В памяти

      Саша сидел в темноте своей комнаты. Тусклый свет от телефона резал глаза, но это было последним, о чём он думал. Палец снова и снова листал экран, пока не остановился на эфире. Глеб и Серафим. Их смех звучал так легко, так непринуждённо, как будто весь мир принадлежал только им двоим. Серафим случайно коснулся Глеба за руку, и тот, смеясь, не отстранился.       Сердце Саши пропустило удар. Потом оно сжалось, сдавив грудь до боли. Волна эмоций накрыла его — обжигающая смесь ревности, злости и горечи.       Он откинулся назад, закрывая глаза, но картинка продолжала пульсировать где-то внутри, едва ли не болезненнее, чем реальность.       — И за что мне это? — прошептал он в пустоту, чувствуя, как собственный голос дрожит.       Его слова повисли в воздухе, без ответа. Они растворялись в тишине комнаты, оставляя тяжёлый осадок на душе.       На столе перед ним стоял бокал вина с несколькими глотками. Его цвет был как кровь — насыщенный и тёмный, но вместо жизни приносил лишь тяжесть. Рядом валялась пачка сигарет. Саша потянулся за одной, прикурил, и лёгкие наполнились дымом. Он выдохнул, наблюдая за ним, но даже это не унесло боль, которая жгла его изнутри.       Каждая мысль была как удар. Вспышки памяти били по сознанию — глаза Глеба, его голос, их ночи за гитарой, когда они писали песни, превращая чувства в музыку.       Саша резко поднялся, едва не опрокинув бокал. Ему казалось, что внутри всё кипит, готово разорвать его на части. Он начал мерить шагами комнату, пытаясь заглушить шум в голове, но он становился только громче, точнее — глубже, прокрадываясь в каждую клеточку.       Перед глазами снова всплыл Глеб. Он стоял на сцене, освещённый ярким светом прожекторов, его голос заполнял зал и сердце Саши.       — Сука, — выдохнул Саша, сжимая кулаки.       Он остановился, уставившись в окно. Снаружи жизнь шла своим чередом, а его мир рушился.       Резкий звонок разорвал тишину. Саша вздрогнул и взглянул на экран телефона, тяжело вздохнув, принял вызов.       — Саш, это важно. Нужно поговорить, — голос менеджера звучал холодно, без эмоций. — Последний концерт в Питере. Он будет совместным с «Три Дня Дождя».       Саша замер.       — Что? — выдохнул он, ощущая, как сердце болезненно сжалось.       — Глеб согласился. Ты же понимаешь, аудитория этого ждёт. Это будет событием.       Имя Глеба отозвалось в голове эхом. Всё внутри сопротивлялось — каждая клеточка кричала "нет". Он не мог, не хотел видеть его. Не хотел сталкиваться с его новой реальностью.       Саша сжал телефон так, что пальцы побелели. Сказать, что он не может? Что это слишком? Что не хочет? Что заболел, в конце концов? Но вместо этого из горла вырвалось:       — Хорошо.       Голос звучал отстранённо, словно это говорил кто-то другой.       Когда звонок завершился, он положил телефон на стол. Ему не хотелось быть частью этого концерта, этой совместной сцены, этого фальшивого воссоединения. Но где-то глубоко внутри его мысли звучали иначе.       Он согласился ради одного — ради шанса увидеть Глеба. Возможно, это будет их последняя встреча. А может, это станет началом чего-то нового. ---       Свет прожекторов резал глаза, превращая всё вокруг в яркую, размытую картину. Толпа ревела, руки фанатов тянулись к сцене, но Саша почти не замечал этого. Мир вокруг исчез, оставив только их двоих.       Он стоял рядом с Глебом, их голоса сливались в песне, как одно целое. Каждое слово, каждая нота отзывались внутри теплом, которым он давно не позволял себе наслаждаться. Песни, которые раньше были их общими, оживали вновь, будто возвращая к жизни то, что казалось давно потерянным.       Саша украдкой взглянул на Глеба. Тот пел, глядя в зал, его лицо озаряла искренняя улыбка, от которой у Саши защемило сердце.       