"Иллюзии преданности: Ловушка самообмана"

Днём ранее. Жан медленно открыл глаза, свет лампы над кроватью больно резанул по зрачкам, заставив его зажмуриться. Голова раскалывалась, словно внутри неё танцевали молоты. С каждой секундой он всё больше осознавал, что находится в больнице. Белые стены, запах антисептика и гулкий шум приборов вокруг стали холодной реальностью. Он попытался приподняться, но тут же вскрикнул, почувствовав резкую боль в груди. — Черт… — выдохнул он, хватаясь за бок. Ребра, казалось, горели огнём, каждое движение отзывалось мучительным уколом. Перед глазами всплыли воспоминания того дня. Эрен. Его яростный взгляд. Жан пытался отбиваться от него, но всё закончилось слишком быстро. Ему казалось, что он смог бы выдержать, смог бы защитить Микасу. Но он потерял сознание. Он подвёл её. Мысли о Микасе пронзили его разум, как раскалённое лезвие. Где она сейчас? Что с ней? Эрен… этот монстр. Жан стиснул зубы, хотя это движение сразу же вызвало острую боль в висках. — Мой телефон… где он? — простонал он, осматриваясь вокруг. Но его вещей поблизости не было. "Эрен же выбросил его из окна", — со злостью вспомнил он. Эта мысль лишь добавила отчаяния. Он обещал Микасе, что приедет, что не оставит её. А теперь он лежал в этой проклятой больнице, беспомощный, со сломанными рёбрами, множественными трещинами и сотрясением, не в силах даже подняться. С трудом повернув голову, он увидел медсестру, возившуюся у какого-то аппарата. — Пожалуйста… — его голос был хриплым, еле слышным. — Дайте мне телефон. Медсестра обернулась, слегка нахмурившись. — Вам нужно отдыхать, — произнесла она строгим, но неравнодушным тоном. — Мне нужно позвонить… это срочно… пожалуйста, — умолял Жан, стараясь не сорваться в крик от боли и беспомощности. После минуты колебаний она всё-таки протянула ему свой телефон. Жан с ужасом взглянул на дату, неделя, прошла чертова неделя.. дрожащими руками он набрал номер Микасы, надеясь услышать её голос, узнать, что она в порядке. Гудки. Один, второй… третий. Абонент не отвечает. — Черт! — Жан с силой сжал телефон, боль тут же прошлась по пальцам, напоминая о повреждениях. Он набрал номер снова. И снова. Каждая новая попытка только добавляла ярости и отчаяния. Микаса не брала трубку. Она могла быть в опасности. Или хуже — что, если Эрен снова с ней? — Возьмите трубку… пожалуйста… — прошептал он, словно обращаясь к самому телефону. Когда медсестра забрала аппарат, Жан чуть не разрыдался от бессилия. Боль от травм была невыносима, но ещё хуже было осознание того, что он теряет время. Драгоценное время, которое мог бы потратить на помощь ей. Он смотрел на потолок, в голове метались мысли. Жан ненавидел себя за свою слабость. За то, что позволил Эрену одолеть его. За то, что не смог остаться рядом с Микасой, когда она так в нём нуждалась. — Эрен… я тебе это не прощу… — прохрипел он сквозь зубы, стискивая кулаки, несмотря на боль. — Я выберусь отсюда… и я найду её. Гнев смешивался с отчаянием, но он не планировал сдаваться. ********* Микаса сидела на краю кровати, неподвижная, будто ее сковали невидимые цепи. Каждое движение казалось лишним, даже дыхание было затруднено. Она не знала, как долго сидела вот так, потеряв ощущение времени. Пустота. Бездонная, глухая, пугающая пустота заполняла всё внутри. Она не могла плакать. Слезы просто не шли. Только чувство, что земля ушла из-под ног, оставляя её висеть в каком-то невидимом вакууме. Она машинально обвела взглядом комнату. Слово "семья" вдруг прозвучало в голове, как выстрел. Из семьи у неё остались только тетя... и Эрен. Чертов Эрен. Ирония. Это было настолько нелепо, что она вдруг засмеялась. Смех сорвался громким, надрывным, почти истерическим. Этот звук мог бы показаться радостным со стороны, но в нём не было ничего, кроме отчаяния. Смех становился громче, сотрясая её грудь, пока не начал отдавать болью в горле. Микаса резко замолкла, опустив голову, словно сама испугалась этого неконтролируемого взрыва. Но даже этот короткий момент истерики не принес ей облегчения. Только еще больше опустошил. Вибрация телефона нарушила тишину. Она не сразу заметила её, но звук, раздавшийся так близко, заставил вздрогнуть. Кто мог ещё звонить? Что ещё могло случиться? Она протянула руку, схватила телефон и даже не взглянула на экран. — Алло? — её голос звучал так, будто смех всё ещё плескался где-то на дне груди. — Микаса?! — послышался хриплый, болезненный голос. Она нахмурилась, прикрыв глаза, пытаясь узнать говорившего. — Кто это? — выдавила она, её голос был тихим, отрешённым. В трубке повисло короткое молчание. — Это я... Жан, — голос на другом конце звучал едва слышно, с болезненной хрипотцой. Микаса отняла телефон от уха и посмотрела на экран. Это был тот самый номер из Гонконга, который звонил ей последние дни. — Так вот кто это был, — тихо произнесла она, больше для себя, чем для него. На том конце послышался болезненный выдох, полный сожаления. — Прости меня, Микаса... я обещал, что приеду быстро, но... я в больнице. Мне нужно время, чтобы встать на ноги. Возможно, недели две-три... но я обязательно приеду. Клянусь. Жан говорил сбивчиво, будто извинялся за всё на свете. — Что случилось? Почему ты в больнице? — голос Микасы был едва слышным, но в нём всё-таки прорезалась нотка