"Иллюзии преданности: Ловушка самообмана"

Внутри больничной палаты Микаса продолжала лежать без сознания. Аппаратура монотонно пиликала, отслеживая каждый слабый удар её сердца, каждую неровность дыхания. Снаружи её тело было неподвижным, уставшим, словно обмякшим от всех пережитых страданий. Но внутри... внутри происходило нечто иное. Мир, в котором она оказалась, был безмолвным, выжженным до серого пепла. Пустое поле, простирающееся до самого горизонта. Не было ни солнца, ни ветра — только тяжесть в груди и надоедливое пиканье, неясно — исходило ли оно откуда-то снаружи, или гудело прямо внутри её черепа. Микаса шла вперёд, босые ступни касались сухой, потрескавшейся земли. С каждой секундой чувство одиночества крепло, как будто весь этот мир был создан только для неё — и против неё. На горизонте показалось нечто — тонкое, почти незаметное деревце. Но чем ближе она подходила, тем стремительнее оно росло, набирая силу, корнями вцепляясь в мёртвую землю. Теперь это было огромное дерево, с мощным тёмным стволом, а его крона колыхалась, несмотря на полное отсутствие ветра. Микаса уже собиралась подойти ближе, как вдруг откуда-то из-за ствола выступили... рога. Она замерла. Страх сковал каждую клетку её тела, сердце застучало, но не в панике — скорее в ожидании чего-то древнего, странного. Из-за дерева медленно вышел олень. Огромный, величественный, его черная шкура казалась сделанной из бархата, а ветвистые резные рога напоминали нечто из сказки. Он двигался к ней с тем спокойствием, какое бывает только у существ, живущих за гранью времени. Микаса с трудом сглотнула. Всё внутри нее подсказывало: бежать. Но ноги не двигались. И вдруг — она сделала шаг вперёд. Приблизившись, они остановились друг перед другом. Олень тихо дышал, его ноздри чуть раздувались, тёмные глаза будто бы заглядывали в самую душу. Микаса медленно вытянула руку и, дрожа, коснулась его шеи. Шерсть была мягкой, почти невесомой. Олень одобрительно кивнул. Но тут — из пустоты, из ниоткуда, словно эхо из прошлого — раздался голос. — Микаса!.. Он звенел упрёком, тревогой и... злостью. Голос, от которого дрогнул воздух. Голос Эрена. Она резко отдёрнула руку. Всё вокруг задрожало. Шум усилился. Пиканье стало невыносимым. Она почувствовала — кто-то стоит за ней. Обернувшись, она увидела его. Эрен. Стоит прямо перед ней. Улыбается. В протянутой руке — её красный шарф. Её сердце сжалось. В горле застрял ком. Он молча протягивал шарф, взгляд цепкий, безумный. — Подойди ко мне, — произнёс он наконец, спокойно, почти ласково. Она покачала головой. Слёзы выступили на глазах, по щекам побежали тонкие ручейки. Но она всё же потянулась за шарфом. И в тот миг, когда её пальцы прикоснулись к ткани, из-под неё блеснул металл. Пистолет. Глаза Микасы расширились от ужаса. Эрен всё так же улыбался, но теперь в его взгляде было безумие. — Я сказал — подойди ко мне. — Нет… — прошептала она. Пуля вылетела со свистом, пронеслась мимо, вонзившись прямо в ствол дерева. Дерево с грохотом затрещало. Его древесина словно скручивалась, шла трещинами. Микаса ахнула и обернулась на оленя. Он стоял спокойно, глаза были полны понимания. Он чуть склонил голову, словно говоря: отойди. И она сделала шаг вбок. — Я сказал ПОДОЙДИ! — взревел Эрен. В следующую секунду олень сорвался с места. С невероятной скоростью он пронёсся вперёд и, пригнув голову, насадил Эрена прямо на свои рога. Крик. Оглушительный, животный. Эрен корчился от боли, его тело висело на ветвях рогов. Олень подошёл к дереву и прижал его к стволу, как будто прибивал к самому центру этого мира. — Ты довольна?! — выкрикнул Эрен, голос срывался. Микаса стояла, прижимая шарф к груди. Слёзы текли без