"Иллюзии преданности: Ловушка самообмана"

Жан всё ещё лежал в той же палате, откуда давно выветрился запах лекарств — их сменил тяжелый, застоявшийся воздух, напоённый тревогой, ожиданием и болью. Казалось, сама атмосфера в этой комнате стала отражением его душевного состояния — тоскливая, глухая, сдавленная. Его тело медленно восстанавливалось, но внутри бушевал шторм, не утихающий ни на миг. Хистория приходила к нему почти как по расписанию. Садилась на стул у окна, перекидывала ногу на ногу, говорила о последних новостях на работе, сплетнях, кто с кем, кто где. Сначала Жан её почти не слушал. Но стоило ей начать разговор о Микасе — его взгляд сразу обострялся, а пальцы невольно сжимались в кулак. — Она же дура, ты понимаешь? — говорила Хистория с презрительной насмешкой, будто обсуждала не человека, а мешающую ей игрушку. — Эрен вечно бежит за ней, как пёс. Хотя он любит меня. Знаешь это? Он сам говорил. Но всё равно — как зомби, всё к ней и к ней. Иногда Хистория вдруг становилась другой. Она смотрела в одну точку, мечтательно улыбалась и почти шептала: — Но он ведь красивый, да? Ты же понимаешь… Он может быть ужасным, но он — Эрен. А через пару минут снова с отвращением морщилась: — Надеюсь, его всё-таки посадят. Хотя нет. Пусть ещё поползает. А потом… потом он сам приползёт ко мне. Жан не узнавал её. Хисторию будто бы мотало из стороны в сторону, как марионетку без нитей. Он не знал, когда она врёт, а когда говорит правду. Но с каждой новой её фразой внутри него росло ощущение опасности. В тот вечер она пришла особенно воодушевлённой. Её голос был легкомысленным, движения — нарочито плавными. Это казалось странно неуместным на фоне всех событий. — Знаешь, Жан, — начала она, подсаживаясь ближе, — ты будешь смеяться, но благодаря мне Эрен нашёл Микасу. Я — умничка. Ну, в самом деле, он бы сам ещё долго бродил… Жан внутренне напрягся. Но не подал вида. Он знал: если он сейчас сорвётся — она ничего больше не скажет. — Что-то замыслил… — продолжала она с ленивым удовольствием, — конечно, пожалеет потом. Но он же не может без меня. Вернётся. А я его прощу. И тогда… тогда он уже никуда не денется. Её ладонь скользнула по животу, спрятанному под мягкими складками юбки. Движение было почти инстинктивным. Но Жан заметил. Он не спросил. Он просто смотрел. И ему вдруг стало страшно. Внутри всё сжалось, будто что-то предвещало бурю. Как только Хистория вышла из палаты, он не колебался — схватил телефон и начал набирать номер Микасы. Его голос дрожал, он тараторил, перебивая сам себя, умоляя: "Микаса, он в Гамбурге! Пожалуйста, будь осторожна!" Но трубку взял незнакомый мужской голос. — Я ей передам .. Внутри всё оборвалось. Жан застыл. Он не знал, кто это, но догадывался что это тот самый "капитан" . Где она.Почему не отвечает. Его пальцы сжали телефон, а сам он обхватил голову руками, опускаясь на больничную койку. Волна страха окатила его с головой. Он чувствовал себя разбитым, беспомощным. Ужасно, мучительно беспомощным. "Пусть она будет в безопасности… пусть хоть кто-то рядом защитит её…" Он прошептал это почти как молитву, сжав зубы от боли. В голове пульсировал только один план — послезавтра его выпишут, и он немедленно поедет. Билеты уже были куплены. Плевать на работу. На деньги. На последствия. Он должен быть там. Должен увидеть её. Должен убедиться, что она жива… Во сне он снова и снова прокручивал в голове тот звонок… те слова… это предупреждение, которое он так и не успел донести. Он знал, что время идёт, и с каждой минутой он чувствовал себя всё более беспомощным. Ему было страшно, потому что он знал: Эрен — это не просто безумие. Это разрушительная сила, которую не остановить логикой или чувствами. И именно он, Жан, должен был хоть как-то противостоять ей, защитить Микасу… ***** Они ехали