first snow

– Прочитай…когда-нибудь, – Сонхун протягивает письмо, не глядя Сону в глаза, – когда будешь готов. Это всегда было «когда», а не «если». – Можешь рассказать обо всём мне сам? – просит Сону, – помоги мне вспомнить, когда ты будешь готов. Это всегда был Сонхун, а не кто-то другой. И реакция собственного тела не даёт соврать – рядом с Сонхуном весь мир ощущается по-другому: окрашивается (несмотря на снег кругом) в яркие цвета, горит, как гирлянды на витринах магазинов, и дарит ощущение нескончаемого праздника. Сону хочет кружиться в танце, подобно снежинкам в воздухе, которые падают на землю, чтобы в итоге стать двумя маленькими снеговиками – Сону от счастья лепит их на заборе около дома, не забывая соединить руки-палочки и сфотографировать, чтобы отправить Сонхуну. – Это глупо? – спрашивает Сону, разглядывая своё творение. Он усадил парочку кривых снежных человечков на подоконник со стороны улицы, а теперь пытался отогреть ладони, которые в итоге оказываются в сонхуновых – тот ласковыми движениями растирает кожу и опаляет её своим дыханием. – Это мило, ромашка, – спорит Сонхун, – но… – Но? – переспрашивает почти грустно Сону. Он ведь старался сделать всё, чтобы порадовать старшего, а тот не хочет комплиментами закидывать шедевры, которые, вообще-то, им посвящены: снеговички за руки держатся и стоят в парных шарфах (один, правда, совсем не умеет завязывать так, чтобы было тепло). – Но в следующий раз позови меня, когда будешь делать что-то такое. Я, может, тоже хочу. Сону улыбается обрывкам воспоминаний, которые приходят иногда, чтобы он продолжал думать о Сонхуне и подогревать те чувства, которые начали разгораться в душе заново. Он недавно начал разбирать коробки с вещами, вывешивать совместные фотографии и смотреть все видео, которые нашлись в коробках. Хотелось окружить себя Паком полностью, чтобы мозг напрячь и заставить вспомнить всё. Сону нужны были детали, как недавний заказ латте или ласковое сонхуново «ромашка». Было интересно узнать, что Сонхун видит своими глазами. А у него в объективе только Сону всегда и находился – Сонхун просто обожал его снимать. Много, постоянно, со всех ракурсов и во всех ситуациях. Снимал, когда Сону только-только просыпался, сонно улыбаясь; когда ел приготовленную Сонхуном еду; когда подпевал песням в своих милых розовых наушниках, которые когда-то ему Джеюн подарил; когда нянчился с Ёну; когда радовался всему подряд; и когда в нём неожиданно просыпалась дикая тактильность – в кадре оставалась собственная макушка, на фоне – смех Сонхуна и простое, но очень-очень значимое: – Я тебя люблю, хён. По-настоящему любимым настолько Сону не чувствовал себя никогда. Даже если не вспомнит – может любить Сонхуна с новой силой. Он готов. Они готовы. Внутри всё замирает от желания услышать голос Сонхуна прямо сейчас. Пять гудков (Сону считает, зная откуда-то, что будет именно столько) – и раздаётся запыхавшееся: – Да? – Сонхуни-хён. Они после аварии разговаривали по телефону только пару раз, когда Сонхун сам звонил, потому что скучал по Сону и его голосу, говорил, что засыпал лишь под их разговоры, под тихое пение и глупые (не по мнению Сонхуна) идеи, которые должны, обязаны были, воплотиться в жизнь. – М? – Видел фотографию? – Конечно, ромашка. Чуть на автобус не опоздал, но это того стоило. Быть приоритетом приятно, но ещё приятнее осознавать – начинаешь вспоминать то, что раньше казалось сном, который вот-вот закончится, но. Авария – кошмар; Сонхун – реальность; всё их совместное прошлое – реальность; их совместное будущее – реальность тоже. – Знаю, что обещал тебе сделать это вместе, – Сону садится на подоконник, чтобы посмотреть на свою парочку, оставшуюся на заборе, – не удержался, прости. – Что…что ты ещё вспомнил? – Не так много, – честно признаётся Сону, – но, знаешь, постепенно ты начинаешь создавать новые воспоминания. Мне нравится то, что я вижу сейчас. Поэтому ты обязан будешь слепить со мной и Ёну снеговика. Огромного. Больше, чем на той фотографии. – Больше, чем моя любовь к тебе? Разве такое вообще возможно? Любовь Сонхуна – целый отдельный мир, который был создан только для Сону. – Больше, чем наша разница в росте, – смеётся Сону, обмахивая свои горящие от смущения щёки, – снежный Пак Сонхун, кстати, выше снежного Ким Сону. В качестве извинений за то, что я не сдержал слово. – Тебе нравится наша разница в росте, нет? – Сонхун на том конце куда-то торопится, раз дыхание сбито, но всё равно продолжает разговор с Сону, – Чонсон однажды сказал, что она идеальна для поцелуев в лоб, а ты попросил в таком случае целовать тебя туда чаще. Хочется. Жуть как хочется ощутить губы Сонхуна на своих, на лбу и на макушке. Оставить своими любовные отметки на тех же местах у Сонхуна. И обниматься, чтобы согреться холодной зимой. – Хён был прав. И я тоже – делай это чаще. Сону уверен: все вопросы и все ответы в Сонхуне.

