"Иллюзии преданности: Ловушка самообмана"

Тьма. Она такая тягучая, липкая, как смола, обволакивает, прилипает к коже, не давая даже вздохнуть. В этой темноте нет границ, нет времени, нет выхода. Микаса сидела в центре круга, очерченного чем-то невидимым, но осязаемым. Гладкая, ледяная поверхность под ней напоминала мрамор, но откуда-то снизу пробирался холод, такой всепроникающий, что казалось, он сковывает её изнутри. Она пыталась пошевелиться, но ноги не слушались. Будто их приковали к этой чёрной пустоте, словно вросли в неё. И тогда она заметила их. Руки. Они появлялись из теней, прорастая, словно уродливые, перекрученные ветви, тянулись к ней, цеплялись за воздух, пытались дотянуться до неё. Их было слишком много. Слишком знакомые. Слишком чужие. Одни длинные и худые, другие крепкие, жёсткие. Их формы были смутно узнаваемыми, но стоило попытаться разглядеть, кому они принадлежат, как сознание соскальзывало, не позволяя найти ответ. Они звали её. Голоса… В начале шёпотом, тонкими змеями просачиваясь из темноты, они звучали повсюду, проникая в самые глубины её сознания. "Ты никому не нужна." "Ты только лжешь." "Ты сама во всём виновата." "Ты грязная." "Жалкая." "Омерзительная." "Ты предала всех." Шёпот превращался в многоголосый хор. Эти слова, эти проклятия—она слышала их прежде. В чужих голосах. В собственных мыслях. Они сливались в нечто живое, издевающееся, ненавидящее. И тут раздался крик. Пронзительный, рвущийся из глубины этой тьмы. Полный боли, ужаса, отчаяния. Он был её. Или не её? Микаса хотела закричать в ответ, хотела вырваться, но изо рта не вырвалось ни звука. Её голос был забран, растворён в этом аду. Руки всё ближе. Касаются плеч, шеи, лица. Двигаются ниже. Они мерзкие. Их прикосновения ледяные, чужие, вызывают отвращение. Они не гладят, не ласкают—они хватают, царапают, сжимают, оставляя после себя следы боли. Микаса судорожно дёрнулась, но круг сжался. Пространство вокруг стало теснее. Тени нависали. Руки обвивали её, хватали, тащили. Не могу… Дышать… Её сердце колотилось в бешеном ритме, внутри всё сжималось, но проснуться не получалось. Тьма. Руки. Голоса. И боль. Резкий, раздражающий гул вибрации выдернул её из тьмы. Глаза с трудом приоткрылись, отяжелевшие от слёз. Мир вокруг казался размытым, нечетким, словно она ещё не до конца проснулась. Комната всё ещё была наполнена тишиной, нарушаемой только однообразным треском телефона. Микаса медленно перевернулась на бок, тело казалось чужим, неповоротливым. Некоторое время она просто лежала, не в силах заставить себя подняться. Но звук не прекращался. Тяжело вдохнув, она, наконец, села, машинально оглядываясь в поисках телефона. Тот лежал на столе, экран освещал комнату холодным голубоватым светом. Вызов. +852. Гонконг. Номер был незнакомым. Микаса замерла, уставившись на мигающий дисплей. Внутри поднялась тревога, но не та, что заставляет сердце биться быстрее, а холодная, вязкая. Кто? Рука зависла над телефоном. Она не собиралась отвечать, просто ждала, пока звонок прекратится. Но он продолжался. Раздражение сменилось странным оцепенением. В конце концов, не выдержав, она включила беззвучный режим и перевернула телефон экраном вниз, как будто так могла спрятаться от чужого внимания. За окном царила темень, воздух в комнате был холодным, но не настолько, чтобы заставить её закутаться в одеяло. На время она даже не взглянула. Какая разница? Не раздумывая больше, она поднялась и медленно направилась в ванную. Проходя мимо стола, провела пальцами по его гладкой поверхности. Потом коснулась стены. Затем дверного косяка. Будто проверяя, существует ли ещё реальность вокруг неё, или всё это — часть кошмара, в котором она так и застряла. В ванной было темно. Щелчок. Лампа вспыхнула тусклым светом, вырывая из темноты бледное отражение в зеркале. Микаса