молча. Салон автомобиля казался отдельным, отрезанным от остального мира пространством — наполненным тишиной, звуками работы мотора и тихо льющейся с динамиков меланхоличной Talk to Me. Голос Cavetown будто пробирался под кожу, ласково, но цепко, звучал в унисон с той хрупкой болью, что висела в воздухе между ними. Песня как шёпот: не громкий, но цепляющий за душу, будто кто-то осторожно просил их говорить… хотя ни Леви, ни Микаса не были к этому готовы. Леви вел машину медленно, аккуратно, с выверенной точностью в каждом повороте руля. В его взгляде, прикованном к дороге, читалась сосредоточенность, но она была не только о вождении. Он, как и она, застрял в мыслях, в тяжести последних событий, в тех чувствах, что теперь не давали дышать свободно. Микаса сидела, уставившись в боковое стекло, отражение её собственного лица казалось ей чужим. Усталое, бледное, чуть опущенные ресницы, пустой взгляд. Мысли безжалостно терзали её: Почему я не пошла в полицию раньше? Почему молчала? Почему позволила страху управлять своей жизнью? Она винила себя за всё — за то, что так долго жила в его тени, позволяла Эрену контролировать её, внушать ей вину за его же жестокость. Ведь она не мешала ему гулять, не лезла в его жизнь, старалась просто существовать рядом… А он? Он будто считал её своей собственностью. Воспоминания всплывали как обжигающие волны. Изабель. Больничная палата. Мониторы, писк аппаратов. Бледное лицо девочки, чьё тело теперь зависело от машин. Из-за меня... всё из-за меня. Микаса прикусила губу, пряча слёзы. Фарлан. Умер. Потому что Эрен был рядом. Потому что она была рядом. Их не должно было быть в машине. Только она. Целью была она. Эрен не знал ни об Изабель, ни о Фарлане — значит, именно её он хотел стереть. Её он хотел уничтожить. На стекло ударили первые капли дождя. Сначала робко, потом настойчиво. Они стекали по оконному стеклу, изгибаясь в дрожащих струях, словно следы чужих слёз. Снаружи темнело. Город остался позади, дорога стала пустыннее, ветер завывал, как что-то дикое и неукротимое. Чем ближе они были к морю, тем сильнее бил ветер в корпус машины, раскачивая её, будто проверяя на прочность. Микасе вдруг резко захотелось курить. Сильно, остро, до дрожи в пальцах. Она представила, как сигарета касается губ, как дым обжигает лёгкие, как будто он способен хоть немного выжечь всё то, что она чувствует. Но одновременно с этим ей безумно хотелось прижаться к Леви. Почувствовать его тепло, его руки, его грудь, чтобы понять — она ещё здесь. Он ещё рядом. Что они живы. Она почти сделала это — почти потянулась к нему, но испугалась. Ей всё ещё было трудно встретиться с ним взглядом. Страх закипал внутри: А если он осознает, что это всё из-за меня? Что я причина…? Она медленно вдохнула и снова посмотрела в окно. Снаружи мелькали очертания деревьев, туман, мокрый асфальт, линии света от фар встречных машин. Морской воздух начал проникать в салон — солоноватый, резкий, наполненный штормом. Они почти приехали. Море бесновалось, как живое, будто выплёскивало весь свой гнев на берег. Оно ревело, бросалось тяжёлыми, пенными волнами, которые с грохотом разбивались о камни и влажный песок. Ветер был беспощаден — он рвал волосы, хлестал по лицу, заставлял щуриться. К нему примешивался мелкий, колючий дождь, превращая каждый шаг в сражение с бурей. Микаса шла первой, вперёд — будто что-то влекло её прямо в это дикое, бушующее море. Леви шёл чуть позади, неотрывно следя за ней, будто опасаясь, что она может исчезнуть, если только он на секунду отвлечётся. Песок чавкал под ногами, ветер едва не сбивал с ног. Она остановилась всего в нескольких метрах от того места, где мгновение назад волна ударила о берег, оставив после себя взбитую пену и узор из водорослей. Просто стояла. Не шелохнувшись. Как будто пыталась