❄️❄️❄️

Вернуться сюда кажется огромной ошибкой, пусть и Сонхун, и Сону в один голос утверждают, что это не так. Что прошлое должно остаться в прошлом вместе со всеми его составляющими, но. Чувства-то всё ещё живут, а не отжили. И проходить по всем тем местам, в которых они любили гулять вместе – пытка, а не погружение в приятное прошлое, которое у них с Джеюном было. Тяжело смотреть на счастливых влюблённых, которые делают то же, что и они когда-то, и знать – так больше не будет. Чонсон готов искать нужную вселенную, пока не найдёт в ней Джеюна. Не знает, где он может быть сейчас, с кем он может быть, как он себя чувствует, что планирует на будущее и отмечает ли Рождество, которое всегда вызывало у него детский восторг. Чонсон готов вслепую искать то место и то время, в котором будет Шим Джеюн. Его любимый Юн-и. – Дай мне ту, – Джеюн пальцем указывает на ёлочную игрушку позади Чонсона, а потом, фыркнув, тянется к ней сам, когда Пак из вредности делает вид, что ничего не слышит, – ну же! Сон-а! Чонсон выжидает, пока Джеюн окажется в опасной близости к снежинке, а потом резко подхватывает её и отводит руку назад так далеко, как может. Чтобы Джеюн упал на него и получил свой нежный поцелуй в висок. День зря пройдёт, если Чонсон ни разу не коснулся Джеюна, а тот его в ответ. – Зачем я с тобой связался вообще? Боже мой, – смущённо бормочет Джеюн, пряча лицо где-то в чонсоновой шее и щекоча подбородок своими мягкими волосами. – Потому что любишь меня, Юн-и. Потому что Чонсон любит его. Он же всё сделал, чтобы Джеюн пошёл с ним на свидание и ответил на чувства. Невозможно было пройти мимо него, ему – мимо вечного присутствия в своей жизни Чонсона, который видел, что Джеюн медленно, но верно влюблялся тоже. – Иногда хочу задушить тебя. – Хочу чувствовать твои руки чуть выше, – Чонсон кладёт снежинку на место и цепляется за шимовы руки, чтобы переложить их к себе на щёки, – мне хватит, чтобы прожить ещё один день. Как хватает одного лишь взгляда на куртку, подаренный на Рождество шарф, который связала мама Чонсона в подарок его любимому парню, и знакомые волосы. Чонсон, как сообщает песня, узнает его из тысячи. Не совпадение, а судьба. Самая настоящая и жестокая. – Юн-и? Он под этим сильным снегопадом, тусклым светом фонаря и в знакомых вещах похож на его любимого Юн-и, которого Чонсон оставил в том аэропорту, потому что так сильно боялся потерять. Вместо этого ушёл сам, не желая расставаться. Не желая отпускать тот самый день, во время которого наговорил много лишнего и совершил слишком большую ошибку; не желая отпускать все дни до этого, во время которых Джеюн был в его руках, и они были счастливы, когда их тёплое дыхание касалось друг друга перед поцелуем, а после – звучали мечты о будущем настолько ярком, что ни одна звезда на ночном небе не могла соревноваться. – Чонсон? – долетает до Пака совсем тихо. Он так сильно похож сейчас на воспоминание. – Это правда ты? – Джеюн подходит ближе, – господи, это правда ты! Он неожиданно резко присаживается и обхватывает себя за колени, заставляя подбежать к нему и затаить дыхание, потому что он – хрупкий мираж, готовый вновь рассыпаться на глазах и утянуть за собой чонсоново сердце, которое Пак вручил ему. Хочется закрыть Джеюна собой от всего мира, но Чонсон себя останавливает, боясь сделать только хуже. – Я придушу тебя, слышишь? – закрывая уши руками, твердит Джеюн, – вместе со мной в ад пойдёшь. – Без тебя жизнь адом и казалась. Чонсон все эти годы будто расплачивался за то, что позволил этому случиться. Он должен был взять ответственность, раз был инициатором. Именно по его вине они нашли друг друга; и именно по его вине они друг друга потеряли. Если бы только