По следам лазури

      Даже сквозь сон Силко чувствует, как сильно колотится сердце. Он видит крошечного мальчика с посеревшим, как позавчерашний хлеб, лицом. Кровь из его пустой глазницы стекает на холодный гранит, пачкает шестеренки, рассыпанные у его щеки. Толпа, обступившая ребенка, беснуется от восторга: люди галдят, что есть мочи, сужают круг, давят друг друга, пытаясь дотронуться до музыканта.       — Ты не понимаешь! — Утро того же дня, Эйрис еще жив, вот он — запальчиво тычет пальцем в распахнутую книгу, по-детски наивно расширив глаза. Его голос подрагивает от возбуждения.       На обложке книги красуется несколько липких пятен, она воняет краской и прокисшим пивом. На пожелтевших страницах начерчен треугольник с расходящимися из трех его сторон полумесяцами.       — Вот он — ответ! Наконец мы получим все, что хотели!       Но Силко только смеется в ответ.       Он кривится сквозь сон и поспешно отворачивает голову к другой — прохладной — стороне подушки.       Силко понимает, что это за кошмар, сразу, как обнаруживает себя у моста — короткого островка безмолвия меж шумных миров двух городов. Его высокие шпили — тонкое переплетение камня и стали, вваренные друг в друга насильно две противоположные вселенные — упираются в серое небо, клубящееся над Зауном (на другой стороне моста как ни в чем ни бывало светит солнце — речной ветер прогоняет весь смрад обратно к его загнивающему источнику).       Он пытается бежать вперед, к бурлящему жизнью рынку, но ноги становятся ватными, словно он угодил в болото. И чем сильнее он рвется вперед, тем медленнее получается двигаться. Силко оборачивается — за спиной никого, лишь пустынная площадка перед мостом, но он знает наверняка — темная фигура уже взяла след и будет здесь с минуты на минуту. Поигрывая сжатым в руке кольтом, она следует за ним по пятам. На каждый его шаг она делает три своих.       Силко стискивает зубы, приготовившись с новыми силами броситься вперед — и застывает. Зловещая фигура вдвое выше него заслоняет собой лучи серого солнца — свет обходит ее стороной, и кажется, будто она соткана из самой тьмы.       У его кошмара неслышная поступь, острый ворот пальто и кровавая точка, догорающая в правой глазнице.       — Прости, дитя. — щелчок барабана — фигура направляет дуло револьвера прямо на его лоб.       …Но им нужен стимул.       Он ворочается в боку на бок почти до рассвета, без конца просыпаясь и задыхаясь от жары, пока наконец не понимает — с него хватит.       Силко открывает здоровый глаз. В голове шумит, тело необычно тяжелое и неповоротливое, как всегда после бессонной ночи. Он с усилием стаскивает себя с промятой кровати, перетаскивает к стене тонкую неотесанную доску, которая на сегодня, прижатая к косяку, исполняет роль двери. Пошатываясь после сна, минует бар и два лестничных пролета. Свет не включает, чтобы не тратить время — сразу распахивает дверцу комода, режет пальцы о лист, выглянувший из папки, чуть не сбивает хрустальный графин с подставки, но в конце концов нащупывает то, что искал. Облегчение накрывает его, как высокая волна — Силко достает пробку из пузырька с ксанаксом и высыпает пару таблеток на ладонь.       А потом до него доходит.       Нет никаких таблеток.       Нет никакой мансарды.       Потому что нет никакой «Последней капли». Она сгорела дотла шесть часов назад.       Осознание чуть не сшибает его с ног. Силко пятится, уставившись перед собой. В темноте сквозь стеклянную дверцу шкафа на него смотрит его смазанное отражение — горящий в темноте изувеченный глаз, красные пятна на бледном лице, рот, распахнутый от нехватки воздуха. Сквозь шум в ушах Силко вдруг различает перескрип половиц, ведущих к мансарде, а следом — множащийся шепот.       Вот он — ответ.       Наконец мы получим все, что хотели!       Я покажу тебе, кто ты.       Он медленно оборачивается к прямоугольнику тьмы за распахнутой дверью. Рядом с ним — белая ваза с тонким изящным носиком. Она лежит на боку, сиротливо, неестественно, как дорогая игрушка, выпавшая из чьей-то из кареты.       Толчок. Силко чуть не падает, когда пол под ногами рывком меняет угол, сомкнувшись от стен к центру на манер воронки. Ваза вздрагивает и приходит в движение. Медленно, будто нехотя, перекатывается вперед, ближе, пока не застывает, уперевшись ручкой в пол.       Пару секунд ничего не происходит.       