слиться с этой стихией, раствориться в ревущей темноте горизонта. Леви приближался медленно, почти не чувствуя холода, будто вся его тревога, собравшаяся в груди, вытеснила любые телесные ощущения. Но она — она опустилась прямо на мокрый, промозглый песок, словно устала не от дороги, а от самой жизни. Села, будто силы покинули её совсем. Достала смятую пачку сигарет, щелчком вытянула одну, сунула в рот и дрожащими пальцами вытащила зажигалку. Но ветер гасил пламя прежде, чем оно успевало коснуться табака. Это злило её — не огонь, не ветер, а бессилие. Она тряслась от холода, от усталости, от всего пережитого. С каждым щелчком зажигалки внутри росло раздражение, как будто во всём виноват именно этот проклятый огонь, который не даёт ей ни секунды покоя. Леви подошёл ближе. Его обычно приглаженные волосы теперь растрепал ветер, делая его почти неузнаваемым. Он остановился, посмотрел на неё — как сидит на холодной земле, мокрая, упрямая, потерянная. — Песок влажный, — произнёс он негромко, чуть наклоняясь, чтобы перекричать ветер. — Всё равно, — прошептала она, не отрывая взгляда от своих пальцев и продолжая пытаться разжечь сигарету. Он достал из кармана свою тяжёлую, серебристую зажигалку, сел рядом, щёлкнул — пламя загорелось, и он прикрыл его ладонью от ветра, поднося к её губам. Микаса затянулась глубоко, вбирая в себя горячий дым, как спасение. — Песок же влажный, — повторила она устало, с горечью, выпуская клуб дыма. — Всё равно, — ответил Леви тем же тоном, принимая сигарету у неё и делая короткую затяжку. Он был с ней в этом моменте — в абсурде, в холоде, в этой усталой безысходности. Ветер продолжал хлестать, капли дождя били в затылки, скатывались по шеям под воротники. — Ты заболеешь, — сказал Леви, возвращая ей сигарету. Но она не взяла её. Просто подалась вперёд, и губами коснулась фильтра, который он всё ещё держал. Сделала затяжку. Долго, будто в этом движении была вся суть их молчаливого диалога. — Мы заболеем, — уточнила она, наконец-то позволяя себе облокотиться на его плечо. Голову уложила, словно она была слишком тяжёлой от всего, что накопилось. Леви не пошевелился. Только повернул голову, чтобы коснуться губами её макушки. Он взял её за руку — её кожа была ледяной, как у мраморной статуи. Он почти не чувствовал в ней жизни, но ощущал, как она дрожит — не только от холода. — Мне страшно, — прошептала Микаса, глядя в даль, туда, где пена разбивалась в бешенстве. Леви крепче сжал её пальцы. — Я боюсь потерять кого-то ещё, — глухо произнёс он, и боль в его голосе била по нервам сильнее, чем ветер по лицу. Сигарета в её пальцах дотлела до фильтра, но ни она, ни он не шевелились. Они сидели в темнеющей пустоте, окружённые ревом природы, двумя жизнями, сломанными бурей. — Микаса, ты замёрзла... — тихо сказал он, нежно поглаживая её спину сквозь влажную ткань пальто. — Пошли в машину. — Море красивое, — как зачарованная выдохнула она. В её голосе был страх — холодный, густой, невидимый, но такой отчётливый. Он поднялся первым и помог ей встать. Она была будто фарфоровой куклой — хрупкой и тяжёлой одновременно. Леви обнял её за талию, крепко, не давая снова упасть, и повёл обратно к машине. Они только начали отдаляться, как огромная волна с грохотом ударила в то место, где они сидели мгновение назад. Песок с шумом провалился под водой, смывая следы их присутствия. Когда они, дрожа от пронизывающего морского ветра, вернулись к машине, Леви осторожно открыл переднюю дверь и усадил Микасу на сиденье. Она послушно села, не произнеся ни слова, словно её сознание ещё оставалось там, у бушующего моря. Казалось, всё, что она могла сейчас делать — это дышать и смотреть в пустоту, цепляясь за остатки внутренней стабильности. Леви молча открыл багажник, достал оттуда небольшой клетчатый плед — когда-то