настолько хороших снов не бывает. После аварии мучали кошмары, но стоило только Сонхуну снова занять лидирующую позицию в списке любимых людей Сону, и всё – кошмары сменяются отличными снами, а слёзы – улыбкой, про которую Ким рассказывал Джеюну. Это что-то типа рождественской магии, да? – Но ты тоже должен кое-что сказать мне, Сонхуни-хён. Сону приземляется за столик напротив Сонхуна чересчур естественно – мышечная память работает безотказно: Сону кладёт руки на стол, а Сонхун снимает варежки и берёт ладони поменьше в свои. Тепло, тепло, тепло. До безумия тепло и так уютно, что хочется пискнуть, как влюблённому школьнику. Возможно, попрыгать ещё и послушать песенки про любовь, но Сону себя хорошо сдерживает. – Всё нормально? – спрашивает Сонхун, когда видит опущенное лицо Сону (не понимает, наверно, что это из-за переизбытка чувств), – я могу отодвинуться. – Нет-нет, быть ближе, – Сону дует губы, пытаясь подобрать нужное слово, которое опишет всё и сразу, и сильнее цепляется за сонхуновы руки, – приятно? Нет, не так, мне надо что-то побольше и посильнее. Можешь подобрать что-нибудь? Невозможно – Сону чувствует себя глупо. Не описать это чувство, как бы он ни пытался. – Вряд ли, – качает головой Сонхун, – если моя ромашка подобрать слово не может, то чем я могу помочь? Слова – твоё оружие. Тогда почему ласковое прозвище заставляет схватиться за сердце, чтобы то не выпрыгнуло из груди? – Я закажу нам кофе, – смущённо бросает Сону, вскакивая с места под тихий паков смех. – Но ты же не помнишь, что я люблю. – Латте, – не задумываясь отвечает Сону, получая в ответ потрясённый кивок, – и меня.