не посмотрела. Она просто включила воду, стянув с себя трусы и шагнула под душ, опускаясь прямо на холодную плитку. Вода стекала сверху, сначала тёплая, потом холодная, но ей было всё равно. Она обхватила себя руками, подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом. Звон в ушах. Гулкий, постоянный. Он заглушал шум воды, мысли, саму реальность. Сколько времени она просидела так — непонятно. Боль. Плитка неприятно впивалась в кожу, и эта боль наконец заставила её пошевелиться. Она медленно поднялась, тяжёлые мокрые волосы облепили лицо, капли стекали вниз. Тело было ледяным, покрытым мурашками, но холод не ощущался. Микаса взяла мочалку и начала тереть кожу. Сначала осторожно, потом сильнее. Грудь, руки, плечи — там, где прикасался он. Жёсткая ткань оставляла на коже алые полосы, но она не останавливалась. Тёрла и тёрла, будто могла стереть его прикосновения, избавиться от них, выдрать их из своей памяти вместе с верхним слоем кожи. Слёзы смешивались с водой. Пальцы дрожали. Мочалка выскользнула из рук, со стуком упала на мокрую плитку. Она уткнулась ладонями в холодную стену, медленно, тяжело дыша. Очистить. Очистить себя. Но она всё ещё чувствовала его. Выключив воду, Микаса на мгновение просто стояла, глядя на капли, стекающие по её телу. Затем подошла к раковине. Не поднимая головы, на ощупь взяла зубную щётку, выдавила пасту. Начала чистить зубы, отчаянно, с каким-то болезненным рвением, будто пыталась стереть вкус, который, казалось, до сих пор ощущался во рту. Бесполезно.. ******** Комната утопала в густом дыму. За окном висел туман, и казалось, что он проник внутрь, растворившись в сизых клубах табачного дыма. Воздух был пропитан никотином, стены словно напитались этим терпким запахом, а пепельница, стоявшая рядом с ноутбуком, переполнялась окурками. Микаса сидела за столом, не двигаясь. Перед ней светился экран ноутбука, но она не смотрела на него. В глазах стояла пустота. За последние часы она выкурила столько сигарет, сколько обычно уходило за месяц, но облегчения это не приносило. Она медленно взяла зажигалку, щёлкнула колесиком. Огонёк дрожал, пока она подносила его к новой сигарете. Глубокая затяжка. Горечь дыма обожгла лёгкие, но Микаса только сильнее запрокинула голову, выпуская серый поток к потолку. В ушах звенело. Мысли были вязкими, как этот туман. Вроде бы её что-то тревожило, но сама тревога уже давно притупилась, превратившись в что-то сродни тупой ноющей боли, к которой она почти привыкла. Она взяла телефон. Он всё так же лежал экраном вниз, словно она пыталась спрятаться от всего, что могло прийти извне. Включив экран, увидела список пропущенных звонков. Тот самый номер. Гонконг. Он звонил ещё ночью, но теперь звонков стало больше. Четыре? Пять? Микаса молча смахнула уведомления, стирая их с экрана так же, как старалась стереть всё лишнее из своей головы. Затем открыла чат с капитаном. Сообщения от него уже ждали её, но она не стала их читать. Просто проигнорировала. Пальцы быстро набрали: "У тебя случаем нет знакомых, которые сдают квартиру за не очень большие деньги..?" Отправлено. Она не стала уточнять, не стала объяснять. Просто уставилась на тлеющий кончик сигареты, наблюдая, как пепел осыпается в переполненную пепельницу. Вдохнула глубже. Тепло никотина разлилось по груди, но не принесло никакого уюта. За окном сгущались сумерки. Нужно было вставать. Тело сопротивлялось, но она заставила себя подняться, медленно натягивая одежду. Внутри что-то сжималось — он придёт. Она не знала точно, когда. Но знала, что это неизбежно. ******** Она уже была одета. Сидела на диване, уставившись в одну точку. То ли на стене, то ли сквозь неё. В голове — пустота, но где-то на заднем плане шёл бесконечный, глухой отчёт. Отголоски мыслей, не оформленных до конца, но настойчиво барабанящих по