любопытства. — Это неважно... просто так вышло, — отозвался он, стараясь говорить спокойно, но голос выдавал его волнение. — Гораздо важнее, как ты. У тебя всё в порядке? Микаса молчала. Она не знала, что ответить. Да и как вообще объяснить всё, что произошло? — Эрен приехал. Родители умерли. Я снова хочу сбежать, — наконец, произнесла она, буднично, без эмоций, как будто рассказывала о погоде. На другом конце линии повисла тишина, а затем: — Что? Что случилось?! Как это произошло? — голос Жана был взволнован, полный ужаса. Микаса закрыла глаза и тихо выдохнула, словно собирая силы, чтобы продолжить. — Родители умерли сегодня. Утечка газа. Эрен приехал ко мне два дня назад, — её голос дрогнул на последнем слове, и по щеке скатилась одинокая слеза. Жан задыхался, пытаясь найти слова. — Прости меня… я виноват. Мне так жаль, что ты прошла через всё это… Но Микаса его перебила: — Я собираюсь уехать из Мюнхена в Гамбург. Меня здесь больше ничего не держит.. Эти слова прозвучали с такой безразличной уверенностью, будто она давно всё для себя решила. — Прости. Я кладу трубку, — тихо произнесла она. — Микаса, подожди… — Я не знаю, что с тобой случилось, но… надеюсь, ты поправишься, — с холодной вежливостью добавила она и сбросила вызов. Она положила телефон рядом с собой, словно он вдруг стал тяжёлым. Подтянув ноги к груди, Микаса обхватила их руками, уткнув лицо в колени. Всё снова накатывало, давило на грудь, приглушённый свет комнаты становился всё мрачнее, словно отражая её внутреннее состояние. Микаса сидела на кровати, её взгляд блуждал где-то в пустоте. Казалось, всё, что могло разрушиться, уже давно рухнуло, и теперь оставалось лишь сидеть среди обломков, пытаясь не ранить себя ещё больше. Телефон лежал рядом, напоминая о том, сколько всего она уже пережила за этот день. Она вздохнула, словно пытаясь успокоить себя. "Если кто-то ещё позвонит, я точно сорвусь," — мелькнуло в голове. Как назло, снова раздалась вибрация. Она закрыла глаза, надеясь, что это просто её воображение, но звук был неумолим. "Кажется, я сегодня выполню свою норму звонков за весь месяц," — горько усмехнулась она. Взяв телефон, она не посмотрела на экран, выдохнула и поднесла его к уху. — Слушаю, — произнесла она тихо, голос был глухим, словно слова давались с трудом. — Микаса? — раздался знакомый хриплый голос. Этот голос был ей так дорог, и теперь он звучал как спасательный круг, за который она боялась ухватиться. Её глаза тут же зажмурились, а в горле вырос ком. — Капитан... — едва выдавила она, с трудом подавляя накатывающие эмоции. — У тебя всё в порядке? Тебя не было в сети, и твоя просьба о поиске жилья… — голос капитана звучал тепло, но настороженно, будто он чувствовал, что что-то не так. — Нет... не в порядке, — тихо, почти шёпотом ответила Микаса. Она сглотнула, стараясь держаться, но чувствовала, как внутри всё рушится. — Расскажи мне, что случилось, — голос капитана стал мягче, словно он пытался обнять её сквозь телефон, укутать в это тепло и забрать всю её боль. Она глубоко вдохнула, пытаясь говорить спокойно. — Эрен… он приехал сюда, и всё снова пошло по пизде. А родители… они… — голос сорвался, но она заставила себя продолжить. — Они умерли. Утечка газа. Они задохнулись… Она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле, не желая выходить наружу. — Он может вернуться в любой момент… а у меня тут больше никого нет. Практически никого… — продолжала она, сбивчиво и тихо, словно каждое слово требовало от неё нечеловеческих усилий. Капитан замолчал на мгновение, его голос тоже стал тише, когда он ответил: — Я… соболезную твоей утрате. Это ужасно... Но ты цела? — его слова звучали настойчиво, с тревогой. — Да, — ответила она едва слышно. — Но я хочу уехать. Я больше не могу здесь оставаться. Я снова хочу сбежать. Только и умею, что бегать. Я… — её голос задрожал, она замолчала, чувствуя, как паника поднимается внутри. Она сжимала и разжимала край простыни, пытаясь удержаться на месте, не дать себе сломаться. — Тише, тише, — успокоил её капитан. — Я здесь. Я нашёл тебе жильё. Мои близкие друзья давно хотели сдать одну из своих квартир. Они готовы сделать это за небольшую сумму. Всё будет в порядке, Микаса. Скажи, когда ты хочешь приехать, чтобы я смог тебя встретить. Его голос был спокойным и уверенным, как будто он действительно мог держать под контролем её мир, который так стремительно рушился. Микаса зажмурилась, стараясь подавить дрожь, но её тело выдавало всю внутреннюю борьбу. Паника, отчаяние, страх перед неизвестностью — всё смешалось в ней, заставляя её чувствовать себя потерянной. — Я не задержусь здесь надолго, — произнесла она, пытаясь быть уверенной. — Если тетя занимается похоронами, всё пройдёт быстро… три, может быть, четыре дня. Я сообщу тебе.. — Хорошо, — мягко ответил капитан. — Что бы ни случилось, звони или пиши. Я всегда отвечу. Его голос звучал с такой уверенностью, будто он действительно мог выдержать всю её боль. — Спасибо, — только и сказала она. Она сбросила вызов и положила телефон рядом. Осталась одна. Тишина снова окутала её, но на этот раз это была не пустота, а давящая тяжесть одиночества. Она завалилась в скомканное одеяло, обнимая себя, пытаясь согреться в холодной комнате. Эмоции переполняли её: страх перед