А потом Лазурь, резко качнувшись, перепрыгивает через собственную ручку. Размеренно позвякивая стеклом, ваза, невозмутимая, как ледокол, катится к нему. Тук-тук. Тук-тук.       Поддавшись какому-то рефлекторному чувству, Силко приподнимает носок ботинка (тук-тук, тук-тук), и ваза, закатившись точно под него, замирает — Тук.       Толчок.       Линия пола у стен взлетает на добрый фут. Силко швыряет вперед — всего на шаг, — и под его ногами хрустит стеклянная пыль.       Нет. Нет-нет-нет-нет!       Толчок. Пространство смыкается под ним, — плинтуса уже достают ему до пояса. Мебель приходит в движение, съезжая в центр кабинета. Силко срывается к письменному столу, ворошит дрожащими руками чернила-ручки-карты-книги-ипрочеебарохло, пока не находит его.       Толчок. За спиной хрустит мозаика окна, оказавшаяся лишь чьим-то уродливым рисунком. Дощатый пол подпирает его лопатки.       Барабан делает оборот, первая пуля встает четко под стержень спускового крючка, взводится курок — мягко и быстро. Рукоять укладывается в ладонь, как влитая.       — Силко?       Силко решительно вскидывает руки с револьвером.       О.       Мансарда пропадает, пол превращается в прямую линию и снова оказывается снизу — там, где ему и положено быть. Следом выпрямляется и Силко.       Перед ним — простор и уют знакомого бара. Силко быстро оглядывается по сторонам: вокруг ни души — само собой; теплый свет настенных ламп освещает столы и стулья, аккуратно расставленные по местам, вдоль зала тянет лавандой, украшающей витрину за барной стойкой. У потолка покачиваются сложенные из бумаги синие птицы. Ни грязи, ни пыли. Если бы бар выглядел так каждое утро, Силко сам бы предложил бармену увеличить его зарплату втрое. Вижу, восходит несчастливая луна. Вижу, скоро грянут несчастья. Землетрясения и вспышки молний не за горами. Сегодня явно не наш день, — весело напевает голос из музыкального автомата.       — Ну ладно, — бубнит Силко себе под нос. — Вот теперь… мне страшно.       Силко помнит эту песню. Он разжился пластинкой сразу, как услышал ее — еще лет пятнадцать назад, но Вандер наотрез отказался включать ее в музыкальное меню. Сказал, что песня жутковатая, а он не хочет рисковать и без того немногочисленными посетителями — на тот момент прошло с полгода, как он выкупил обветшалое здание и перевернул в нем все вверх дном.       Силко вставил пластинку в автомат в тот же день, как снова поселился в «Капле». Выкинул другую из репертуара, запустил проигрыватель, злорадно ухмыляясь и представляя, как ворочается в гробу Вандер.       Сейчас эта песня уже не кажется ему такой замечательной. Слышу, как ревут ураганы. Знаю, конец уже близок. Боюсь, что реки вот-вот выйдут из берегов, Слышу голос гнева и разрушений.       В два шага оказавшись у входной двери, Силко тянется к ручке и вдруг обнаруживает, что она нарисована. Как и ручки окон. Как и лестницы — в мансарду и в подвал. Останьс-с-ся же дома этой ноч-ш-ш-чью, — в запись вклиниваются помехи и неестественное шипение, будто он пытается вручную настроить радиостанцию. Свет за его спиной предупреждающе помаргивает. Силко не обращает внимание — и снова бьет кулаком в стекло окна. Оно заберёт твою жизнь. Восходит несчастливая луна.       Он разбивает руки в кровь. На стекле остаются красные разводы — и ни единой трещины.       На редкость идиотская песня.       Он бы непременно пообещал себе сжечь пластинку, как только выберется, если бы не знал наверняка, что этого места больше не существует.       Следующим в окно летит стул. От удара спинка мгновенно разъединяется с двумя деревянными ножками, третья ломается пополам, как только приземляется на пол.       На стекле ни отметины. Надеюсь, ты собрал вещички. Надеюсь, ты готов уйти на покой. Похоже, мы в эпицентре урагана. Оком расплатишься за око.       Рыча от страха и злости, Силко хватает другой стул — разбитые в кровь неповоротливые кисти обжигает боль — и швыряет прямиком в музыкальный автомат. Вскрикнув, автомат разражается новой чередой шипений и неохотно затихает. Тишина расползается по залу и подло замирает по темным углам.       И Силко вдруг вздрагивает, осознав, что так ему намного хуже.       Несколько минут он напряженно вслушивается, держа револьвер наготове, но ничего больше не происходит. Ни звуков. Ни перемигивания ламп. Ни искажений пространства. Ни-че-го. Будто кто-то ждет, пока он, как в шахматной партии, сделает свой ход.       