сознанию. Звуки окружали её, но были далекими, словно доносились из другого мира. Где-то за стеной раздражённо кричали соседи, на улице визжали дети. В ванной с болезненной чёткостью капала вода из крана — каждый звук эхом отзывался внутри, заглушая внутренний гул. Эта крошечная квартира казалась неуютной, холодной, пустой. Тяжёлые шаги. Глухие, медленные, уверенные. Дыхание замерло. Дверь открылась. Микаса поднялась, молча прошла в коридор. Набросила пальто, небрежно застёгивая пуговицы. Красный шарф остался висеть на вешалке. Эрен стоял в дверях. Самодовольный, расслабленный, он наблюдал за её действиями с едва заметной усмешкой. Она спокойно обулась и встала перед ним. Её взгляд был пустым. Он смотрел прямо на неё, но не встречался с ней глазами — словно сквозь, словно его вообще не существовало. Эрен потянулся за шарфом, висящим у неё за спиной. Микаса дёрнулась. Резко зажмурилась, будто ожидая удара. Тишина. Когда она открыла глаза, он улыбался. Та самая улыбка, от которой внутри всё холодело. Она не понимала, что в ней — насмешка, злость, удовлетворение? Или всё вместе? Он медленно обернул длинный красный шарф вокруг её шеи. Аккуратно. Методично. Пальцы чуть касались её кожи. Ей было не по себе. Он смотрел прямо в глаза. Приглаживая шарф, заправил под него волосы и усмехнулся: — Так сложно было причесаться? Микаса не ответила. Она просто стояла, терпеливо вынося его прикосновения. Он смерил её взглядом. Открыл дверь. — Проходи. Она вышла. Ступая по лестнице, прислушивалась к глухому эху своих шагов. Такси ждало у входа. Она остановилась. Застыла. Эрен за её спиной хмыкнул: — Ты особого приглашения ждёшь, или мне тебе дверь открыть? Голос был сдержанным, но в нём сквозила насмешка. Он открыл дверь заднего сиденья, сел внутрь. Микаса немного замешкалась. А потом, безмолвно, последовала за ним. ******** Перед тем как постучать в дверь квартиры родителей, Эрен, как всегда, взял инициативу на себя. Он резко развернулся к Микасе, шагнув совсем близко. Его пальцы сжали края шарфа, обернутого вокруг её шеи, словно делая ещё одну петлю. — Любая выходка, любое слово против моего… — голос звучал низко, сдержанно, но в каждой ноте чувствовалась угроза. — Ты об этом горько пожалеешь. Его взгляд прожигал её, яркий изумрудный, холодный и властный. — Ты меня поняла? Микаса молчала. Она лишь моргнула, отводя глаза. — Вот и прекрасно, — Эрен усмехнулся, его губы растянулись в довольной улыбке. — А теперь лицо попроще. Он не дожидался ответа. Его рука коротко поправила выбившуюся прядь её волос, жест был машинальным, почти нежным, но от этого стало ещё страшнее. Затем он постучал в дверь. Внутри тут же послышались радостные шаги и голоса. Микаса замерла на месте. Дверь распахнулась, и Эрен мгновенно переступил порог, излучая дружелюбие и уверенность. Микаса шагнула следом, чуть задержавшись. Она наблюдала из-за его спины. То, как родители бросились к нему, обнимая, улыбаясь, будто он был самым желанным гостем в этом доме. Мать тут же подала ему тапочки, отец сжимал его руку в приветственном жесте, а сам Эрен улыбался, перекидываясь шутками, словно был совершенно другим человеком. Она стояла в прихожей. Как статуя. На неё никто не обращал внимания. Но вот Эрен повернулся, его улыбка всё ещё сияла на лице, но глаза говорили о другом. Он тихо, но отчётливо бросил: — Раздевайся. Чё стала? Микаса медленно начала стягивать пальто, осторожно повесила его на крючок. Эрен уже удалялся вглубь квартиры, его голос смешивался с тёплыми словами её родителей. Оставшись наедине с гулкой тишиной прихожей, она наклонилась к маленькому шкафчику, вытащила из глубины свои старенькие чёрные тапочки и надела их. Смех и голоса не утихали. Микаса прошла в кухню. Здесь пахло уютом — смесью жареного лука и свежей выпечки. На столе стоял её любимый луковый