По следам лазури

      Эхо от выстрела застревает в ушах. Плотная, тягучая тьма смыкается вокруг него. Проходит секунда, другая, десятая — а противный шум, ввинтившийся в слуховой канал, никуда не уходит, лишь становится чуть меньше.       Разве он должен видеть темноту, в которую падал?..       Звук выстрела он слышит, причем вполне ясно — и это уже кажется странным. А когда спустя время Силко понимает, что не только по-прежнему осознает себя как нечто существующее, так ещё и, оказывается, может дышать — происходящее окончательно теряет всякий смысл.       Силко открывает глаза и растерянно моргает. Он все еще в сгоревшем до тла баре «Последней капли», напротив нечисти, состоящей из темноты и помех. Оно скучающе полурастекается по стойке, сощурив треугольные глаза-лампочки.       — Ты не вполне понимаеш-шь, что такое астрал, верно?       Силко нащупывает спинку стула, на который так и не садится. Его сердце бьётся, лёгкие размеренно вбирают в себя кислород — хотя он только что пустил себе пулю в лоб. Силко остро чувствует, как сужаются вокруг него стены: они давят, налегают со всех сторон, непреодолимо высокие, хотя в действительности, конечно, всё остается на своих местах. Только сейчас он начинает осознавать весь ужас своего положения.       Он заперт здесь — нигде, на краю истлевшей выдуманной вселенной, — наедине с древнейшим злом.       — Уходи, — севшим голосом просит Силко. Без выражения и всякой надежды на то, что его просьба исполнится.       Существо встряхивается, как будто ему в ухо попала вода, съеживается, а затем его глаза загораются недобрым красным огнем:       — Ладно. Р-з тебе не н-жна моя пом-щь… Может, она понадобится твоей дочери?       Силко вскидывает голову, задохнувшись от ужаса. Мир вокруг поглощает чудовищная круговерть: стулья, столы поднимаются со своих мест, вытягиваются и мнутся, словно сделанные из глины, и больше не различить, где низ, где право, а где потолок. Стремясь защититься от ветра, Силко прикрывает лицо рукавом, как вдруг сквозь цветастый вихрь замечает вдали тонкую фигурку с длинными косичками.       Джинкс.       Она протягивает руки к черному кожаному жакету в лапах чудовища из Лазури — то услужливо щурится, набрасывая куртку ей на плечи.       — Джинкс, нет!       Джинкс его не слышит. Нахлобучивает жакет поверх тонкой синей кофты, крутится вокруг своей оси, пытаясь рассмотреть себя со всех сторон.       — Миленько! — авторитетно заявляет она.       Но вдруг куртка словно оживает: вытягивается, как кошка, и накрывает ее с головой. Силко слышит крик: он бежит со всех ног, но с каждой секундой словно отдаляется от нее все больше. Джинкс вытягивает руку — отчаянная попытка спастись, удержаться на поверхности, — и тьма сминает ее, как кусок бумаги.       — Джинкс!!!       Силко уже и сам не понимает, иллюзия ли это, плод его собственного воображения или это происходит на самом деле. Мир перед глазами скручивается спиралью, становится одной размытой цветастой кляксой, как будто он оказался на карусели — хочется вцепиться в реальность пальцами, чтобы она перестала так быстро вращаться.       Силко слетает с больше не существующего стула, бьется лопатками о дощатый пол. Он снова в баре, у стойки. На столешнице одиноко устроился лист гербовой бумаги, только в его углу — не отпечатанный полукруг Хэкс-врат — новый герб Пилтовера, — а нарисованная чернилами от руки пташка.       Силко хватается за перо так, будто на него открыли охоту ещё десять человек. Мокает в чернильницу — руки дрожат и едва слушаются, на стол капает клякса, чуть задев край бумаги.       — Вот т-к бы с-азу, — раздается над ухом потусторонний голос — он множится и словно растекается по воздуху, как звук от незакрытой вовремя струны гитары.       Усилием воли Силко берет себя в руки:       — Она в порядке?       — Это уж за-исит от т-бя, — ехидно замечает существо, и все же на несколько жалких мгновений разум Силко прошивает новое видение: Джинкс спит на матрасе в покосившемся домике в низовьях Зауна, где они нашли себе временное пристанище. Ее руки закинуты за голову, нос уткнулся в плечо, дыхание ровное и глубокое. Словно бы почувствовав, что за ней наблюдают, Джинкс кривится сквозь сон и перекатывается на живот.       Видение исчезает, но Силко ощущает пульсирующую боль в подреберье ещё какое-то время.       Секунды перетекают в вечность, кончик пера замирает над бумагой.       …Что писать?       — Им-й в виду: ты не мож-шь пожелать м-его уничтож-ж-ния, — словно прочитав его мысли, говорит существо.       Силко глубоко задумывается. Любой ответ кажется заранее проигрышным, неправильным. Он может пожелать своей смерти — но кто может обещать, что эта смерть будет окончательной? И когда она наступит? Джинн, исполняя желание, сможет убивать его, затем воскрешая снова и снова, когда ему вздумается. Если он пожелает что-то материальное, эта вещь принесет одни несчастья, а избавиться от нее будет невозможно — как и случилось с Лазурью.       Силко поджимает губы, мучаясь в творческих поисках, пока ему в голову вдруг не приходит ответ. Простое, изящное решение. Раз он не может пожелать изменений в физическом мире, он может попросить изменение нематериальное. Некритичное, несущественное, но важное для себя: оно не сможет никому причинить вреда — а если и сможет, то только ему.       Перо скребёт по бумаге, выводя тонкие витиеватые линии — Силко пишет мелким, убористым почерком, стараясь не упустить ни единой детали. В углу, на крошечном островке бумаги, оставшимся пустым, он ставит подпись — скромная копия широких размашистых линий, которые он обычно выводит в конце документов и писем.       Существо суживает огни-глаза, пробегаясь по строкам текста.       — Не многов-то ли ус-с-овий? — спрашивает оно наконец.       — По количеству условий ограничений не было, — хмуро отвечает Силко.       Джинн вперивает в него долгий взгляд. В глубине его зрачков — кипящая черная бездна, и Силко вдруг отчётливо ощущает, как его затягивает в этот зияющий мертвый капкан. Силко морщится и встряхивает головой — но наваждение не уходит.       — И что теперь?       Лист, исписанный с двух сторон, растворяется в воздухе. Пространство вдруг искривляется — существо оказывается прямо перед его лицом. Силко пытается отпрянуть, но словно бы упирается лопатками в стену. В помещении становится заметно холоднее, поднимается ветер — как если бы он оказался прямо перед одним из главных воздуховодов Зауна.       — Добро пожаловать в рай! — смеется существо, растягивая огромный зубастый рот.       Силко охает от неожиданности и пытается схватиться за столешницу — но ее больше нет. Мебель, лампы — в прежней жизни стаканы, — подвешенные над барной стойкой, витиеватые перила на втором этаже и даже стены — всё куда-то пропадает. Поток воздуха становится непреодолимым, как налетевший смерч; пятки отрывается от пола, который сразу разбирается на доски — те расползаются, как испуганные тараканы.       Силко не слышит своего крика, в этой новой, выдуманной реальности не существует звуков.       Сознание не может чувствовать, как отключается. Это происходит за миг, настолько короткий, что и секундой-то его сложно считать. Но то исчезновение — медленное погружение во тьму, разбираясь на цветастые ленточки — Силко почувствовал.

