По следам лазури

      Заун, бар "Последняя капля". За три года до семейного ужина

      — Эта? — не оборачиваясь, Джинкс вытягивает руку с папкой в сторону.       Она балансирует перед антресолью, заваленной макулатурой. Матицы под потолком мансарды квадратные, а еще очень скользкие от скопившейся пыли, так что приходится прикладывать вдвое больше усилий, чтобы не свалиться вниз. Одно радует — после того, как она, наконец, достанет для Силко злополучный отчет, заноз на ее руках ощутимо прибавится, и можно будет приступить к приятной части — их выдергиванию.       — Нет, эта за этот год. Они подписаны.       — Поняла.       Джинкс подтягивается на руках и пытается просунуть ноги меж потолком и несущей балкой, но прорезь оказывается слишком узкой для ее ботинок, и ей приходится снова упереться пяткой в стену, чтобы освободить одну руку. Краем уха она слышит тихий пересвист колес — Силко встает из-за стола и подбирается ближе: недостаточно близко, чтобы показалось, будто он считает ее слишком слабой, чтобы удержаться под потолком, но достаточно, чтобы в случае чего поймать. Джинкс хмыкает, наконец найдя точку опоры на самой полке, и лезет в ее недра. Внутри — десятки толстенных папок, и Джинкс который раз вслух удивляется, как только Силко не лень вести учет каждого чиха, который происходит в этом городе.       — Я записываю только оптовиков, — возражает Силко. Отсюда его тихий голос легко можно спутать с завыванием ветра по ту сторону окна.       — И сколько их у тебя? — Джинкс наугад подтягивает к себе синюю папку, открывает и проверяет надпись в верхнем углу. Сдвинув ее ближе к краю, она протягивает руку к следующей, и тут замечает пересвет у деревянной стенки. Джинкс замирает, щурится и на пробу смещается влево-вправо. По ее носу прыгает солнечный зайчик — слабый, многократно отраженный блик от настольной лампы.       Сдвинув папки, — у, что-то интересное! — Джинкс радостно ползет к неизвестной мерцающей штуковине.       — Это не просто имена, — бормочет снизу Силко. — Там вся информация: с кем знаком, на кого работает, родственники — самое важное, до десятого колена. С оптовиками всегда много хлопот, вот и приходится записывать.       — А чего бы просто не ограничить поставки? — брякает Джинкс — просто чтобы что-то сказать.       Она хватается за серебристые ножки загадочного чего-то и тянет на себя. Далеко внизу отец ожидаемо пускается в долгие размышления о важности распределительной торговли, но Джинкс едва ли прислушивается: все ее внимание сосредоточено на находке в ее руках, которая с каждым сдвигом локтя становится все ближе.       — Ой! — от неожиданности она бьется затылком о потолок. В ее руках — охладевшее на задворках прошлого дерево резной шкатулки.       На ее крышке клубком свернулись с полдюжины змей, разукрашенных листьями бузины — ее омерзительный запах Джинкс помнит, кажется, с рождения, как главное средство борьбы с мухами (сейчас она с упоением прислоняет нос к деревянной грани, прислушиваясь к давно забытому запаху). Замки — два металлических затвора, Джинкс уже лет сто таких не видела. Повторяя пальцами рельефные узоры на выщербленных боках шкатулки, Джинкс вздрагивает второй раз — и тонет в ярком месиве воспоминаний:       Ухмылка Вай, перемигивание зеленых и красных флажков под потолком, холодный дощатый пол.       — Спускайся уже, дурочка, — фыркает Клаггор, подталкивая ее к лестнице, по которой они с Майло вскоре начнут скатываться наперегонки.       Дрожащие огоньки на носиках масляных ламп в подвале — по первости они совсем их не гасили, и Вай приходилось ночами топать то за новым фитилем, то за маслом.       — У нас внеплановый Новый год? — Вай кладет локти на колени.       — Пусть будет Новый год. — Вандер смотрит на свертки в своих руках. Трет запястье, потом глаз. Рвано вздыхает. — Я знаю, это не заменит вам…       …Ваши родители были…       Навсегда в нашей…       — Кто такой Силко? — врывается в надтреснутую речь Вандера голос Вай. В ее волосах пляшут теплым пламенем отсветы от ламп.       