пирог. Она молча взяла стакан и наполнила его водой. Холодная жидкость струилась по горлу, но даже это не помогло избавиться от затхлого кома в груди. В дверях появилась её мать. — Чего ты тут шныряешь без дела? — спросила она резко, слегка раздражённо, но без злобы. — Вон, тарелки пойди расставь в зале, скоро за стол сядем. Микаса не ответила. Она молча кивнула и начала доставать из знакомых шкафов посуду, избегая смотреть в глаза матери. Её движения были автоматическими, словно она была тенью самой себя. Микаса вошла в гостиную, где уже всё было готово для семейного ужина. Большой стол стоял в центре комнаты, покрытый аккуратной скатертью, на которой разместились разнообразные закуски и блюда, приготовленные её матерью. На диване, уютно развалившись, сидели Эрен и её отец, оживлённо обсуждая что-то — разговор сопровождался громким смехом и жестами. Эрен выглядел совершенно расслабленным, словно происходящее было для него обычным и естественным. Она опустила глаза и сосредоточилась на своей задаче, аккуратно расставляя тарелки по столу. Её движения были тихими и отточенными, почти механическими. Стараясь не смотреть в их сторону, она пыталась слиться с фоном. Внезапно сзади раздался тихий скрип шагов, и её мать появилась рядом с коробкой столовых приборов. Микаса даже не обернулась, полностью сосредоточенная на своей работе. — Фу, Микаса, сколько можно курить? Ты вся прованялась куревом, — произнесла мать с явным раздражением в голосе, слегка наклоняясь к дочери, чтобы принюхаться. Микаса ничего не ответила, лишь продолжила расставлять тарелки, будто слов матери не существовало. — Да-да, слушай мать! — вмешался отец, не отрываясь от своей беседы с Эреном. — Пора уже бросать! Нам нужны здоровые внуки, а она только сигаретами питается, — весело добавил он, рассмеявшись. Эрен, не отставая, тоже рассмеялся, подхватывая шутку, будто это была дружеская семейная беседа. Микаса замерла на мгновение, положив тарелку на стол, и тихо, без всякого выражения, произнесла: — Я не хочу детей. Её голос прозвучал словно издалека, но достаточно отчётливо. В комнате повисла короткая, напряжённая пауза, которую тут же разорвала мать. — Что значит "не хочу"? Мы тут, значит, ждём, когда она нас обрадует, а она фыркает носом? — в её голосе зазвенела резкость. — Как ты ей вообще позволяешь подобные разговоры, Эрен? — спросила она, повернувшись к зятю, сложив руки на груди. Эрен медленно потянулся к бокалу на столе, его взгляд стал чуть более пронзительным, хотя на лице по-прежнему играла доброжелательная улыбка. — Не переживайте, — произнёс он мягко, словно успокаивая. — Скоро она поменяет своё решение. И мы с радостью вам сообщим о пополнении. Эрен повернулся к Микасе, его глаза не отрывались от неё, следя за каждым её движением. Микаса, ставя последнюю тарелку перед ним, чуть склонилась и прошептала едва слышное: — Нет. Она знала, что её голос утонул в шуме общего разговора, в громком смехе её отца и матери, но одно она почувствовала сразу — Эрен услышал. Его взгляд потяжелел. Теперь он молча сверлил её глазам и, будто пытаясь прожечь её насквозь. ********* За столом царила оживлённая, почти театральная атмосфера — звенели бокалы, слышались громкие голоса, смех, будто все старались показать друг другу, как же им хорошо. Эрен сидел рядом с Микасой, выглядя совершенно довольным. Его тарелка была практически пуста, а он уже подносил к губам следующий кусок, весело комментируя вкус еды и рассыпаясь в комплиментах её матери. Микаса же сидела как каменная статуя. Её тарелка была почти нетронутой, а салат на ней давно потерял свежий вид. Она равнодушно ковыряла вилкой в листьях, отводя взгляд от происходящего. Её желудок был сжат в тугой узел, еда буквально не шла. Слова и смех казались далёкими и гулкими, словно она находилась под водой, но