он просто лежал там "на всякий случай", но сейчас этот случай стал жизненно важным. Вернувшись в салон, он включил обогрев на полную, и тёплый воздух зашипел сквозь вентиляционные решётки, пытаясь вытеснить пронизавший всё вокруг холод. Он развернулся к ней. Микаса всё ещё сидела, не двигаясь, не моргая, уставившись куда-то в одну точку за стеклом. — Давай снимем пальто… оно совсем промокло, — мягко проговорил Леви, беря её за холодную, почти онемевшую руку. — Да… холодно… — отрешённо, словно издалека, отозвалась она, не сразу реагируя на его слова. Казалось, её голос прошёл через слой плотного тумана, неуверенно пробиваясь наружу. Она начала расстёгивать пуговицы пальто, движения были медленными, будто через силу. Леви помогал, аккуратно освобождая её плечи, стараясь не задеть чувствительные участки, которые могли быть окоченевшими. Скинув мокрое пальто на заднее сиденье, он развернул плед и бережно укутал её, словно хрупкий сосуд, боясь разбить. — Сейчас станет немного теплее, — прошептал он, и взял её замёрзшие руки в свои. Леви наклонился ближе, и стал выдыхать на её ладони тёплый воздух, как будто собственным теплом мог вернуть ей ощущение жизни. Затем он начал растирать пальцы, ладони, суставы — двигаясь уверенно, с нажимом, разгоняя кровь, будто каждое его прикосновение говорило: «Ты здесь. Ты жива. Ты не одна.» — Мы приедем сюда ещё раз?.. — еле слышно, почти губами, спросила Микаса, наблюдая за тем, как он заботливо работает с её руками. — Конечно, — сразу ответил Леви, не задумываясь. Его голос был спокоен, чуть охрипший от морского ветра, но уверенный. Тот голос, за который хотелось держаться, когда мир рушится. — Приятно… — прошептала она, и в её голосе впервые за долгое время проскользнула тень уюта, тихого доверия. Она наконец начинала чувствовать: его тёплые ладони, массажные движения, надавливания на определённые точки… Она ощущала, как возвращается в своё тело, как постепенно оттаивает. Леви не ответил, но угол его губ чуть дрогнул. Под тенью влажных прядей, прилипших ко лбу, скользнула почти невидимая, теплая, немного печальная улыбка. Улыбка, в которой было столько сочувствия и молчаливого понимания, что она согревала сильнее обогрева машины. — Скоро будем дома, — тихо сказал он, наклонившись и нежно поцеловав её пальцы. Потом аккуратно завернул их обратно в плед, словно укутывал что-то бесконечно ценное. Салон машины уже наполнялся теплом. Стёкла начали запотевать от разницы температур, воздух в кабине становился уютным, будто в коконе. Леви включил фары, и они осветили тёмную, мокрую дорогу. И вот — машина тронулась с места. Они ехали обратно в Гамбург, каждый в тишине, но больше не в одиночестве. За окнами свистел ветер, где-то далеко гремело море, но внутри машины было тепло. И в этом тепле, в каждой капле его внимания Микаса хотела верить — может, впереди всё ещё есть надежда. По пути к дому Леви они заехали в небольшую семейную лавку — место, где пахло специями, свежим хлебом и чем-то по-домашнему уютным. Молчаливо выбрали несколько готовых мясных стейков и простых гарниров. Микаса всё ещё была укутана в плед, и в машине снова повисла тишина. Но теперь она была иной — не тревожной, а убаюкивающе спокойной. Как оказалось, Леви жил всего в нескольких кварталах от неё, в таком же старом доме с винтовой лестницей и скрипучими ступенями. Только его квартира располагалась этажом ниже. Он нес пакеты с едой и её пальто, при этом жестом пропуская её вперёд, следуя за ней по лестнице. Когда дверь захлопнулась за их спинами, замок щёлкнул. Микаса осталась стоять на месте, почти не дыша. Всё было настолько тихо и темно, что даже её собственное сердце казалось чересчур громким. Она боялась отступить от Леви, ни на шаг, будто в его присутствии находила защиту от невидимого, грызущего изнутри