будущим, одиночество, злость на обстоятельства и на себя. Боль потери, смешанная с ощущением беспомощности, накрывала её волнами. Хотелось кричать, но она не могла. Хотелось плакать, но слёзы больше не шли. Всё, что оставалось, — это тихо лежать в темноте своего сознания, чувствуя, как внутри нарастает желание просто исчезнуть. ********* Микаса провела весь день, словно находясь в вакууме. Тишина давила, но и звуки, которые иногда прерывали её одиночество, казались невыносимыми. Тетя звонила несколько раз, каждый раз с новостями и подробностями: похороны будут организованы в ускоренном режиме, родители будут кремированы, через несколько дней состоится панихида в крематории. "Там будут их коллеги…" — проговорила тетя, стараясь казаться собранной, но её голос предательски дрожал. Микаса выслушивала всё молча, будто слова проходили мимо неё. Она кивала, соглашалась, но ни разу не предложила ничего в ответ. Тетя ещё спрашивала, хочет ли она поехать в морг проститься с родителями. Микаса отказалась. Это было выше её сил. Даже сама мысль о том, что ей придётся увидеть их, лежащих неподвижно, лишённых жизни, которую она так часто ненавидела, но которая всё же была её частью, казалась ей невыносимой. Теперь они мертвы. Те, кто ни разу не сказали ей, что гордятся ею, кто всегда видели в ней нечто недостаточное, ушли. Но странным образом эта мысль не приносила ни облегчения, ни радости. Вместо этого пустота внутри становилась ещё глубже. Она не была любимой дочерью, но всё равно они были её родителями. Их отсутствие теперь ощущалось как огромная чёрная дыра, в которую она медленно проваливалась. Она пыталась работать, но мысли разбегались. Каждый малейший звук заставлял её вздрагивать. То стук в стену от соседей, то шум на улице — каждый раз ей казалось, что это Эрен. Что вот-вот дверь с грохотом распахнётся, и он ворвётся в её жизнь снова, так же, как делал это всегда. Откуда у него столько власти над ней? Почему она не может просто перестать бояться? "Куда он делся?" — мелькнуло в голове, но Микаса тут же отогнала эту мысль. Она не хотела думать о нём, не хотела знать, где он сейчас и что планирует. Любая мысль о нём только разжигала её страх, а страх парализовал. Она чувствовала себя сломленной. Словно всё, что было её опорой, развалилось на куски. Родители, даже такие, какие они были, — они всё же были её связью с этим миром. А теперь остался только Эрен, этот "семейный призрак", который тенью нависал над её жизнью. Микаса сидела у окна, закинув ноги на стол, и бессмысленно смотрела в монитор. Её руки медленно выводили текст, но смысл его ускользал. Она просто пыталась делать что-то, чтобы не сойти с ума. Но каждая минута тянулась, как час. Пустота внутри росла, и она чувствовала, как страх постепенно превращается в отчаяние. Она боялась не только Эрена, но и себя. Боялась того, что однажды её терпение закончится, и она больше не сможет бороться. Боялась остаться одна в этом мире, который казался ей бесконечно холодным и чужим. Тетя, Жан, капитан — все они были где-то далеко, а рядом не было никого. И эта пустота казалась ей сильнее любой боли. ******* Последние три дня перед похоронами прошли для Микасы словно в густом тумане. Все происходящее будто обволакивалось серой дымкой, в которой терялся смысл событий и их вес. Её сознание словно замкнулось в себе, оставляя только пустоту, холод и тяжесть внутри. Она не могла плакать, как ни старалась, но эта неспособность разрядиться только усиливала гнетущее ощущение. Пустота в груди была невыносимой, будто в её сердце зияла глубокая рана, но даже кровь не вытекала, чтобы ослабить боль. Она думала о предстоящей поездке, о встрече с капитаном. Это должно было быть её спасением, но чем больше она размышляла, тем сильнее накатывало чувство вины. Родители ещё даже не похоронены, а она уже планирует сбежать, бросить всё позади и, кажется, не оглядываться. Микаса чувствовала себя беспечной и безответственной, обвиняя себя в том, что из-за её желания жить в стороне от семейных конфликтов и бесконечных споров всё это могло закончиться так, как закончилось. Всё это время она избегала мыслей о Эрене. Это имя было для неё как запретный плод, который отравляет изнутри. Её страх перед ним никогда не покидал её полностью, но теперь, в дни молчания и его отсутствия, он обрел новую форму. Что-то в этом молчании пугало её ещё больше. Где он? Почему он исчез? Что он планирует? Каждый раз, когда она начинала задумываться об этом, в её груди начинал расти ледяной ком, от которого её руки дрожали, а дыхание сбивалось. Один раз, когда она машинально копалась в старом шкафу в котором были сложены немногочисленные вещи из дома родителей, её взгляд наткнулся на неразобранный чемодан, с которым она приехала сюда. И вдруг она усмехнулась. Горькая, почти истеричная улыбка исказила её лицо. «Ну конечно… — подумала она, — я даже тогда знала, что останусь здесь ненадолго». Что-то внутри неё словно предупреждало её о скором конце, но она не послушала. Похороны должны были начаться в десять утра. Кремация, потом урны будут помещены в колумбарий. Микаса проводила все ночи перед этим в бессоннице. Она сидела на кровати или бродила по квартире, будто в поисках чего-то, но ничего не находила. Она пыталась читать, работать, даже просто