в какой-то момент её сознание прорезал голос матери. — Ох, Эрен, ты даже не представляешь, как мы с отцом рады, что ты стал частью нашей семьи, — говорила мать весело, с нотками восхищения в голосе. — Иногда я даже думаю, что если бы ты был моим сыном, я ни за что не позволила бы тебе жениться на Микасе! В её словах звучала ирония, и за столом раздался общий смех. Все дружно посмотрели на Микасу, ожидая её реакции, но её лицо оставалось каменным. Внутри неё всё сжалось, а в горле встал тугой ком, мешая дышать. — Может, хватит уже? — тихо, но твёрдо произнесла она, кладя вилку на тарелку с громким звуком, который сразу привлёк к себе внимание. Её мать мгновенно напряглась. Взгляд стал острым, как лезвие ножа. — А что снова не так? Что тебя опять не устраивает? — в её голосе прорезались злость и раздражение. Микаса с трудом выдержала этот взгляд, но её голос оставался спокойным: — Всё это. Весь этот спектакль. Я уже сказала тебе, чего хочу. Мать нахмурилась, на её лице читалась полная непонимания злость. — О чём речь? — вставил отец, явно не улавливая суть конфликта. Эрен же, с присущей ему лёгкостью, тут же взял инициативу на себя. — Она просто последнее время очень нервная, — произнёс он с притворным пониманием в голосе, поднимая свой бокал. — Не переживайте, это просто усталость или ПМС. Не обращайте внимания. Слова Эрена, как всегда, разрядили обстановку, и все снова весело рассмеялись. Никто не собирался портить себе вечер и отвлекаться на угрюмую Микасу. — У меня тост! — громко произнёс отец, поднимая свой бокал. — За счастье молодых и за будущее потомство! Он хлопнул Эрена по плечу, довольно улыбаясь. Все подняли бокалы, чокаясь друг с другом. Все, кроме Микасы. Эрен, заметив её неподвижность, медленно привстал, словно бы невзначай наклоняясь к ней. Он ударил бокалом об её, будто принуждая к участию, а затем вдруг лёгким движением наклонился и поцеловал её прямо при всех. Микаса не шевельнулась. Она сидела так же неподвижно, её глаза смотрели в пустоту. Этот поцелуй не был проявлением любви, нежности или даже дружеского жеста. Он был очередным напоминанием её беспомощности и полного контроля Эрена над ситуацией. Ночь уже полностью окутала улицы за окнами, в квартире стало тихо. Гулкая суета застолья давно смолкла, и только лёгкое дребезжание посуды, когда Микаса убирала со стола, нарушало этот мёртвый покой. Она стояла в кухне, опершись спиной о холодную стену, ощущая, как та отдаёт прохладой через ткань её кофты. В её голове витали обрывки разговоров за столом, фразы матери, смешки отца, и, конечно же, голос Эрена — уверенный, насмешливый, контролирующий. Время тянулось медленно. Она бросила взгляд в сторону гостиной, где Эрен всё ещё оживлённо беседовал с её родителями. Их голоса были приглушёнными, но всё равно громкими на фоне общей тишины дома. Наконец, она решилась, громко спросив: — Вам завтра на работу не нужно? Эрен сразу же поднялся, его лицо осветилось широкой улыбкой. — Она права. Мы у вас засиделись, — произнёс он почти с извинением в голосе. — Может, вы у нас останетесь? — предложила мать Микасы, её голос звучал слишком радостно, как будто она отчаянно хотела продлить это театральное представление семейного уюта. — Нет, — резко ответила Микаса, даже не думая смягчить тон. Мать посмотрела на неё с укором и чуть ли не с насмешкой добавила: — Я же не у тебя спрашиваю, а у Эрена. Её смех был неприятным, словно маленькое напоминание, что здесь Микаса имеет меньше права голоса, чем её муж. Эрен, театрально улыбнувшись, ответил: — Нет, мы не будем вас утруждать. Утром у вас смены, лучше вам выспаться. Все направились к выходу. Отец Микасы помогал Эрену надеть куртку, пока сама Микаса убирала свои тапочки обратно в шкафчик, стараясь не смотреть на происходящее. Вдруг Эрен, будто вспомнив что-то