страха. Казалось будто весь город остался за спиной — вместе с тревогами, дождём, страхами. Внутри царил полумрак, только далёкий уличный свет едва касался пола. Микаса стояла прямо перед Леви, укутанная в плед, но в её глазах плескалась буря. Он почувствовал, как пространство между ними сжимается, как напряжение висит в воздухе — горячее, звенящее. Она шагнула ближе и вдруг немного наклонилась к его губам. Их поцелуй был неосторожным, жадным, будто они оба слишком долго держали себя в узде. Плед соскользнул с её плеч, и её руки прижались к его груди распахивая пальто, и чувствуя тепло сквозь ткань. Леви не заставил себя ждать — его губы углубились в поцелуй, он жадно втянул её дыхание, и резко развернув её спиной к двери, с нажимом прижался к ней. Он обнимал так крепко, будто хотел раствориться в этом моменте. Их дыхание слилось, пальцы скользили по телам, и каждый новый поцелуй был будто попытка сказать то, на что не хватало слов. Микаса чувствовала, как её сердце бьётся в такт его ладоням, скользящим по её изгибам, от талии до ягодиц, и снова от талии до груди. Поцелуи становились всё требовательнее. Его ладони скользили, будто он пытался выучить её на ощупь. Каждый её лёгкий стон, каждый трепет — он ловил, как голодный звук, не давая ей ни малейшего шанса отдалиться. Она дрожала — уже не от холода, от желания, скапливающегося в каждой клетке. Он припал к её шее, нежно кусая и целуя, ощущая, как её пальцы проникают под его рубашку, скользят по спине, зовут ближе. Его пальто упало на пол, а она закинула ногу ему на бедро, не давая уйти. Не разрывая поцелуй они разувались, пульс отдавался в висках. Леви чувствовал это, чувствуя и её жар, и отчаянную потребность быть ближе, слиться. Их движения были словно танец — резкий, страстный, сбивчивый, но безошибочный в ритме. Он подхватил её на руки, и она обвила его бедра ногами, будто боялась отпустить, прильнув всем телом ощущая его возбуждение, продолжая целовать. Они прошли сквозь тёмный коридор, освещённый лишь тусклым лучом уличной лампы, пробивающимся сквозь щель между шторами. В этом свете её лицо казалось почти хрупким, но в глазах горел огонь — решимость, желание, безусловная доверчивость. В темноте комнаты он уложил её на постель, глядя на неё с восхищением и жаждой. Луч света касался её лица — приоткрытые губы, дыхание рваное, глаза блестели. Она помогала ему расстегнуть рубашку, а он срывал пуговицы, не в силах терпеть. Микаса стянула с себя топ, оставаясь в тонком кружевном черном лифчике который красиво подчеркивал округлость ее груди, и он тут же припал к её коже, вбирая её аромат, её вкус. Каждое его движение было полным желания, но не спешки. Он гладил её бёдра, руки скользили по спине в поисках застежки, пока застёжка не поддалась, и лифчик был откинут в сторону. Губы нашли её грудь, касаясь сосков губами настойчивым посасыванием, лёгкими прикусами, другая рука ласкала второй сосок, заставляя её выгибаться навстречу. Он наслаждался каждым её стоном, каждым подрагиванием под пальцами, будто играл на ней — и знал каждую правильную ноту. Когда её пальцы потянулись к пуговицам на джинсах, он остановил их и, перехватив руки, поднял вверх, удерживая её и снова целуя — медленно, глубоко, так, что дыхание сбилось совсем. Очертив дорожку из поцелуев, он сам стянул с неё джинсы, оставляя её в одних черных трусиках. Она была великолепна — дыхание сбивчивое, щеки с лёгким румянцем, тело разгорячено, грудь вздымалась от каждого рваного вдоха. Он встал, снимая брюки и бельё, и она села, подаваясь к нему, заворожённо глядя, как на огонь, на его рифленное подкачанное тело, на растрёпанные волосы и его возбуждённую плоть. Он подошёл ближе становясь на кровати на колени, и она, будто под зовом, встала перед ним стягивая с себя последнее и отбрасывая куда-то