смотреть в потолок, но ни одна из этих вещей не приносила ей облегчения. Последний вечер у родителей всплывал в её памяти десятки раз, как сломанная запись, зацикленная на одном моменте. Воспоминание о том, как Эрен перед выходом отправился на кухню, не давало ей покоя. Что он тогда сделал? Почему она не обратила внимания на этот, казалось бы, незначительный момент? Её мысли упорно возвращались к этому, но всякий раз, когда она начинала обдумывать это серьёзно, её охватывала такая волна страха и ужаса, что она просто отгоняла это прочь. Её силы были на исходе. Она чувствовала, что её жизнь превратилась в хаос, из которого нет выхода. Единственное, что казалось ей спасением, — это уехать. Просто бросить всё, сбежать, начать заново. Но этот план больше походил на очередной омут, в который она готова была прыгнуть с головой, лишь бы не думать. Лишь бы не ощущать ледяной страх, разъедающий её душу изнутри. Микаса стояла перед зеркалом, машинально поправляя воротник чёрной рубашки. Ткань мялась, и её следовало бы погладить, но у неё не было сил. Её пальцы дёргали ткань то с одной стороны, то с другой, но всё это выглядело словно жалкая попытка навести порядок в хаосе, который царил внутри. Она избегала встречаться с самой собой взглядом в отражении. Каждый раз, когда её глаза цеплялись за собственное лицо, внутри всё скручивалось в узел. Она чувствовала себя предателем. Предателем по отношению к родителям, тёте, Жану... даже самой себе. Её желание снова бежать казалось ей трусостью, но что ещё она могла сделать? В попытке отвлечься, Микаса взяла телефон и открыла расписание поездов. "Мюнхен-Гамбург, четыре рейса в день", — высветилось на экране. Она быстро пробежала глазами расписание. Если всё пройдёт гладко, она успеет на поезд в два часа дня, а значит, к шести-семи вечера будет уже в Гамбурге. Это казалось таким простым, почти механическим планом, который внезапно приобрёл неестественную важность. Она открыла переписку с капитаном и быстро напечатала: "Если прощание не затянется, успею к двухчасовому рейсу." На мгновение она остановилась, вчитываясь в собственные слова. Они звучали слишком цинично, холодно — как будто она говорила о какой-то повседневной встрече, а не о дне, когда прощается с родителями. "Господи, как это мерзко," — пронеслось в её голове, но она так и не изменила сообщение, просто нажала «отправить» и убрала телефон. Ночью она устроила уборку в квартире. Каждое движение казалось бездумным, словно она была не человеком, а механизмом, выполняющим рутину. Она отмывала кухню, сортировала вещи, выбрасывала старые упаковки и вытирала пыль, но на самом деле пыталась заглушить шум в голове. Её мысли будто били по замкнутому кругу. "Что я за дочь?" Она написала заявление на отказ от предоставленного жилья и на переход на полную удалёнку, но даже это действие казалось ей ещё одним шагом в сторону побега, вместо того чтобы остаться и хоть как-то исправить ситуацию. Её тётя накануне попросила приехать пораньше, чтобы поприветствовать коллег родителей. Микаса с самого начала знала, что это будет тяжело, но теперь эта просьба казалась ей чем-то невыносимым. Она совершенно не хотела никого видеть, говорить, объяснять, смотреть в глаза людям, которые, возможно, придут с фальшивыми соболезнованиями. Её изводила мысль, что ей придётся в очередной раз изображать, что она держится. Она чувствовала себя загнанной в угол. Боль, вина, страх и бессилие накатывали волнами, оставляя её без сил. С одной стороны, она не могла дождаться момента, когда этот день закончится и она сядет на поезд, чтобы больше никогда не возвращаться. Но с другой стороны, ей казалось, что этим самым она обрывает последнюю связь с родителями, что этот побег — окончательный разрыв со всем, что было ей дорого, даже если она не могла сказать это вслух. Она взглянула на часы. Время приближалось к утру. Ещё немного — и ей придётся выйти, встретиться с тётей, коллегами родителей, с этим огромным и холодным миром, который, казалось, был против неё. Микаса закрыла глаза, сжала кулаки и сделала глубокий вдох. "Просто пройди через это, а потом беги. Беги так далеко, как только сможешь," — повторила она про себя, но эти слова больше походили на мольбу, чем на ободрение. Микаса медленно выходила из квартиры, будто бы выдавливая из себя каждый шаг. Её взгляд скользнул по комнате, по этому маленькому, но уютному уголку, который она так и не успела сделать своим. Здесь было мало вещей, мало её самой. Все это место казалось временным, словно и не принадлежало ей с самого начала. Она накинула пальто, машинально застёгивая пуговицы. Перед дверью она остановилась, взгляд зацепился за красный шарф, висящий на крючке у выхода. Его яркий цвет выделялся на фоне серых стен, будто напоминая о себе. Это был подарок Эрена. Сколько лет прошло с тех пор, как он накинул его ей на плечи? Казалось, целая вечность. На мгновение её пальцы потянулись к ткани. Она хотела взять шарф, накинуть его на шею — не столько из-за холода, сколько из чувства привычки. Но как только её пальцы коснулись мягкого трикотажа, её пробило как током. В голове всплыли воспоминания — его лицо, его голос, те моменты, когда он был для неё единственным побегом от своей семьи. Микаса резко отдёрнула руку, будто обожглась. "Нет," — пронеслось