В ее в руках — загрубевшая от времени резная шкатулка. На крышку смолой налеплена бумажка с именем.       — Один… Старый друг.       …Когда-нибудь он вернётся сюда и заберёт ее.       — Джинкс? — врывается в цветастый калейдоскоп воспоминаний. Джинкс моргает, уставившись перед собой — в глухую стенку антресоли.       Здесь всегда было так темно?       Под пальцами — выщербленное дерево и пожелтевший обрывок тетрадного листа.       «Силко.» — размашистыми, небрежными линиями.       Она поздновато понимает, что Силко молчит и, видимо, ждет ответа. Давненько, наверное.       — Ту-ут я! — Она перекатывается на локтях и отползает назад, зажав под мышкой две папки и подтягивая шкатулку за собой. — Переходи уже к интересной части, где я врываюсь к нему домой и сношу ему башку!       На весу удерживать десятифунтовую ношу становится еще проблематичнее: стоит Джинкс перенести вес на правую ногу, она тут же начинает скользить. Не желая упустить шкатулку из виду, Джинкс освобождает правую руку, не глядя швырнув папку себе за спину. Комнату тут же прошивает оглушительный звон — разбитое стекло серванта.       — Джинкс.       — Про-о-ости-и.       Она прыгает вниз на прямых ногах, грохоча тяжёлыми ботинками о пол — больно неимоверно, зато как эффектно! Шкатулку держит на вытянутых руках, как официантка — тяжёлый поднос.       Завидев ее, Силко мгновенно вытягивается: судя по дернувшимся желвакам, шкатулку он узнал сразу же. Они замирают. На миг, на коротенькую долю секунды Джинкс вдруг становится не по себе: за последние три года бок о бок вместе они ни разу не говорили о Вандере и том дне — дне их встречи, так сильно все изменившей. Что, если Силко разозлится настолько, что сделает что-то нехорошее? В памяти всплывает фигура в красном, наблюдавшая, как колотят Вай. Убившая Вандера. — И на этот короткий миг Джинкс вдруг охватывает ужас: как близко она сейчас к этой самой фигуре.       Они синхронно отрывают глаза от шкатулки, и по его широко распахнувшемуся глазу Джинкс вдруг понимает, что он напуган не меньше нее. Она опускает плечи: наваждение проходит, растворяется, как ночной кошмар на рассвете. Джинкс склоняет голову и улыбается уголком губ:       — Мы ее так и не открыли. Вандер запретил.       Она давно заметила, что если прибавить к просьбе фразу «Вандер запрещал», Силко мгновенно сдается. Главное — не пользоваться этим слишком часто.       — Можно?       (Конечно, она бы открыла и так. Но Силко сам однажды научил ее, что надо предоставлять жертве иллюзию выбора.)       Силко вздыхает и пригласительно указывает открытой ладонью на стол. Идёт следом за взвизгнувшей Джинкс, опускается на стул, неестественно прямой, будто палку проглотил. На шкатулку он смотрит, как на зверя, и по ярости, медленно переваривающейся в глубине его зрачков, Джинкс сразу понимает, что рассказывать о том, что хранится в шкатулке и как это связано с их с Вандером общим прошлым, Силко ничего не будет. А жаль, это было бы поинтереснее истертых до дыр лекций об устройстве рынка и экономических циклах.       Джинкс сдвигает витиеватый затвор — и заглядывает внутрь шкатулки.       — Ты не открывал ее?       — С чего бы? — кривится Силко, и Джинкс вдруг заходится злобным хохотом, потому что он лжет.       Внутри — склад канувшего в лету прошлого, давно утонувшего в пыли, но так и не потопленного в памяти. Всякий уже никому не нужный хлам, если по-простому. У правой стенки мостятся свернутые трубочкой рубашки. Джинкс разворачивает одну, вытянув перед собой на распахнутых руках — цвета замшелой древесины, с заплатками на плече и у правого бока, подранную на рукавах — и быстрым движением сует ее под бедро. Силко она все равно уже без надобности, а она что-нибудь с ней придумает.       Дальше идет всякая мелочевка — жетоны, ключи, пара фотографий, какие-то записи… Джинкс последовательно вытягивает на свет все, что видит, и самозабвенно раскладывает на столе. Силко, кажется, не дышит уже где-то с минуту, но, стоит ей перехватить его взгляд, он возводит очи небу и демонстративно отворачивается к окну.       