в сторону. Микаса шагнула по мягкой постели прямо к нему, стоящему перед ней на коленях и смотрящим на нее как на богиню. Он коснулся ее ноги скользя по внутренней стороне, медленно приближаясь к бедру, по внутренней стороне стекала блестящая капелька смазки, аккуратно проведя по ней пальцем Леви облизнулся, провел аккуратно между набухших от возбуждения складок, скользкая влага растекалась, лёгкий стон сорвался с её губ, когда он медленно заскользил меж половых губ, проникая пальцами в её разгоряченную плоть. Протянув руку к её он потянул ее на себя, усаживая себе на колени, теперь его возбуждённый член уверенно упирался ей в живот, не разрывая зрительного контакта он вновь ее поцеловал, медленно, скользя языком по ее губам, смакуя, и в этот момент вставляя в нее два пальца, ловя с губ сдержанный стон, она опустила одну руку проводя пальцами по стекающей смазке, собирая ее на пальцы, и в момент когда Леви начал немного двигать в ней пальцами, она сжала ладонью его член, смазанный ее соками медленно скользя по всей длине, ощущая каждую вздувшеюся венку, каждую пульсацию. Леви смотрел на неё так, будто она — единственное, что держит его на плаву. Они были открыты, уязвимы. Она прижималась к нему, он — к ней, и между ними текло что-то большее, чем просто страсть. Это было признание. Будто бессловесное обещание: я здесь. я с тобой. Его пальцы уверенно и чувственно проникали в неё, и она не сдерживалась — вдохи был резкими, стоны — низкими, прорывающимся через губы. Микаса жадно впитывала тепло его кожи, жар его тела, ощущая, как напряжение в ней поднимается волной. Леви держал её, водил пальцами внутри, растягивая, и чувствуя, как она немного подрагивала, как из каждого её движения звучит одно — ещё. Они уже не могли думать, говорить, объяснять. Осталось только тело, дыхание, страсть. И то, как они растворялись друг в друге, будто больше не было ни прошлого, ни страха — только это пьянящее сейчас. Он чувствовал, как она плавится в его руках, как её тело становится всё податливее, горячее изнутри. Она сидела на его коленях, и между ними будто вспыхивал огонь. Каждый её вздох отзывался в нём эхом. Его пальцы были в ней — глубокие, уверенные, обжигающе нежные, и она не сдерживала себя, уже сама насаживалась на них, выгибалась, ловила ртом воздух и его губы, будто он был её единственным кислородом. Он чувствовал, как её пальцы скользят по его плоти — мягко, ласково, то резко сжимая, то проводя по всей длине, и от каждого её движения у него перехватывало дыхание. Ему нравилось что она не останавливается даже в таком состоянии. Их губы снова слились — влажные, требовательные, с капелькой боли от лёгкого укуса. Он не хотел выпускать её из рук, жаждал раствориться в её тепле. Микаса уже задыхалась от желания. Он чувствовал, как её бёдра подрагивают, как тело пульсирует от напряжения. Он вытащил пальцы, влажные и скользкие от обилия её смазки, провёл ими по внутренней стороне её бедра, заставив её вздрогнуть. Она смотрела на него из-под ресниц, пылая вся, и когда он поднялся чуть выше, чтобы на мгновение встретиться с ней взглядом, её рука потянулась к его лицу — она нежно коснулась его щеки, будто напоминала: я здесь, и я твоя. — Леви… — её голос дрожал, хриплый от возбуждения и слёз в голосе, от переполненности чувствами. Она сидела у него на коленях, прижимаясь к нему всем телом, горячая, пульсирующая от желания, а он сжимал её бёдра, ощущая, как она подрагивает в нетерпении. Свободной рукой всё ещё придерживая ее он откинул ее волосы за спину, легонько процарапывая кожу спины опуская ладонь на ягодицу и тут же сжимая ее. Она приподнялась на коленях и теперь головка его члена, приятно скользила вдоль её влажных складок, и он чувствовал, как она постанывает от каждого касания, как едва сдерживает себя. Она