в голове. Этот шарф — это прошлое, от которого она хочет бежать. Она решила оставить его здесь. Даже если у неё не было другого шарфа, даже если холодный воздух зимнего утра будет пробираться к шее, лучше это, чем взять с собой этот кусок воспоминаний. Микаса подняла воротник пальто, закрывая шею, и потянула за собой чемодан. Его тяжесть едва ощущалась — настолько тело казалось ей отделённым от сознания. Она вышла на улицу, где в утреннем воздухе стоял слабый морозный запах. Её такси уже ждало. Водитель был пожилым мужчиной, и он помог ей загрузить чемодан в багажник. Она села на заднее сиденье, назвав адрес крематория. Голос её звучал ровно, но где-то в глубине всё ещё дрожал от напряжения. — Можете подождать меня там, я доплачу за ожидание? — спокойно спросила она, глядя куда-то за окно, избегая встречаться взглядом с водителем. Водитель кивнул, соглашаясь, и машина тронулась. За окном мелькали утренние улицы, серые и безликие, будто отражая её состояние. Она не смотрела на них, не пыталась запомнить что-то, потому что внутри была лишь пустота. Её не волновало, что она оставляет позади эту квартиру, этот город, и даже тот красный шарф, пропитанный воспоминаниями. Всё это словно уже не имело значения. Микаса закрыла глаза, делая глубокий вдох. Она пыталась почувствовать что-то — печаль, гнев, страх — но ничего не выходило. Она будто бы заморозила все свои чувства, чтобы только дойти до конца этого дня. Микаса шагнула в холл крематория, и её тут же встретила тётя. Женщина обняла её крепко, с какой-то отчаянной теплотой, пытаясь утешить словами, но Микаса едва слышала её. Все вокруг казалось размытым, приглушённым. Холодные стены крематория, выкрашенные в бледные, стерильные оттенки, напоминали больничные коридоры, только здесь не было характерного запаха хлорки. Вместо этого витал еле уловимый металлический аромат и ощущение сырости, которое, казалось, пробиралось под кожу. Её взгляд скользнул по обстановке: унылые серые стены, дешёвый ковёр на полу, искусственные цветы в углах, которые должны были внести нотку уюта, но только усиливали мрачность. Микаса ощутила, как её живот сдавило от этого места. Оно было слишком чужим, слишком безликим, чтобы прощаться здесь с теми, кто дал ей жизнь. Тётя, не отпуская её руки, мягко потянула вперёд, ведя в зал прощания. Голоса людей где-то впереди становились всё громче. Там уже собрались коллеги родителей, которых Микаса помнила лишь смутно — размытые лица из прошлого, когда она была ещё ребёнком. Они стояли небольшими группами, перешёптываясь, стараясь не нарушать общей тишины. В центре зала стояли два гроба. Их чёрные лакированные крышки блестели в мягком свете, падавшем от старомодных люстр. От одного взгляда на них в груди Микасы сжалось. Это было как удар по сознанию: вот оно, конец. Родители, пусть и не самые любящие, больше не существовали. Она застыла, едва чувствуя, как тётя мягко подталкивает её вперёд, ведя к стульям, расположенным рядом с гробами. Она села, опустив взгляд. Все движения казались механическими, лишёнными собственного выбора. Как марионетка, которой кто-то незримо управлял. Мимо проходили люди, коллеги родителей, которые вежливо выражали соболезнования. Они что-то говорили о её отце, о матери, о том, какой она была милой девочкой. Но слова сливались в невнятный шум. Микаса лишь коротко кивала, стараясь не поднимать взгляд, боясь увидеть в их лицах отражение своей пустоты. В зале наступила тишина, нарушаемая лишь перешёптываниями и скрипом обуви. Тётя встала, готовясь сказать речь. Микаса сосредоточилась на её силуэте, пытаясь хотя бы внешне сохранить спокойствие. Но тишину вдруг пронзил звук открывающейся двери. Гулко скрипнув, она распахнулась, и в зал вошёл Эрен. Все обернулись, а Микаса напряглась, сжав подлокотник стула. Она не поворачивала головы, но чувствовала его присутствие. Эрен был в чёрном строгом костюме, выделяясь своей высокой фигурой и уверенной походкой. Тётя махнула ему рукой, указывая место рядом с Микасой. Он сел рядом, и Микаса ощутила, как воздух вокруг неё стал тяжелее. Она так и не посмотрела на него, лишь впилась взглядом в фигуру тёти, продолжавшей свою речь. Эрен сидел неподвижно, его взгляд, казалось, прожигал пространство вокруг. Когда тётя закончила, она обернулась к Микасе, предлагая ей сказать что-то напоследок. Микаса качнула головой, тихо, но решительно отказавшись. У неё не было сил произносить слова, которые должны были что-то значить. Когда тёплые речи закончились и наступило время прощания, Микаса почувствовала, как её тело будто бы ослабло. Люди начали подходить к гробам, кто-то молился, кто-то шептал слова, которые больше никогда не услышат умершие. Микаса не двинулась с места. Она не могла заставить себя встать, подойти ближе, ощутить окончательность этого момента. Она чувствовала себя ничтожной, крошечной фигурой среди окружающих, как будто её собственная жизнь потеряла всякий смысл. Когда гробов больше не стало, всех пригласили в зал наблюдения за процессом кремации. Пространство оказалось мрачным, холодным, с большими стеклянными окнами, за которыми стояли печи. Микаса вошла, дрожа от напряжения, словно её тянули сюда силой. Она встала в углу, прислонившись плечом к стене. Хотелось сбежать, выйти наружу, вдохнуть хоть немного