важное, остановился. — Я сейчас вернусь, — бросил он, коротко глянув на Микасу, и направился в сторону кухни. Едва он скрылся из виду, мать Микасы тут же повернулась к ней, её лицо мгновенно потемнело от раздражения. — Почему ты постоянно пытаешься всё испортить? — прошипела она, её глаза сверкали от негодования. Микаса не ответила, только молча наклонилась, чтобы зашнуровать ботинки. — Ещё и так по-хамски себя ведёшь, — продолжала мать, не скрывая злости. — А ты чего молчишь? — вдруг обратилась она к отцу. — Всегда только я занимаюсь её воспитанием! Отец, уже уставший от этого разговора, лишь отмахнулся с усмешкой: — Ладно тебе, Эрен же с ней, значит, всё нормально. Микаса не отвечала. Её мысли невольно вернулись к Эрену. Что он делает на кухне? Её будто пронзила догадка, когда она услышала тихий щелчок, напоминающий звук включения плиты. "Показалось", — тут же отмахнулась она, не желая вдаваться в эту мысль. Когда Эрен вернулся, его лицо было таким же самодовольным, а улыбка — натянутой, но загадочной. — Может, вам что-то дать с собой? — с теплотой предложила мать, глядя на Эрена. Тот усмехнулся и бросил взгляд на Микасу, которая застыла у двери. — Пожалуй, дождусь того момента, когда Микаса начнёт готовить, — ответил он с лёгким смешком. Все снова засмеялись, включая её родителей. Только Микаса осталась молчаливой, её взгляд был холодным и отстранённым. — Спасибо за вечер, — процедила она сквозь зубы, распахивая дверь. Мать тут же подскочила, чтобы обнять Эрена на прощание. Микаса, стоя в коридоре, вызвала такси, словно стремясь как можно быстрее вырваться из этой атмосферы. Когда они вышли на улицу, холодный воздух ночи пронзил кожу. Микаса, глядя в сторону дороги, почувствовала, как рядом возник Эрен. — Я тебя о чём предупреждал? — его голос был тихим, но от него пробежал мороз по коже. Она ничего не ответила, продолжая тупо смотреть на мокрый асфальт под ногами. — Не стоило тебе так себя вести, — произнёс он с лёгкой насмешкой, его слова будто обжигали. — А то что? — тихо бросила она, даже не поворачиваясь к нему. — Узнаешь, — загадочно ответил он. Что-то в его голосе заставило её внутренности сжаться. Это было не просто угроза — это было обещание. Её охватило странное, гнетущее чувство, но она не могла понять, это страх или её собственное воображение. Подъехало такси. Микаса молча открыла дверь и села на заднее сиденье, ожидая, что Эрен займёт место рядом. Но он остался стоять снаружи, захлопнул за ней дверь и театрально махнул рукой на прощание. На его лице играла странная, неприятная улыбка. В такси царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением мотора и шумом дождя, стекающего по окнам. Микаса неподвижно сидела на заднем сиденье, вцепившись в свою сумку. Её взгляд был прикован к каплям на стекле, которые стекали, будто повторяя её собственные мысли — такие же беспорядочные, растекающиеся во все стороны. Она не видела ни силуэтов людей на улице, ни светящихся окон зданий. Всё сливалось в одно неразличимое пятно. Внутри неё бушевал ураган эмоций. Гнев, усталость и страх разрывали её на части. Этот вечер с родителями оставил болезненный осадок. Каждое слово матери, каждый укор, каждое замечание били больнее, чем она готова была признать. Её собственная семья, те, кто должен был поддерживать, словно наслаждались её унижением, делали это так привычно, будто она давно уже стала для них чужой. Особенно больно было оттого, как легко её мать восхищалась Эреном, как тепло к нему относились родители, как будто он был спасителем, принёсшим им счастье. А её? Её существование они, кажется, воспринимали как нечто должное. Она чувствовала себя невидимой, ненужной, даже в этой роли "жены" они видели только Эрена, а не её. И всё же этот вечер был не просто неприятным — он был пугающим. Эрен был рядом всё