Искра. Она была здесь, между ними, живая, настоящая. Саша чувствовал её каждым вдохом, каждой клеточкой тела. Это было как возвращение домой.       Он улыбнулся. Пусть даже ненадолго, пусть только на сцене, но он был счастлив.       После концерта Саша быстро ушёл за кулисы, чувствуя, как внутри всё перевернулось. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Грудь тяжело вздымалась, а сердце колотилось, как будто пыталось вырваться наружу.       Всё было слишком ярко. Сцена, свет, музыка — всё это прожигало его изнутри. Но больше всего его убивало присутствие Глеба. Это было слишком остро. Его взгляд, улыбка, голос — всё напоминало о прошлом.       Саша обхватил голову руками, пытаясь собрать мысли. Радость от момента на сцене смешивалась с болью, которая терзала его весь месяц.       — Блять, — прошептал он, ощущая, как волна эмоций накатывает снова, угрожая захлестнуть его.       Ему нужно было время, чтобы прийти в себя. Чтобы снова начать дышать.       Саша вышел в туалет, пытаясь хоть немного собраться, избавиться от этой бурь внутри. Но вернувшись в гримёрку, он почувствовал странное напряжение в воздухе, что-то было не так. Он осторожно приоткрыл дверь, надеясь не нарушить чужое пространство. Но то, что он увидел, вонзило нож в сердце.       Глеб сидел на столе, расслабленный, его руки покоились на коленях. Серафим стоял рядом с ним, с ухмылкой на лице. Он скользил руками по телу Глеба. Их движения были медленными, интимными. Каждое прикосновение разрывалось в груди Саши.       Он застыл у двери, не в силах двинуться. Глаза не могли оторваться от этой сцены. Внутри всё кричало — уйди, не смотри! Но он не мог. Не мог отвернуться.       Саша резко развернулся и бросился к дверям, не в силах больше выдержать это зрелище. Его ноги не слушались, и вот он уже в коридоре, в мраке, как будто пытаясь убежать от самого себя. Хлопнув дверью туалета, он заперся внутри, как в клетке, пытаясь хоть немного собраться.       Он включил холодную воду, надеясь, что она остудит его, вымоет боль, вытолкнет пламя, что горело в груди. Но холод только усиливал трясучку в руках. Мысли разлетались, не давая покоя. Его разум пытался соединить обрывки, но это было невозможно. Это не могло быть правдой.       И вдруг он услышал их.       Тихие стоны, смешиваясь с растянутым «Сим-а-а», пронзили тишину. Губы Глеба, его тело, его имя. Это было слишком. Ясюкевич почувствовал, как мир рушится.       — Блядь, — выдохнул он, сжав руки в кулаки.       Ноги не держали. Он снова устремился к двери, но что-то внутри кричало, чтобы он остался, чтобы всё прекратилось. Но он не мог больше.       Саша выскочил из гримёрки, едва сдерживая слёзы, и пробирался сквозь толпу фанатов, не замечая их восторженных криков. Всё вокруг расплывалось, как в тумане — яркие огни, лица, руки, звуки. Он едва чувствовал землю под ногами, сердце бешено колотилось, но не было сил остановиться.       Он прыгнул в такси, захлопнув дверь, будто пытаясь закрыться от всего мира. Водитель что-то спросил, но Саша не слышал. Словно из всех звуков оставался только гул в ушах и боль в груди. Он смотрел в окно, не видя ничего, кроме размазанных огней ночного города.       Перед глазами снова вставали сцены. Глеб, Серафим, их тела, их прикосновения, их смех, как эхо, возвращающееся, не давая забыть. Руки Серафима, скользящие по коже Глеба. Их голоса, заполняющие всё вокруг, стирая всё, что было до этого.       Он стиснул зубы, пытаясь заглушить эти образы, но они не уходили. Это было слишком больно, слишком тяжело, чтобы просто отпустить.       