воздуха. Здесь казалось, что стены нависают, сжимая её изнутри, а звуки чужих голосов становились приглушёнными. Она смотрела, как гробы переместили к раскалённой печи. Каждый механизм, каждая деталь этого процесса казались настолько механизированными, что в ней пробудилось ощущение, что она просто наблюдает за чем-то нереальным. Это всё напоминало сон. Плохой, мучительный сон, из которого она никак не могла проснуться. Внезапно Микаса почувствовала, как за её спиной что-то изменилось. Тёплые руки коснулись её плеч, слегка массируя их, словно пытаясь расслабить. Она замерла, сердце пропустило удар. — Расслабься, — произнёс Эрен тихо, так близко, что его горячее дыхание коснулось её уха. Микаса сжалась, но не двинулась. Его слова прозвучали слишком спокойно, почти ласково, но каждое из них пронзало её, как лезвие. — Теперь ты осталась одна… и я твоя единственная семья, — продолжил он, голосом, наполненным холодной уверенностью. Она закрыла глаза, но даже в этой темноте видела огонь, пожирающий гробы. Всё её тело дрожало, но она боялась пошевелиться. — Каково это, Микаса? Лишиться всего? — его слова звучали тихо, словно это была личная беседа, доступная только им двоим. — Тебя предупреждали. Ты должна была вести себя хорошо. Руки на её плечах сжались сильнее, вынуждая её спину выпрямиться. Боль от этого нажатия была не физической, а душевной, словно он насильно вырывал из неё остатки воли. — Только попробуй снова заикнуться о разводе или, тем более, попытаться уйти от меня, — произнёс он едва слышно. — Запомни этот момент. Всё, что ты сделаешь против меня, обернётся против тебя. И против твоей жизни. Микаса стояла, не шевелясь. Она чувствовала, как его слова, произнесённые почти шёпотом, оставляли на ней следы, будто выжигали их на её коже. Она боялась дышать, боялась, что любое её движение или звук дадут ему повод сделать что-то ещё. Внезапно его руки скользнули с её плеч, обвивая её талию. Эрен прижал её к себе, будто обнимая, словно пытаясь утешить. Со стороны это выглядело как поддержка, но только Микаса знала, что это была клетка, из которой ей не выбраться. — Я приеду к тебе сегодня вечером, — произнёс он мягко, почти нежно. — Приготовь что-нибудь, что я люблю. Хочу хорошо провести с тобой время.. Она опустила голову, пытаясь скрыть свои глаза, но его рука поднялась, мягко, но уверенно взяв её за подбородок и заставив поднять взгляд. — Нет. Смотри. Запоминай, — сказал он, указывая на огонь. Её глаза снова устремились на пылающие гробы. Пламя пожирало дерево и всё внутри, и вместе с этим Микаса чувствовала, как что-то умирает и в ней самой. Она стояла неподвижно, словно кукла, которой управляют чужие руки, не чувствуя ничего, кроме леденящего ужаса и отчаяния.. Толпа медленно двигалась в сторону колумбария, звуки их размеренных шагов и приглушённых голосов растворялись в сером воздухе зимнего утра. Эрен, шедший рядом с тётей, что-то рассказывал, и его голос был слишком спокоен для такого момента. Микаса шла позади, слушая лишь отголоски их беседы. Она едва могла разобрать слова, но одно было очевидно: Эрен был доволен. В его манере держаться было что-то такое, что заставляло её кожу покрываться мурашками. Она замедлила шаг, бросив взгляд на собравшихся. Её сердце бешено колотилось, а мысли хаотично крутились в голове: «Сейчас. Надо уходить сейчас». — Я… в туалет, — бросила она кому-то из знакомых родителей, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно. Не дожидаясь ответа, она свернула с общего маршрута и быстрым шагом направилась в сторону ближайшей двери с символом женщины. Зайдя внутрь, она схватилась за край раковины, с трудом переводя дыхание. — Чёрт, чёрт… — прошептала она, чувствуя, как внутри разрастается паника. Она включила воду и поспешно окунула ладони под ледяную струю. Пальцы мгновенно заледенели, но это хоть как-то помогло вернуть контроль. Она провела мокрыми руками по лицу, словно пыталась стереть весь ужас этого дня, но он не уходил. Всё внутри дрожало, от напряжения сводило плечи. Выйдя из туалета, Микаса посмотрела по сторонам. Никто её не искал, никто не обратил внимания на её отсутствие. Это было хорошо. Её взгляд быстро отыскал стоявшую неподалёку машину такси. Сердце сжалось от облегчения, и, стараясь выглядеть как можно спокойнее, она быстрым шагом направилась к машине. Открыв дверцу, она тяжело опустилась на заднее сиденье. — На вокзал, пожалуйста, — тихо произнесла она, откинувшись на спинку сиденья. Микаса достала телефон, чтобы проверить сообщения, и заметила одно непрочитанное от капитана. "Хорошо, сообщи как будешь ехать на вокзал. Как ты себя чувствуешь?" Она почувствовала лёгкое тепло от его слов, но это ощущение быстро сменилось пустотой. Что ему ответить? Как описать то, что с ней сейчас происходит? Она начала быстро набирать сообщение: "Села в такси, через час буду на вокзале. Надеюсь, будут свободные билеты… Я… наверное, никак. Там был Эрен." Сообщение ушло, и почти сразу пришёл ответ. В нём была ссылка на электронный билет и короткое сообщение: "Я взял тебе билет, не беспокойся. Как всё прошло?" Микаса застыла, глядя на экран. Её удивила его забота. Она не привыкла к такому, к кому-то, кто готов взять часть её проблем на себя. "Спасибо, но не стоило… Я сама бы всё купила. Всё прошло