***

      Его будит свет — ослепительный, яркий настолько, что становится больно закрытым глазам. Силко морщится и вскидывает ладонь, подумав, что его перебросило куда-то на свалку, где его нашли миротворцы, но ни голосов, ни звука шагов не следует, его никто не вздергивает на ноги — вокруг только тишина и свет фонарей.       И с чего вдруг на свалке пахнет цветами?       Силко резко садится на кровати. Он один в просторной комнате, фонари, слепившие его, оказывается лучами солнца — шторы задернуты, но свет настолько яркий, что Силко едва способен удерживать слезящиеся глаза открытыми. Мякиш под его руками, который он принял за овощные очистки, оказывается шелковым одеялом.       Силко незнакомо это место, хотя среди барахла, сваленного на столе, он признает несколько своих блокнотов. Да и жаровня по центру комнаты тоже его. И ковер…       Где это он?       Он словно оказался в противном затянувшемся кошмаре. Придерживаясь за стены и попадающуюся под руку мебель, Силко осторожно, почти на ощупь, бредёт к окну. Ужасный, неправильный, уродливый мир — от обилия кислорода и незнакомых запахов у него кружится голова, пульсирующая боль в висках не затихает ни на секунду.       Силко рывком дергает в сторону занавеску — да так и замирает.       Вдали, за мостом, возвышаясь над Пилтовером, поблескивает в свете солнца Город из стекла и металла. Жилые дома-высотки с острыми шпилями, гордо выпятив грудь, тянутся макушкой к небу, отделанные стеклом ярусы перетянуты поясами мостов. Заун выглядит как огромный корабль, поднявшийся со дна озера вместе с уровнем воды. Как великан, склонившийся поглядеть на крохотных людей, спешащих в Академию — но никто из пилтошек, почему-то, этому не удивлён.       «Я хочу знать, как привести Линии к экономической стабильности.»