Добравшись до дна шкатулки, она нащупывает острый угол какой-то книжечки — ее корешок слишком тонок, а обложка шершавая на ощупь. Джинкс вытягивает ее на свет и подпрыгивает на месте.       Диплом       Пилтоверской академии       Это ощущается как удар под дых. Джинкс вертит книжонку в руках, гадая, расценить ли это как предательство или восхититься им. По крайней мере, теперь понятно, почему Силко так отличается ото всех в Зауне — своими неисчерпаемыми познаниями обо всем понемногу и чопорностью. С полгода назад Джинкс наблюдала, как в этом самом кабинете он вел переговоры с шуримцами на их языке.       Джинкс воодушевленно открывает рот, разрываясь от желания схохмить что-нибудь этакое о пилтошках, и тут замечает ещё кое-что. На самом дне шкатулки, завернутый в грубую кожаную куртку, гордо выпятив вперед барабан, на нее глядит револьвер. Мигом забыв про академию, Джинкс двумя руками, бережно, словно новорожденного младенца из люльки, достает его на свет. Оглаживает пальцами изящную рамку, трогает изогнутый спусковой крючок — совсем тонкий, настоящий раритет — сейчас уже таких не встретить.       Щелчок барабана заставляет спинку кресла вздрогнуть. Джинкс скребет ногтем по каморе, выуживая единственный патрон.       — Так ты был стрелком? — спрашивает она, поднося патрон ближе к лампе. Блик сглаживает часть рисунка, похожего на клеймо Пилтовера.       Интересно, может, в шкатулке завалялись еще оставшиеся?       — Нет.       Силко выхватывает револьвер у нее из рук и бросает в шкатулку. Джинкс вздыхает и надувается, пока он быстрыми движениями сгребает оставшиеся вещи.       — Почему Вандер сохранил все это?       — Не знаю. Может, моего лица ему оказалось мало, и перед смертью он решил сыграть ещё и на моих нервах!       Джинкс поднимает голову, но Силко смотрит не на нее, — а на змей, сплетшихся морским узлом на крышке злополучной шкатулки. На несколько секунд он замирает, скалится, как зверь, но потом расслабляет плечи и фыркает, будто услышал неудачную шутку. Джинкс переходит к другому углу стола — подальше от него.       — Раз ты так ненавидишь ее, почему просто не выкинул?       Где-то глубоко-глубоко в душе Джинкс хочет услышать от него признание. Страшное, неправильное, мучавшее ее все эти годы с момента расставания с сестрой — ох, как бы ей хотелось, чтобы он разделил это сложное чувство вместе с ней.       Потому что скучаю.       Конечно, он никогда ничего такого не скажет. Силко всегда расставался с прошлым слишком легко — сминал в кулаке и выкидывал, как исписанный лист. Впервые за три года бок о бок вместе она дотронулась на частички его прошлого — и даже ее он запихнул в самую глубь пыльной антресоли, чтобы никогда о ней не вспоминать. Наверно, если бы можно было сжигать воспоминания, он без промедлений сжег бы все до последнего.       Силко открывает рот, но тут замечает вазу в ее руках — Джинкс успела стащить ее до того, как он захлопнул шкатулку. Изящная, светлая, с тонким изогнутым носиком и россыпью яшмы у горлышка — совсем не похожая на одну из его безделушек.       — Из-за этого.       — Из-за чего? — Джинкс вяло перебрасывает вазочку из руки в руку, но тут же чуть не роняет ее от резкого вздоха позади себя:       — Осторожнее! Милая, положи эту дрянь.       По лицу Силко ползет странная тень — он выглядит необычно взволнованным, чего с ним не случалось, даже когда Джинкс в этом самом кабинете случайно выдернула чеку из самодельной гранаты.       Джинкс настораживается — ей снова становится весело:       — Что это? Это ваза?       Она переворачивает ее и несколько раз бьет ладонью по донышку. Силко прерывисто вдыхает.       — Это не ваза.       — А что тогда? Не похоже на одну из твоих побрякушек. О-о-о, знаешь что? — она будто бы невзначай уворачивается и спрыгивает на пол как раз тогда, когда Силко почти хватает вазу за ручку. — Эти пташки похожи на рисунки из книжек Вандера! Он читал нам эти сказки, когда мы были совсем мелкими. Ну, знаешь, о Жанне и ее волшебном ветре. — Джинкс смеется и нежно ведет острым ногтем вдоль пузатого бока вазочки с выгравированными у горлышка синими ласточками. Их перламутровая синева — бусина сапфира в молоке, — до невозможности несуразная в этих серых, пропавших копотью и газолином краях. — По-моему, она стояла в его комнате.       — Не может быть, — хмурится Силко. — Вандер не настолько глуп, чтобы хранить Лазурь на открытом пространстве.       — Лазурь! Точно! Талисман, исполняющий желание!.. Эй! — она поднимает искрящийся взгляд на ошалевшего Силко. — Давай разобьём ее? Ну так, смеха ради. Ты о чем мечтаешь?       Джинкс замахивается вазой, преисполненная жаждой причинить добро и нанести пользу, но через секунду обжигающий холод залакированной керамики пропадает из ее руки. Силко поворачивается к ней спиной и идет обратно к столу со своим трофеем. Джинкс разочарованно стонет:       — Да что с тобой такое?       — Магия — это не игрушки, Джинкс. Знаешь, сколько людей… — Силко тянется к полиэтиленовой пленке, но вдруг раздраженно вздыхает — потому что держит в руках вовсе не Лазурь, а пневмокапсулу.       — Магия? Погоди-погоди, — смеется Джинкс — ее глаза опасно загораются. — Ты… Ты в это веришь? Веришь в магию? Ты что, опоздал, когда всем выдавали нормальные страхи?       Джинкс нервно хихикает, потирая лоб горлышком вазы. Ей определенно нужно время, чтобы это переварить. Сколько они были знакомы, Силко всегда был закоренелым материалистом, не верил суевериям или удаче и опирался только на строгий расчет. Ее отец — отец, прошедший через огонь и воду, в одиночку поставивший Заун на колени, внушающий ужас одним своим появлением… верит в сказки про волшебные стекляшки Жанны?       Джинкс запрыгивает на стол:       — Почему тогда ты обернул Лазурь в пупырку, а не в натальную карту? Или ты сделал расклад и карты сказали, что так тоже можно?       — …Ты закончила?       — А ты проверял гороскоп на вторник? Если там ничего не сказано про разбитую Лазурь, то мы в шоколаде!       Она просто не может удержаться и не подразнить его: несколько лет кряду она только и делала, что обнажала перед ним свои страхи, раскрывалась, как книга, чтобы он изучил каждую строчку, научил ее, как бороться, но сейчас…       Сейчас он просто человек, и это ощущается намного более пугающим, чем должно бы.       — Она была среди моих вещей, хотя мне никогда не принадлежала, — медленно произносит Силко. — Не знаю, откуда она взялась у Вандера. Я спрятал ее здесь, чтобы она не попала не в те руки.       — Вандер тоже запрещал нам к ней прикасаться, — вспоминает Джинкс и добавляет с едкой ухмылочкой: — Надо же, между вами есть что-то общее?       — Да? Его сервант тоже знавал лучшие времена?       Джинкс хватается за грудь в притворном огорчении:       — Как грубо! — и смахивает вазу со стола.       — Нет, стой!       Силко кидается следом за вазой, врезается животом в стол, — но хватает лишь воздух. На его лице отражается такой ужас, будто кто-то выпустил по нему пулеметную очередь. На миг все вокруг замирает — тишина ползет от центру комнаты по углам, но звона стекла так и не слышно. Силко ошалело оборачивается к Джинкс — ее всю трясет от хохота. Лазурь с ботинок обратно в руку она перекладывает движением заправского фокусника.       Силко закипает — стремительно и неотвратимо, и Джинкс как-то сразу передумывает играть с ним дальше. Она дисциплинированно ставит вазу на стол и вскидывает руки:       — Все, все. Вот твоя… Кхм, волшебная ваза.       Пару минут она молчит, наблюдает, как Силко сначала оборачивает вазу в пленку, а затем укладывает на дно шкатулки с какой-то сумасшедшей помесью трепетности и отвращения. Когда крышка шкатулки захлопывается, Джинкс огибает стол и принимается деловито рыться в ящиках.       — Что ты делаешь?       — Ты сказал, что не хочешь, чтобы она попала кому-то в руки. Или чтобы она разбилась.       Джинкс сдувает челку с лица и поднимается на ноги. В ее руках — клейкая лента, от которой она тут же зубами отдирает липкий край — не потому что заняты руки, а потому что так интереснее. Джинкс приподнимает брови:       — У меня есть идея.