впивалась губами в его шею, прижимаясь ближе, будто хотела раствориться в нём, стать единым телом. Он обхватил её за талию заставляя присесть на него вновь, взглядом утонул в её глазах — они были тёмные, горящие, будто вселенная сжималась до этого момента, до этой близости. Он повёл бедрами чуть вперёд и медленно, почти мучительно направляя член рукой, придерживая другой за бедра, вошёл в неё сразу на всю длину. Микаса выгнулась, разомкнув губы в тихом, долгом стоне, её ногти вонзились в его спину, и он сжал зубы от того, насколько было тесно и горячо. Она сжимала его внутри, будто не хотела отпускать никогда. Он не двигался, давая ей время немного привыкнуть к его размерам, гладя её по спине, нежно целуя в висок. А она, дрожа, тихо шептала ему в ухо: — Боже... ты чувствуешь?.. там все пульсирует.. Он только кивнул, прильнув губами к её щеке, и начал двигаться. Медленно, глубоко. Каждый толчок отзывался дрожью в её теле, каждый выдох становился всё громче. Она начала двигаться в ответ стараясь уловить ритм, обвивая его ещё крепче, и их ритм стал общим — тёплый, скользящий, словно дыхание моря в их венах. Уже не сдерживаясь она стонала в его шею, выгибаясь, двигаясь навстречу ему, и каждый новый толчок срывал с её губ вздохи наслаждения. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются, как в ней всё дрожит, как подрагивают ноги от возбуждения, как она теряет контроль. Его пальцы впились в её бёдра, насаживая, он двигался сильнее, быстрее, пока она не закричала, едва слышно, словно теряя себя в этом пламени. — Леви... не останавливайся... пожалуйста... Он обнял её крепче, вжимаясь глубже, целуя её шею, плечи, губы, чувствуя, как в ней всё трепещет. Она наклонялась ближе, целуя его губы, царапя его спину, её грудь терлась о его грудь, возбужденные соски сводило от трения. Он чувствовал, как в ней всё сжимается, и с каждым толчком она поднималась всё выше, к краю. Она застонала в его ухо, её тело выгнулось, и она сорвалась — громко, прерывисто, будто срываясь в бездну. Он продолжал медленно двигаться, пока её оргазм не утих, и лишь тогда, прижав к себе, осторожно поднялся с колен, не вынимая член из неё, и медленно уложил её на спину. Её тело скользнуло по прохладной простыне, а он завис над ней, глядя в глаза, в которых пылала смесь желания, доверия и чего-то почти животного. Она раскинула руки, будто принимая его всего, без остатка, и ноги обвили его бедра, подтягивая к себе ближе, требуя продолжения. Она дышала тяжело, смотрела на него снизу вверх, а он смотрел на неё — мокрую, пылающую, прекрасную. — Леви… — выдох был почти беззвучен, но в нём было всё: тоска, потребность, жажда. Она приподняла бёдра навстречу ему, вцепившись ногтями в его плечи. Её губы были припухшими, кожа — вся в мурашках. Он поцеловал её пальцы, грудь, шею. Её глаза были полузакрыты, но каждая эмоция в них светилась огнём. Он начал двигаться внутри неё с бо’льшим напором, будто не осталось времени, будто мир рушится за окном, а им осталась только эта ночь, эти секунды. Его толчки были глубокими, точными, и каждый удар бедер отзывался в ней сладкой волной. Она выгибалась навстречу ему, хваталась за его плечи, царапала спину, вцеплялась в волосы, будто хотела впиться в него, утонуть в этом моменте. Её дыхание стало всё более резким, грудь вздымалась в такт его движениям. Леви сжал её руки, поднимая их над головой и прижимая к подушке, завладев её телом полностью. Он поцеловал её шею, затем подбородок, и, не отрываясь от ритма, прошептал в губы: — Я хочу, чтобы ты снова кончила… Сказав это он усилил темп, двигаясь сильнее, быстрее, влажные, чавкающие звуки наполняли всю комнату, он почувствовал, как она сжимается вокруг него. Её ноги обвились крепче, будто пытаясь вогнать его в себя глубже, спина выгнулась дугой, и она