Дома Саша зашёл в ванную, открыл шкафчик с лекарствами. Его руки дрожали, когда он тянулся к коробкам с разными препаратами. Атаракс, кодеин, какие-то слабые таблетки — всё, что могло хоть немного заглушить боль. Он не думал, не взвешивал, просто действовал инстинктивно, ведомый отчаянием. Никакие таблетки не могли вернуть то, что было потеряно, но они обещали хотя бы временное забытье.       Ясюкевич поставил их на стол, рядом с разорванным фотоальбомом. Он застыл на секунду, глядя на обрывки прошлого, которые когда-то были частью его жизни — его и Глеба. Саша знал, что нужно было отпустить, но тело, руки, разум не слушались. Он пролил слёзы на страницы, пальцами размазывая их, пока фотографии и кусочки бумаги не слипались, превращаясь в беспорядочную, потерянную массу.       Затем он собрал клочки, пытаясь воссоздать хоть что-то из того, что осталось. Саша стиснул зубы, когда куски не совпадали, когда попытки вернуть всё на место казались бессмысленными. Но он продолжал, пальцы скользили по разорванным краям, как будто это могло хоть немного восстановить то, что разрушилось.       Он пил таблетки одну за другой, не давая себе времени на раздумья. Запивал их вином, надеясь, что смесь хоть как-то снимет боль, расползающуюся по телу, охватывающую каждую клеточку. Он знал, что это не поможет, но в тот момент это было всё, что он мог сделать — надеяться, что хоть что-то остановит разрывающий внутренний шторм.       Но боль не исчезала. Напротив, она становилась только сильнее, её тяжесть нарастала, сжимая грудь. Саша задыхался, ловя воздух, как будто его душили. В глазах снова плыли образы — Глеб и Серафим, их прикосновения, их голоса. Он пытался избавиться от этих картинок, но они возвращались снова и снова, как кошмар, из которого не было выхода.       — Я ненавижу тебя, сука, — выдохнул он, чувствуя, как слова вырываются из него, полные боли и ярости. Он поднёс ладонь к лицу, но слёзы не пришли. Только пустота, только тяжесть. — Я ненавижу тебя.       Но тут же, как если бы какой-то голос внутри его головы противоречил самому себе, в груди отозвался другой шёпот, тянущий его в противоположную сторону:       — Я люблю тебя.       Эти слова вырвались так легко, так неуловимо, что Саша даже не успел понять, как это произошло. Словно он уже не мог бороться с тем, что не был в силах забыть его, даже если бы хотел.       Саша рухнул на пол, как будто силы покинули его в самый последний момент. Он сжал в руках старую фотографию, ту самую, на которой они были счастливы. Пальцы тронули края снимка, и вдруг накатила волна воспоминаний — те моменты, когда всё было проще, когда смех Глеба не был обманчивым, а их любовь казалась настоящей.       Но сейчас это было не более чем болезненная иллюзия. Внутри его разума бушевала буря, а воздух в комнате становился вязким, тяжёлым, как если бы он пытался забыться под тяжёлым одеялом. Реальность вокруг казалась беспощадной, неумолимой. С каждым моментом мир разрушался, и не было ни спасения, ни выхода.       Тишина в комнате становилась всё гуще, как тяжёлое покрывало, которое окутывало его голову, пытаясь заставить забыть. Но где-то внутри, глубоко в груди, едва заметно, всё ещё горела крошечная искра надежды. Она была слабой, едва различимой, как последняя огарок свечи в темноте.       Саша знал, что эта ночь будет тяжёлой. Что боль не уйдёт, и, возможно, она будет преследовать его ещё долго. Но, несмотря ни на что, он не мог просто отпустить. Он надеялся, что этой искры — хоть маленькой, хоть слабой — хватит, чтобы пережить эту ночь. ---

      Констатация смерти пациента 21 декабря 2024 года в 23:20. Причина смерти: остановка дыхания и сердца, предполагаемая передозировка наркотиками/лекарственными средствами, токсическое отравление. Признаки смерти: отсутствие сердцебиения, дыхания, расширенные зрачки, отсутствие реакции на свет, потеря мышечного тонуса.