остановки. Олень обернулся к ней. Его взгляд был вопросительным, грустным. Эрен захохотал сквозь боль: — Ты НИКОГДА не будешь счастлива! Ни с кем кроме меня.. И в тот же миг олень с размаху вонзил челюсти в его лицо. Раздался хруст ломающейся кости. Микаса упала на колени, закрыв рот руками. Плач захлестнул её. И в этот момент — пиканье стало оглушающим. Пи-пи-пи-пи— Мир затрясся, пошёл трещинами, и всё растворилось во вспышке света. Сквозь тусклый полумрак палаты, наполненной стерильной тишиной, раздался резкий, надрывный вдох. Микаса с трудом открыла глаза. Свет казался слишком ярким, будто кто-то протер ей глаза мыльной пеной. Все плыло, а в ушах звенел однотонный, настойчивый писк. Первое, что она ощутила — это давление на лице. Кислородная маска. Она давила на скулы, мешала дышать, как нечто чужеродное, что не должно быть здесь. "Больница?.. Что случилось?" — мысли всплывали как в тумане, без контекста, как клочки бумажек, разбросанные ветром. Пальцы дрогнули, подрагивая, как у человека, вернувшегося из глубоких вод. Осторожно, будто боясь причинить себе вред, она сняла маску с лица. Мир вокруг задышал вместе с ней — болезненно, рвано, но по-настоящему. Она приподняла голову с подушки и заметила его. Леви. Он сидел рядом, повернувшись к окну. Прямая спина, всегда напряжённые плечи. В ушах — наушники. Казалось, он застыл во времени, в этом больничном коконе, в полусмертной тишине. Он даже не заметил, что она очнулась. Микаса с трудом протянула руку и чуть коснулась его плеча. Он вздрогнул — не от неожиданности, а как будто его вытащили из сна, из болота, в котором он вяз уже четвёртый день. Резко повернув голову, он встретился с её взглядом. Его глаза… в них было столько боли, что она захлестнула её с головой. Леви молча смотрел, губы дрожали, а ресницы затрепетали от подступающих слез. Микаса с трудом села, стараясь не замечать, как всё тело ломит, как будто сама жизнь пыталась собрать её из осколков. Она дотянулась до его лица, погладила скулу, желая убедиться, что он — настоящий. Он закрыл глаза и прижал её ладонь к своему лицу. Просто дышал в неё, как будто она — единственное, что удерживало его от падения. — Что произошло?.. — едва слышно прошептала Микаса, с трудом находя голос. Она другой рукой вытянула из его уха наушник. — Микаса… — прошептал он прямо в её ладонь. Голос сорвался, как рваная ткань. — Что ты слушал? — её голос был хриплым, будто проржавевший, но в нем звучала тихая, настойчивая тоска. Он помолчал, словно не знал, можно ли говорить. — Море… — выдохнул он. Она поднесла наушник к уху. Шум волн, лёгкий ветер, крики чаек — в её голове отозвался родной образ, вытащенный из глубин памяти. Всё это звучало как чья-то последняя надежда. Леви опустил её руку на свои колени. Его взгляд был отрешённым, а глаза — покрасневшими, уставшими от слёз, от бессонных ночей и боли, с которой он оставался наедине. — Почему… мы в больнице? — голос Микасы дрожал, как у ребёнка, проснувшегося после кошмара. Он поднял на неё глаза. Молча встал, и, не сказав ни слова, опустился рядом с ней на койку. Осторожно, словно она могла сломаться от любого движения, он обнял её. Его руки были тёплыми, немного дрожащими. От него пахло антисептиками, лекарствами и... Леви. Тем самым запахом, который укутывал и согревал. Он притянул её к себе, пряча лицо в её волосах. Его дыхание сбивалось, а голос — едва выходил наружу. — Ты четыре дня… не просыпалась, — прошептал он. — Мы попали в аварию… по пути домой. Слова будто падали в пустоту. — Виновник скрылся. Он замолчал. Микаса почувствовала, как его руки крепче сжались на её спине. — Фарлан… погиб на месте, — прошептал Леви, и голос его надломился. Прямо у