закричала, не в силах сдержаться, голос пронзил комнату: — Леви!.. Ах!.. Я…! Он почувствовал, как её оргазм прошёл через всё её тело — пульсирующий, дикий, необузданный, ноги подрагивала в судорогах. Влажность между ними усилилась, и он не выдержал — застонал, наваливаясь на неё всем телом. Её стенки сокращались вокруг него, будто вытягивая его за собой. И в этот момент он сорвался ещё несколько толчков — резко, мощно, прижавшись к ней всем телом, с рычащим выдохом и захлестнувшей волной блаженства он кончил. Он зарывался лицом в её шею, горячее дыхание сбивалось. Она всё ещё подрагивала под ним, обнимая его, прижимая к себе, будто хотела, чтобы он остался внутри неё навсегда. Они лежали, тяжело дыша, горячие, вспотевшие, влажные. Сердца стучали в унисон, тела всё ещё дрожали в послевкусии слияния. Микаса первой пошевелилась — поцеловала его в висок, пальцами мягко скользнув по его спине. — Было чудесно… — прошептала она, всё ещё хрипло, едва слышно. Леви поднял голову, посмотрел на неё — взгляд у него был мягкий, но в нём пылала неугасшая страсть. — Моя.. Он вновь припал к её губам, на этот раз — нежно, бережно. И пока за окном медленно ползли минуты ночи, они оставались в этом тёплом, безумном, исключительно их двоих мире. Комната начала остывать. Только их дыхание постепенно выравнивалось, и лёгкий шелест простыней сопровождал каждое движение. Микаса лежала, прижавшись к Леви, её щека покоилась на его груди, а пальцы лениво водили по его коже круги. Он обнял её за плечи, прижимая ближе, его губы едва касались её лба. — Пойдём, — прошептал он спустя пару минут. — Ты замёрзнешь. Надо согреться.. Микаса лишь кивнула, не открывая глаз, и позволила ему подняться первым. Он накинул на себя тонкий зеленый халат и, не включая яркий свет, прошёл по коридору в ванную. Открыл горячую воду, отрегулировал температуру, наполняя ванну мягким шумом и облаками пара. С верхней полки он достал баночку с ароматической солью — смесь лаванды и белого чая. Насыпал немного, и вода тут же окрасилась в легкий жемчужный оттенок, комната начала наполняться тонким, расслабляющим ароматом. В это время Микаса подошла к дверному проему, кутаясь в простыню, с растрепанными волосами и чуть затуманенным взглядом. Она прислонилась к косяку, наблюдая за Леви как он проверял воду. Его движения были неспешными, почти медитативными. Он развернулся, развязывая пояс халата и протянул ей руку. — Идём. Вода идеальная. Она шагнула к нему, позволив простыне соскользнуть с плеч. Он поймал её взгляд — в нём всё ещё пылала страсть, но теперь мягче, теплее, обволакивающе. Он первым сел в ванну, прислонившись спиной к бортику, и протянул ей руки. Микаса опустилась, аккуратно устраиваясь между его ног, её спина прижалась к его груди, а его руки тут же обвили её за талию, пряча в объятии. Горячая вода обволакивала их, поднимающийся пар согревал лицо, а соль начинала снимать остаточное напряжение с их тел. Микаса закрыла глаза, внизу немного жгло от соли. Он мягко водил ладонями по её рукам, животу, очерчивая круги на её груди, но теперь не страстно, а успокаивающе. Его подбородок лёг на её плечо, он вдохнул аромат её кожи, смешанный с паром и солью. — Так хорошо… — прошептала она, скользнув рукой по его бедру. — Будто всё это… не наяву. — Это наяву, — тихо ответил он, целуя её в шею. — Я здесь. С тобой. Микаса чуть сжала его руки на своей талии. Вода едва плескалась, пар окутывал их, превращая ванную в тихий кокон. Ни одного звука извне, только они, их дыхание и запахи лаванды. Леви провёл рукой по её бедру, оставляя после себя тёплую дорожку, затем остановился, просто удерживая её рядом. Они сидели так долго, пока вода не стала слегка остывать, но ни один из них не хотел первым покидать это спокойствие. Мир на время замер — и им этого было достаточно..