тихо и грустно," — написала она, понимая, что её ответ звучит сухо, но лучше она описать не могла. Нажав на ссылку, она посмотрела детали билета. Первый класс, место у окна, бесшумная зона. "Ого," — подумала она. Он потратил на это гораздо больше, чем следовало. Ей было неловко, но и в то же время она чувствовала лёгкое удивление — будто кто-то впервые за долгое время показал ей, что она не одна. Смахнув мысли, она заблокировала телефон и повернула голову к окну. Машина мягко каталась по улицам, а за окном сменялись серые и однообразные пейзажи. Микаса смотрела вперёд, но ничего не видела, её мысли тонули в хаосе — между прошлым, этим ужасным днём и неизвестным будущим. Когда такси плавно подъезжало к вокзалу, Микаса ощущала, как тяжесть сегодняшнего дня сдавливала её плечи всё сильнее. Серый зимний свет за окном выглядел холодным и равнодушным, словно сама погода откликалась на её состояние. Она отвела взгляд от окна, когда телефон в её руках вибрировал, уведомляя о новом письме. Открыв почту, она увидела сообщение с подтверждением от фирмы. В письме говорилось, что к вечеру жильё должно быть полностью освобождено. Микаса долго смотрела на текст, как будто пытаясь осознать значение этих слов. Её пальцы чуть дрожали, пока она держала телефон, но вместо того, чтобы расстроиться, она ощутила странное облегчение. Микаса мысленно усмехнулась, холодно и горько. Пусть теперь кто-нибудь другой имеет дело с этим хаосом, с этим человеком. Её голова немного склонилась на бок, а взгляд вновь устремился в окно. На её лице не отразилось ничего, кроме усталости. Она пыталась представить, как сотрудники, возможно, обнаружат Эрена или как он сам столкнётся с реальностью, что эта дверь для него теперь закрыта. Эта мысль не приносила ни радости, ни торжества. Только пустоту. Такси замедлило ход, и Микаса заметила перед собой здание вокзала. Толпа людей сновала у входа, кто-то торопился к платформам, кто-то спешил из здания, нагруженный багажом. Этот рой людей внушал ей одновременно и тревогу, и неясное ощущение безопасности. В такой суете никто не заметит её. Она просто исчезнет в потоке, растворится в безликой массе, как хотела. — Мы на месте, — отозвался водитель. Микаса кивнула, не сразу осознав его слова. Она убрала телефон в сумку, на секунду задержав дыхание. Сделав глубокий вдох, расплатилась, и взялась за ручку двери, чувствуя, как дрожь в руках усиливается. Этот момент означал переход. Впереди её ждал новый город, новое место, новый этап. И пусть он казался таким же холодным и пустым, как сегодняшний день, это всё же была попытка начать сначала. "Пусть теперь они сами разбираются," — мелькнуло в голове перед тем, как она вышла из машины. ********* Было три часа дня, и Эрен шел по улице медленным, почти ленивым шагом, словно никуда не спешил. Его мысли, однако, были далеко от спокойствия. Возмущение разливалось по его венам, глухо отдаваясь в висках. Микаса ушла с похорон раньше времени, даже никому не сказав. Этот поступок был для него, как красная тряпка для быка. Как она посмела? Сегодня он рассчитывал на большее, гораздо большее. У него были планы. Он слишком долго строил эту игру, чтобы позволить ей так просто выйти из-под контроля. Зайдя в аптеку, он неспешно купил пачку снотворного и пузырек лубриканта с охлаждающим эффектом. Его лицо оставалось спокойным, даже отрешенным, как у человека, выполняющего повседневное дело. Потом он направился в магазин, где выбрал несколько бутылок алкоголя. Ему не терпелось начать вечер. Его совершенно не заботили похороны, да и сама смерть её родителей. В его голове звучал лишь один мотив — он победил, добился, чего хотел. Микаса была напугана, сломлена, а это приносило ему нездоровое, искривленное удовлетворение. Сжимая пакеты, он ускорил шаг, направляясь к её дому. Его пульс чуть участился от предвкушения. Какого же было его удивление, когда, дёрнув ручку двери, он обнаружил, что она заперта. Он нахмурился, размышляя. "Может, снова пошла в магазин?" — мелькнула мысль, но что-то в глубине души шевельнулось, зародив смутное беспокойство. Подойдя к почтовому ящику, он нащупал ключи, которыми всегда пользовался, и методично открыл дверь. Коридор встретил его привычной холодной пустотой. Он сбросил ботинки и начал раздеваться, лениво повесив куртку на вешалку. Его взгляд зацепился за красный шарф, который висел на крючке. Он остановился. Странно, что она оставила его. Эрен медленно протянул руку, чтобы коснуться ткани, пальцы словно изучали каждый миллиметр. Он поднес край шарфа к носу, вдыхая запах её духов, смешанный с сигаретным дымом. Уголки его губ дёрнулись вверх в едва заметной усмешке. Однако, когда он открыл дверь в комнату, его движения замерли. Пространство встретило его мёртвой тишиной и пустотой. Чемодана не было. Никаких признаков жизни. Пакет с алкоголем выскользнул из его рук, бутылки разлетелись, разбиваясь с оглушительным звоном. Шарф упал на пол, как символ ушедшего контроля. "Где она?" — пронеслось в голове. Его сердце ускорило ритм, но не от страха — от нарастающей злости. Эрен бросился к шкафу, рывком распахнул дверцы. Пусто. Полки зияли отсутствием вещей, словно и не было никогда. Он резко развернулся и открыл холодильник. Пусто. Хлопнув дверцей, он направился к кухонным шкафчикам, силой