неё на плече, в её волосах, зазвучал сдавленный всхлип. — Изабель… до сих пор в реанимации… Врачи… не дают никаких гарантий… Он говорил это, вцепившись в неё, словно это был единственный способ не рухнуть. Микаса зарылась в его грудь, прижалась всем телом. Сердце стучало, будто хотело выскочить наружу. Внутри всё горело, словно боль, о которой она ещё не успела подумать, уже расползалась по её венам. Слёзы текли без звука. Они капали на простынь, на плечо Леви, на подушку — каждая из них была воплем, криком, которого не было сил произнести. И всё это время палата наполнялась только двумя звуками: глухим, тяжёлым пиканьем аппаратуры… и тихим, сдержанным плачем двух живых, но изломанных душ. Прошло некоторое время. Воздух в палате казался густым, тяжёлым от пережитого. Он не щадил — ни тел, ни душ. И когда стало хоть немного легче дышать, Микаса, всё ещё сидя на больничной койке, тихо спросила, едва уловимым голосом, почти шёпотом: — Мы… можем навестить Изабель? Если… это возможно?.. Леви молча кивнул. В его движении не было решимости — скорее, внутренняя тяжесть не позволяла ему произнести ни слова. Он лишь сжал её ладонь — крепко, так, как будто это была единственная точка опоры во всём разрушенном мире. Они шагали по больничным коридорам. Каждый шаг отдавался звоном в голове, эхом в груди. Свет был блеклым, стены — холодными, а воздух — до боли чистым, пахнущим антисептиками и отчаянием. Здесь всё кричало о боли и потерях. Микаса чувствовала, как её сжимает изнутри — не страх, нет… Беспомощность. Ощущение, будто они идут туда, где надежды уже почти не осталось. Они дошли до отделения реанимации. Внутрь не пускали. Только стекло. Только молчаливая возможность наблюдать. Микаса встала рядом с Леви и взглянула за стекло. Тело Изабель — неподвижное, иссечённое, утыканное трубками и проводами — лежало среди белоснежных простыней, как кукла, которую забыли собрать после падения. На груди — повязка, на боку — дренаж. Аппараты вокруг тихо гудели, отображая ритмы её жизни, которую удерживали искусственно, будто только по инерции. Губы были сухими, лицо — болезненно бледным, а под глазами — синяки, тени боли, пролитые сквозь бессознание. Микаса стояла, будто остолбенев. Слёзы вновь побежали по щекам, медленно, но неукротимо. Она не заметила, как сильнее вцепилась в руку Леви, будто её собственное сердце сейчас готово было разорваться. Она медленно повернулась к нему. Его взгляд… этот взгляд был словно бездна. Боль в нём звенела, как тонкая струна, натянутая до предела. Он смотрел на Изабель так, как смотрят на умирающую надежду, на ту, кого не сумел уберечь. Изабель — для него была не просто другом. Она была как младшая сестра. Его семья. Микаса не сказала ни слова. Просто шагнула к нему и заключила в объятия. Слёзы стекали с её щёк на его плечо. А он стоял, прижавшись к ней, такой же беззащитный и израненный, как она. — Поехали к морю… — выдохнул он ей в плечо. Его голос дрогнул, почти захлебнулся. Микаса почувствовала, как он сильнее прижал её к себе, как будто боялся потерять снова. — Вечером вернёмся… — добавил он едва слышно. — Куда?.. — спросила Микаса сквозь всхлип, не разжимая объятий. Они стояли, прижатые друг к другу, в этом коридоре, пропитанном страхом и болью. Всё в этом здании давило. Даже воздух казался тяжелее. — Домой, — тихо произнёс Леви. Он вдохнул её запах, тот самый, который напоминал, что она жива, рядом, здесь. — Я… хочу… нет. Я прошу, чтобы ты переехала ко мне… В этот момент внутри него разорвался пласт воспоминаний. Телефонный звонок. Мужской голос в трубке, тревожный, грубый, предупреждающий.. А через несколько минут — удар, скрежет металла, крики, кровь. И вот она — живая, хрупкая, едва не потерянная, с поникшими плечами и следами боли на лице. Он обнимал её, как будто только этим мог удержать в реальности. Как будто, если отпустит — всё исчезнет. И она, и он. И море, и дом. Микаса обняла его крепче. Без слов. Потому что сердце болело так, что слов просто не осталось. Они снова были в палате. Тот же светлый потолок, те же стены, в которых за последние дни будто застряли все их страхи, тревоги и молчаливые ожидания. Атмосфера в палате была натянутая, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой, постель уже была заправлена, и всё говорило о скорой выписке. Микаса сидела на краю кровати, пока Леви, серьёзный и сдержанный, разговаривал с врачом, подписывая бумаги. Он мельком глянул на неё и коротко сказал: — Я сложил твои вещи. В нижнем ящике. Микаса кивнула, медленно потянулась к тумбочке и открыла нижний ящик. Там лежала аккуратно сложенная её одежда — будто бы обычная, будничная вещь, но ощущение тревоги уже начинало расти в груди, как слабый гул, предвещающий бурю. Она пересмотрела содержимое, пытаясь нащупать телефон, но его нигде не было. Легкий холодок пробежал по спине. Она открыла верхний ящик — и замерла. Внутри, как призрак прошлого, лежал её красный шарф. Тот самый. Тот, который она оставила в Мюнхене, когда в панике и страхе сбегала в Гамбург. Его не должно было здесь быть. Он остался в другом городе. В другом времени. В другой реальности. Её лицо побледнело. В теле начала подниматься дрожь, будто её резко окунули в ледяную воду. Страх прорезал сознание острым лезвием. Шарф был сложен, как всегда — аккуратно, привычно… слишком привычно. Как будто его вернул не просто кто-то. А он. Врач, завершив разговор, вышел. Леви, уловив, что Микаса не шевелится, подошёл к ней. — Что случилось?.. — тихо спросил он, следя за её взглядом. Она не отрывала глаз от шарфа. Голос сорвался, когда она наконец заговорила: — Откуда… он тут?.. — в её голосе было нечто за пределами страха. Паника, переходящая в паралич. Леви напрягся. Он посмотрел в ящик, и на мгновение тоже замер. — Несколько дней назад, когда я вышел из палаты… — он говорил медленно, будто с трудом веря собственным словам. — Я вернулся… и он был на тебе. Лежал прямо на бедрах. Я спрашивал у медсестёр, кто его принёс… никто ничего не знает. Никто даже не заходил. Он видел, как в её глазах расцветает ужас — густой, сжимающий, будто тьма, вползающая под кожу. Микаса аккуратно взяла шарф в руки. Он был тёплый… как будто кто-то недавно держал его. Когда она разворачивала его, из складки выскользнула бумажка и легла на пол. Они оба застыли. Леви наклонился. Микаса опустилась на корточки и дрожащими пальцами развернула записку. Бумага была помята, на ней — всего одна строчка. Написанная до боли знакомым, корявым, небрежным почерком. "Урок будет повторяться до тех пор, пока ты его не усвоишь." Голова Микасы опустилась, глаза расширились от ужаса. Она едва перевела взгляд на Леви. Он тоже читал. Понимал?.. Молчал. Она выронила записку. Колени подкосились, и она опустилась на холодный пол палаты. Шарф соскользнул с её рук, словно покидая их сам. Образ из сна вспыхнул в сознании: олень… дерево… Эрен… оружие… Леви тут же опустился рядом. Его объятия были крепкими, настойчивыми, но в них не было давления — только защита, только спасение. — Я должен тебе кое-что сказать… — произнёс он с болью, будто слова царапали его изнутри. — За несколько минут до аварии… тебе позвонили. Номер был с кодом Гонконга. Я… я взял трубку. Там был мужчина. Он говорил… Эрен в Гамбурге. И что он собирается сделать что-то серьёзное. Микаса замерла. Голова медленно повернулась к нему. Глаза полные слёз и осознания. — Это был