время. Его слова, его взгляды, его улыбка, в которых она не могла найти ничего, кроме скрытой угрозы, — всё это напоминало ей, насколько он держит её в своих руках. Она боялась его. Страх был глубоко внутри, парализующий, отравляющий каждую мысль. Он был как тень, преследующая её даже в моменты, когда она пыталась почувствовать себя хоть немного свободной. Такси остановилось у магазина. — Здесь выйду, — тихо сказала она водителю, не желая поднимать глаза. Расплатившись, она вышла под моросящий дождь. Холодные капли обрушились на её лицо, но даже они не могли охладить накал её мыслей. Она чувствовала, как ноги становятся ватными, но всё же заставила себя зайти в магазин. Здесь было тепло, воздух пропитан запахом хлеба и дешёвого алкоголя. Микаса, не задерживаясь, подошла к отделу с алкоголем и, не раздумывая, взяла пару бутылок вина. Она даже не посмотрела на этикетки — ей было всё равно. Сегодня она хотела напиться, погрузиться в состояние, где мысли станут туманными, а страхи и боль уйдут хотя бы на несколько часов. С вином в руках она медленно направилась к кассе. Её отражение в витринах словно издевалось над ней. Уставшие глаза, тусклый взгляд, бледное лицо — всё это напоминало ей о том, насколько она сломлена. Покинув магазин, она неторопливо направилась домой, который уже давно перестал быть для неё убежищем. "Дом" — это слово звучало в её голове с горькой иронией. В этом месте не было ни тепла, ни безопасности. Только напряжение, страх и Эрен. Она шла медленно, почти бездумно, чувствуя, как сырой холод пробирается под пальто. Мысли снова и снова возвращались к страху перед ним. Она знала, что его улыбки — это не проявление любви. Она знала, что любое его "предупреждение" — это не пустые слова. Эрен был её тюрьмой, в которой каждая клетка её души кричала о свободе. И всё же боль от предательства родителей была не менее мучительной. Они могли видеть её страдания, но предпочитали игнорировать их. Для них она была просто частью декора, не более. Это чувство никчёмности душило её, смешиваясь с горькой обидой и пустотой. Её шаги становились всё медленнее. Она пыталась отвлечься на прохожих, на звук дождя, на свет фонарей, но внутренний голос не умолкал. Она словно шла по кругу — из боли в страх, из страха в гнев, из гнева в бесконечную усталость. Когда вдалеке замаячил её дом, в душе снова всколыхнулся страх. Она остановилась, посмотрела на бутылки вина в пакете и крепче сжала пальцы на его ручках. Если алкоголь сможет хотя бы ненадолго заглушить этот внутренний крик — это уже будет спасением. Холодный воздух пропахшей дымом квартиры ударил в лицо, как только дверь захлопнулась за спиной. Микаса даже не потрудилась включить свет. Темнота, кажется, стала для неё привычной — в ней не было ни вопросов, ни взглядов, ни осуждения. Срывая с себя одежду, она чувствовала, будто освобождается от груза. Теснота пальто, шарфа, свитера была невыносимой, будто впивалась в кожу. Оставшись в одном белье, она нащупала пачку сигарет на столе. Руки механически достали одну, привычно зажгли зажигалку. Первая затяжка была глубокой, почти болезненной, но никотин окутал её лёгкие, притупляя боль, пусть ненадолго. Её взгляд упал на бутылки вина, стоявшие на столе. Она не стала искать бокал — какой в этом смысл? Пьянящий забвение напиток предназначался не для наслаждения, а для того, чтобы утопить всё, что разрывало её изнутри. Она сорвала крышку с одной из бутылок, сделала большой глоток. Вкус оказался настолько кислым, что её лицо непроизвольно исказилось. — Надо было хотя бы посмотреть, что беру, — подумала она с горькой усмешкой, отставляя бутылку на секунду, но тут же вновь поднося её ко рту. Микаса никогда не любила красное сухое вино, но сегодня это казалось неважным. Она пила не ради вкуса. Пускай вино выжигало ей горло и оставляло