срывая их с петель. Грохот разносился по квартире, но Эрен уже не замечал шума. Каждое движение становилось всё более неистовым, каждый глухой звук усиливал его безумие. Он ворвался в ванную. Полотенец, средств, принадлежностей — ничего. Комната отражала лишь ледяное равнодушие. Эрен застыл на мгновение перед зеркалом. В его глазах метались тени ярости и безумия. Его лицо перекосило, когда он осознал, что её здесь действительно нет. Она ушла. Ушла. С криком, напоминающим рёв зверя, он со всей силы ударил кулаком по зеркалу. Звон осколков, разлетающихся в раковину, ударил по ушам, но он этого не почувствовал. Красные капли начали медленно стекать с его руки, но он этого не замечал. — Тварь! — заорал он на всю квартиру, врываясь обратно в комнату. Он начал рушить всё, что попадалось ему на пути. Шкаф с с одиноко висящими вешалками он перевернул с такой силой, что дверцы отлетели в стороны, выбросив из себя остатки содержимого. Он выхватил стул и бросил его об стену, слыша, как он раскалывается на части. Его дыхание было тяжелым, рваным, почти животным. Он метался, опрокидывая мебель, словно обезумевший хищник, загнанный в клетку. Всё вокруг трещало, ломалось, разлеталось на части под его руками. Его безумие выплёскивалось наружу, заполняя каждый уголок квартиры. Когда больше нечего было ломать, Эрен остановился посреди комнаты. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд был пустым и диким. Комната превратилась в хаос — битое стекло, опрокинутая мебель, сломанные шкафы. Её отсутствие заполняло пространство, усиливая его ярость. Эрен резко схватил телефон, пальцы дрожали от нарастающей ярости, а по экрану прокатывались капли его собственной крови, оставленной порезами от битого стекла. Он быстро открыл чат с Хисторией и набрал сообщение: "Он очухался?!" — слова горели в глазах, отражая его панику и злобу. Не дожидаясь ответа, он тут же отправил следующее: "Набери меня, если он очухался, это срочно!" Его мысли путались, обрывочные и хаотичные. Он чувствовал, что теряет контроль, но всё равно продолжал вбивать сообщения с яростью, как будто это могло что-то изменить. Комната вокруг него была разрушена до основания — расколотые шкафы, обломки мебели, осколки зеркала, валяющиеся по полу. Эрен двигался как в тумане, его сознание полностью заволокло бешенство. Он не слышал звуков извне — ни сирены полицейской машины, ни глухих голосов соседей за стеной. Всё, что он ощущал, это тяжёлое биение сердца в ушах и гнев, сжигающий его изнутри. На улице, под окном, толпились соседи. Они переговаривались шёпотом, встревоженные шумом и звуками разрушения. Кто-то уже вызвал полицию, и патрульная машина прибыла на место. Офицеры, недолго раздумывая, начали подниматься на этаж, руководствуясь грохотом, который доносился из квартиры, словно там бушевал ураган. Эрен, между тем, продолжал разрушать остатки обстановки. Он сорвал с петель ещё одну дверцу шкафа и с грохотом бросил её на пол. Его дыхание было тяжёлым, в комнате пахло потом, кровью и безумием. Звуки шагов в коридоре, а затем громкий стук в дверь не вывели его из состояния ярости. Он просто не слышал. — Полиция! Откройте дверь! — раздался строгий голос снаружи. Эрен не обратил внимания. Он был ослеплён гневом, кипящим в его груди, как раскалённая лава. Офицеры не стали ждать ответа. Дверь с треском распахнулась, и в комнату ворвались двое полицейских. Они сразу же заметили хаос вокруг и фигуру Эрена, стоявшего в центре разгрома с перекошенным от ярости лицом. — Лежать на пол! Руки за голову! — скомандовал один из офицеров, направив на него оружие. Но Эрен не реагировал. Его взгляд метался по комнате, он не мог поверить, что теперь всё рухнуло. Его дыхание перешло в прерывистое хрипение. Всё, что происходило, казалось нереальным. Только когда один из полицейских схватил его за плечо и повалил на пол, он начал приходить в себя. — Что вы делаете?! — выдавил он, пытаясь вырваться. Его голос был хриплым и сорванным. Но офицеры уже надевали на него наручники, прижимая его к холодному полу. Эрен начал дёргаться, выкрикивая бессвязные слова, но с каждым движением его паника нарастала. Он вдруг понял, что всё это не сон. Холод металла на запястьях, взгляды полицейских, шёпот соседей за дверью. Всё было реальным. И эта реальность не оставляла места для иллюзий. В это же время на пороге квартиры появился представитель фирмы, который должен был получить ключи. Увидев разгром и кровь, он застыл в растерянности. Полицейские быстро огляделись, начали составлять протокол, фиксировать происходящее. Офицеры переговаривались между собой, стараясь игнорировать яростные выкрики Эрена. Только теперь он осознал, что ситуация вышла из-под его контроля. В голове эхом звучал вопрос: "Где она?" Эта мысль грызла его изнутри, как ржавая игла, оставляя после себя раздирающее чувство бессилия. Всё рухнуло. Всё, что он так тщательно строил, развалилось в один миг. — Вы её видели? — прохрипел он, обратившись к офицерам. Его голос дрожал, в нём слышались и гнев, и отчаяние. Но никто не ответил. Всё, что он мог услышать, это звук карандаша, скользящего по бумаге, когда составляли протокол. А вокруг него продолжал царить хаос — разбитая мебель, битое стекло, кровь на полу и остатки его ярости, рассыпанные по комнате, как пыль.