Жан… — прошептала она, будто признаваясь в чём-то запретном. Сознание звенело. Мысли разбивались, как волны о скалы. Снова и снова: он был здесь… он рядом… он следит… Леви осторожно поднял её с пола, одной рукой поддерживая её за талию, другой — помогая подняться. Он чувствовал, как она дрожит — словно листья в сильный ветер. Как будто она уже не верила, что безопасна даже среди стен больницы. — Давай уйдём отсюда… — произнёс он тихо, но решительно. Его голос звучал глухо, с нотками боли и невыносимого беспокойства. Он гладил её по спине, стараясь успокоить, хоть немного вернуть ей почву под ногами. — Просто уйдём… и затем решим что делать — добавил он. И в этом «уйдём» звучала вся суть. Уйти — от опасности. От прошлого. От боли. Но Микаса уже знала: прошлое снова нашло её. И оно не собиралось отпускать. Машина стояла у входа. Коллега Леви, передал ему ключи заранее. Всё было быстро, слаженно — как будто он заранее понимал, что время здесь тягучее и каждая лишняя секунда слишком громко отдается внутри. Микаса шла за Леви по длинному коридору больницы, словно по воде — её ноги подкашивались, будто каждое движение давалось с неимоверным трудом. Стены вокруг будто замкнулись, воздух был плотным, наполненным стерильным запахом и гулкими отголосками боли, застрявшей в этих стенах. Она шла, опустив взгляд, её пальцы дрожали, а в груди клубилась липкая, душащая паника. Это из-за меня... всё это из-за меня. Мысли били как током. Её душило осознание: если всё, что она чувствует, правда — значит, авария была не случайной. Значит, Эрен знал, где они. Значит, он устроил это. Авария. Смерть Фарлана. Состояние Изабель. Всё это... из-за неё. Потому что она — его цель. Потому что он продолжает идти за ней, даже через тени, даже сквозь кровь. А если Леви это поймёт... — мысль вонзилась в сознание как ледяной нож. — Он возненавидит меня. Он не простит. Не должен прощать… Сердце стучало в ушах, кровь билась к вискам, как будто пытаясь заглушить голос в голове, но он был громче: Ты — причина их боли. Они вышли на улицу. Снег медленно оседал на плечи, и этот холод почти отрезвлял, хотя внутри горело пекло. Леви открыл дверь машины, придержал её за локоть, и она села на пассажирское сиденье, стараясь не смотреть ему в глаза — боясь увидеть там то, что уже начала видеть в своих собственных. Когда мотор завёлся, и машина плавно поехала вперёд, Микаса собрала остатки дыхания и почти шёпотом, но твёрдо спросила: — Скажи… далеко отсюда ближайший полицейский участок? Леви скосил взгляд на неё — удивление отразилось во взгляде, как рябь по воде. Он, казалось, хотел спросить, что случилось, почему, зачем — но вместо этого он ничего не сказал. Только спокойно ответил: — В нескольких кварталах. Минут десять отсюда. Микаса кивнула, опуская взгляд в колени. Пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладони. — Отвези меня туда… пожалуйста, — прошептала она, чувствуя, как с каждым словом становится всё легче дышать и одновременно — всё страшнее. Молчание повисло между ними, густое, как туман. Но Леви не спрашивал. Он не требовал объяснений. Не давил. Он просто протянул к ней руку, крепко взял её ладонь в свою — тёплую, надёжную. А потом молча поднёс к губам и поцеловал её. Медленно, будто стараясь сказать этим жестом всё то, что нельзя выразить словами. Леви припарковался прямо у входа в полицейский участок. Мотор ещё работал, но между ними уже было полное, тягучее молчание. Микаса сидела, вцепившись в ручку двери, не в силах на неё нажать. Пальцы дрожали. Всё казалось нереальным — как будто она не здесь, не сейчас, не в этом теле. Он тихо повернулся к ней, в голосе — беспокойство, которое он почти никогда не позволял себе