Чонсон не подошёл впервые тогда, Джеюн бы не страдал из-за разбитого сердца сейчас. – Я сказал, что смогу жить без тебя, но это не так. Всегда знал, но зачем-то кинул этим в тебя напоследок, – Чонсон присаживается рядом с Джеюном, чтобы быть ближе, хоть и не знает, пустят ли его, – наверно, чтобы ты начал ненавидеть меня. И забыл обо мне, если наши пути уже разошлись. Миллионы раз представлял их встречу. И миллионы раз надеялся, что этого не произойдёт, потому что второй раз Джеюна не отпустит. Не сможет. – Мне было больно, – хрипло признаётся Джеюн, шмыгая носом и открывая лицо, на котором хочется оставить сотни поцелуев, – знаешь, как мне было больно? Будто ножом поковыряли и вынули его, чтобы точно никто не оказал помощь. Я признаю, что принял самое худшее решение, которое когда-либо мог принять. Я жалел об этом каждый день, и твои слова только сильнее ранили, когда я прокручивал их в голове. Что я был за человек такой, раз без меня тебе будет лучше? Это всё моя вина. Нет. Чонсон виноват. Виноват. Виноват. Кто бы что ни сказал и кто бы что ни утверждал. Каждый совершил ошибки, но расплачиваться должен был Чонсон. Как тот, кто первый влюбился, и тот, кто предложил встречаться. – Но забыть тебя? – хмыкает Джеюн, даже не пытаясь вытереть слёзы, – Чонсон, это невозможно! Я же люблю тебя! – ..любил? – уточняет Чонсон растерянно. Не может же быть такого. Спустя три года любить того, кто тебе разбил сердце. – Нет же! Ты, придурок! – Джеюн хватается за пакову куртку, в ладонях сжимая ткань, и тянет на себя, – идиот! Знал? Теперь точно знаешь. Потому что я сказал то, о чём жалеть не буду! Лицо Джеюна оказывается так близко, что Чонсон видит себя в его глазах, всё ещё с нежностью разглядывающих его, несмотря на плотно сжатые губы, побелевшие костяшки и вздымающуюся от злости грудь. Как же неправильно. По крайней мере должно было быть, если Чонсон не положил бы свои руки на кулаки, поглаживая по ним в попытке успокоить, не наклонился после и не сгрёб в объятиях Джеюна, тело которого отзывается на любые прикосновения и само ластится к Чонсону, чтобы быть рядом; чтобы залезть прямиком в душу; и чтобы, может, сердце вернуть спустя столько лет, пусть его Чонсон обратно и не просил. Слышать его тихие всхлипы, мешающиеся с просьбами не уходить – очередное наказание. Держать его в своих руках – незаслуженная награда. – Почему ты вдруг решил, что без тебя мне будет лучше? – шепчет Джеюн, – почему ты решил за меня? – Я подумал... – Ты не умеешь думать, – прерывает его Джеюн, – все твои мысли в итоге приходят к одному. Не воспоминание – самый настоящий Шим Джеюн, который огрызается, как и в любую ссору до этого, роняет Чонсона на снег и залезает сверху, наплевав на остальных людей. Во вселенной Чонсона всё равно всегда был только один человек. – К тому, что я виноват? – искренне спрашивает Чонсон. – Ты должен был сказать «к тебе, Юн-и», тупица. Господи! – Джеюн легонько шлёпает по руке и трясёт головой, стряхивая с волос снег на лицо Чонсону, вынуждая прикрыть глаза. И всё же улыбнуться, – не было, что ли, подопытных, чтобы флирт практиковать? А потом сжимает ткань на куртке посильнее, приподнимая к себе Чонсона, и целует его, чтобы окончательно к себе привязать и возвратить домой – в их старую квартиру, ключ от которой Чонсон бережно хранил все эти годы. – Теперь есть. Снова – мы же по факту не расставались, – отвечает себе на вопрос Джеюн, – и ты не виноват. Не бери на себя всю ответственность, если оба дров наломали, – он шмыгает носом и всё же, сжалившись, прикрывает лицо Чонсона от снега, – ничего мне не хочешь сказать? Хочется сказать много, но Чонсон ограничивается лишь одной фразой: – Я тоже всё ещё тебя люблю.