неприятное послевкусие, это было лучше, чем бесконечная тягучая боль, поселившаяся внутри. Подойдя к холодильнику, она открыла его в поисках хоть чего-то, чем можно было бы закусить. Яркий свет лампочки врезался в глаза, но внутри она видела лишь пустоту. Как и в своей жизни, подумала она с горькой усмешкой. Её взгляд скользнул по полупустым полкам, но ни за что не зацепился. Захлопнув дверцу, она направилась к кровати, прихватив бутылку с собой. Каждый новый глоток делал её движения чуть медленнее, а мысли — чуть более расплывчатыми. Она почти осушила бутылку, когда добрела до кровати. Её руки дрожали, но это было не из-за холода. Оставив пустую бутылку у кровати, она упала на простыни, которые обжигали холодом. Лежа на спине, Микаса уставилась в потолок. Головокружение накрывало её, словно волны, а желудок с каждой минутой напоминал, что на нём почти ничего не было. Голова казалась лёгкой, будто её перебрасывали из стороны в сторону, как мяч. Закрывая глаза, она чувствовала, как всё вокруг начинает вращаться. — Просто уснуть… — шепнула она себе, чувствуя, как сознание медленно начинает затухать. Она не хотела видеть сны, не хотела чувствовать, думать, вспоминать. Лежать в этой тёмной пустоте, провалиться в неё окончательно, раствориться, исчезнуть хотя бы на несколько часов — это казалось единственным лучшим вариантом. Микасу разбудил противный, настойчивый гул вибрации телефона. Она даже не сразу поняла, откуда этот звук, лениво пошарив рукой по простыням, пока не нащупала холодный корпус устройства. Приоткрыв один глаз, она увидела на экране имя тети. Сначала ей показалось странным, что та звонит, но, отмахнувшись от мысли, она всё же ответила, прижав телефон к уху. — Микаса? — послышался встревоженный, дрожащий голос. Она поморщилась. Её язык словно прилип к нёбу, а голова все ещё кружилась от выпитого вина. — Да… Что-то случилось? — ответила она хриплым, усталым голосом. На том конце линии тетя всхлипнула. — Микаса… солнце… произошло ужасное… — её голос задрожал ещё сильнее, и она почти перешла на плач. Микаса замерла, устремив взгляд в потолок. Сердце заколотилось быстрее, как будто уже предчувствовало неладное. — Что случилось? — проговорила она настороженно, пытаясь сохранить спокойствие. — Твои родители… — Тетя замолчала, и в трубке послышались рыдания. Микаса резко села на кровати, волосы прилипли к её лбу, а ладонь непроизвольно сжала телефон так сильно, что пальцы побелели. — Что с ними? Говорите уже! — её голос сорвался, прозвучав резко и нетерпеливо. — Я должна была встретиться с твоей мамой утром… но она не пришла… потом я узнала, что они не пришли в больницу… Я поехала к ним… — тетя снова всхлипнула, голос дрожал всё сильнее. — А там соседи… Они сказали… — Ближе к делу! — сорвалась Микаса, чувствуя, как что-то скручивает её грудь изнутри. — Утечка газа… — раздался шёпот, пропитанный слезами. Микаса замерла. В голове словно раздался глухой удар, отдавшийся болью по всему телу. — Что с родителями? — еле слышно, почти шёпотом, спросила она, хотя уже знала, каким будет ответ. — Они… мертвы, — голос тети оборвался, словно ей не хватило сил произнести это слово. — Они отравились газом во сне… Микаса уставилась в одну точку. В её голове всё затихло, и слова тети словно эхом расходились по пустоте. — Ясно… — выдавила она почти шёпотом. — Я займусь похоронами… Ты не переживай, хорошо? Я всё возьму на себя… — продолжала тетя, но Микаса уже почти не слышала её. Она сбросила вызов, не произнеся больше ни слова. Телефон упал на кровать рядом с ней. Всё внутри будто бы остановилось. Тишина стала невыносимой, пустота — ещё глубже. Она сидела на кровати, сжимая простынь в кулак. Её взгляд был направлен куда-то вперёд, но он не видел ничего. Что-то внутри неё упало, разбилось и исчезло, оставив лишь холод и тяжесть.