показывать: — Я могу пойти с тобой, — произнёс осторожно. Микаса лишь качнула головой, не в силах выдавить ни слова. Слёзы, до которых ещё не дотронулись, уже стояли в глазах, не прося разрешения упасть. — Я тут, — тихо добавил он, голос его был хриплым, сдавленным. — Пожалуйста, дождись меня, — сказала Микаса, бросив на него короткий, наполненный болью и страхом взгляд… и вышла из машины, стараясь не встретиться с ним глазами. В здании полицейского участка было прохладно, стерильно и как-то отрешённо. Свет бил в глаза, а чужие голоса эхом отдавались от стен, делая обстановку ещё более холодной. Она подошла к ближайшему офицеру, мужчине лет сорока, в форме и с бледным утомлённым лицом. — Простите… — голос её дрожал, — мне… мне нужна помощь. Моей жизни угрожают. Это… это мой муж. Я хочу подать заявление. Офицер, опытным взглядом оценив её состояние — бледная, глаза опухшие, сжатые пальцы сжимают красный шарф, — сразу понял, что здесь не просто семейная ссора. Он кивнул, проводил её за свободный стол и жестом пригласил сесть. — Фамилия и имя, пожалуйста, — профессионально, но мягко начал он, включая компьютер. — Расскажите, что произошло. Микаса с трудом справлялась с дыханием, голос срывался, но она говорила — как могла. О ДТП. О записке. О шарфе, появившемся прямо на её больничной койке. О страхе, который съедает её изнутри. О том, что это — не совпадение, не случайность. Она развернула шарф и положила его вместе с запиской на стол. Офицер нахмурился, взял всё в перчатках, внимательно осмотрел, зафиксировал данные и вложил их в файл. — Вы хотите подать заявление о преступлении. Мы также можем оформить запрос на временный судебный запрет на приближение. Это может защитить вас, пока идёт расследование, — сказал он, не отрываясь от монитора. Микаса лишь кивнула. Всё внутри дрожало. — Мы проверим, был ли ранее зарегистрирован этот человек, — добавил офицер, вводя данные Эрена в базу. — Есть совпадение. Против него уже заведено уголовное дело: разбой, порча имущества. Через несколько дней у него судебное заседание. Он под следствием. У Микасы затряслись руки. Казалось, сердце просто вывалится из груди. Кто-то из младших офицеров принёс ей стакан воды. Она поблагодарила одними глазами. Пока оформляли документы, офицер пытался дозвониться до Эрена по номеру, записанному в базе. Бесполезно — абонент вне зоны доступа. Это только усиливало тревогу. Прошло почти два часа. Всё это время казалось вечностью. В какой-то момент она просто сидела, прижав шарф к груди, пока сотрудники связывались с дежурным судьёй. И вот, наконец — документ, подтверждающий, что временный судебный запрет на приближение к ней принят. Она могла выдохнуть. Хоть чуть-чуть. Когда Микаса вышла из полицейского участка, её тело всё ещё подрагивало от паники. Шарф она крепко сжимала в руках. Снег вновь начал падать, редкими, тяжёлыми хлопьями. У машины, чуть в стороне, стоял Леви, опершись на капот, с сигаретой в руке. Он увидел её — бледную, исчерпанную, и прямо при его взгляде её плечи начали опускаться. Словно с каждым шагом она сбрасывала с себя тонну страха. Он затушил сигарету, выпрямился. И просто раскрыл руки. Ничего не говоря. Не спрашивая. Микаса не сдержалась — последние несколько ступенек она преодолела почти бегом, и в следующее мгновение оказалась в его объятиях. Холодные пальцы впились в его спину, лицо уткнулось в грудь, и только тогда она наконец позволила себе заплакать — по-настоящему. Его запах — сигареты, больница, ветер, и он сам — был единственным, что держало её в этом моменте. — Поехали к морю… — прошептала она, уткнувшись в его пальто, как в спасательный круг. Леви обнял её крепче. И просто держал. Без слов.