Силко в сомнении стучит рамой револьвера по бедру. Проходит меж стройных рядов из столов, пока вдруг не замечает на барной стойке какие-то предметы. Подойдя ближе, он в ужасе врастает в пол.       Перед ним на столешнице расположилась чернильница, перьевая ручка и лист бумаги. «Я желаю…» — аккуратно выведено размашистыми, витиеватыми буквами вверху страницы.       Нет. Нет-нет-нет!       Силко бросается к листку, в остервенении рвет его на клочки и бросает на пол. Следом летит и баночка из-под чернил — те длиннющей кляксой распластываются на полу.       — Убирайся! — рычит Силко в пустоту. — Мне ничего от тебя не нужно!       Не пойми откуда взявшийся ветер перебирает волосы на затылке. Воздух вмиг становится клеклым, густым, как удушливый смог, пространство корежит: то тут, то там пробегают змеи помех, как на старой видеокассете. Силко пятится, ощущая, как нутро мучительно скручивает от предчувствия опасности — давно он не был к ней так близко. Серебристые полосы помех медленно стягиваются к барной стойке. Силко вжимается в стол, попавшийся на пути, и щурится от налетевшего ветра, а когда, проморгавшись, открывает здоровый глаз, видит перед собой…       …Что-то. Крупное, бесформенное, состоящее из тьмы и серых помех и абсолютно точно не являющееся человеком. В целом, это что-то вполне можно было бы принять за сломанную декорацию, оставленную за стойкой, но тут оно раскрывает глаза — две яркие лампочки посреди серой мешанины, зияющие пустотой. Сердце болезненно екает, а потом вдруг начинает биться в клетке ребер с неимоверной скоростью.       Силко вскидывает ослабевшую руку и спускает курок точно в середину серо-черной субстанции.       — К-к н-веж-жл-во, — невнятно шипит нечто, глотая буквы.       Пуля прошла сквозь него и угодила в одну из бутылок на полке — к неугомонному шуму помех прибавляется пронзительный звон стекла. Силко дергается от резкого звука — он отзывается в ушах, будто что-то внутри него растягивалось-растягивалось и вот наконец оборвалось. Вдоль загривка мурашками разбегается холод. Он резко обмякает, ни в силах ни пошевелиться, ни вдохнуть, готовый ко всему, что бы это существо не собиралось делать.       — В-бще-то, об-чно я пр-дп-чч-аю об-д-тьс-ся без эт-го, — нечто резко высовывает из своего нутра что-то тонкое и длинное — смутное подобие руки — и, изогнув ее дугой, указывает на себя же. — Но б-ло оч-ч-в-дно, чт- с тоб-й, — огни-глаза подергиваются черным, но в следующую секунду возвращают желтый цвет, — по-вя-ся пр-блемы.       По мере того, как существо говорит, его внешность искажается, будто бы пытаясь утрамбовать само себя под размеры окружающего пространства. Подергиваясь и то и дело взбрыкивая иссиня-серыми помехами, оно сужается до размеров взрослого человека. Его голос тоже медленно избавляется от искажений, но теперь каждый слог звучит на совершенно разные тона, явно позаимствованные — из песен или еще откуда: один — высоко и жизнерадостно, другой — тихо и глубоко. Из-за этого голос существа становится похожим на крик:       — Подум-ть только! Люди веками б-ролись за пр-во принять мою пом-щь, стирали н-ги в кровь, р-ская по пещерам, прин-с-сили в жертву св-их близких, но ст-ило мне самой попыт-ться помочь, пара как-х-то щенков запирают мен- в чула-е на п-ру д-сятк-в лет!       Хотя, возможно, оно и в самом деле кричит. Специально.       — Ты х-ть представляешь, како-о это — год-ми сид-ть в пыльном тем-ом ящ-ке?!       Существо вновь угрожающе расширяется в размерах. Пространство вокруг Силко окружают помехи: они цепляют его за волосы, кусаются, выдирая клочки рубашки и сдирая кожу. Воздух мигом наполняется тошнотворным запахом жженой плоти. Силко шипит, рефлекторно сжимаясь, но тут тьма рассеивается, и его снова обступает теплый свет знакомого бара.       Силко глубоко вдыхает — царапины волшебным образом перестают болеть и затягиваются, на ткани рубашки — ни единой дырочки. Нечто успокаивается, возвращая себе более дружелюбный облик и делает жест своей гнущейсявовсестороны рукой, будто приглаживает выбившиеся из прически волосы.       — Ну да л-дно. У тебя еще есть шанс исправиться, а? — щурится оно.       Кажется, на миг существо раздваивается — потому что появляется оно за спиной Силко явно раньше, чем пропадает из-за стойки.       — Ну скаж-жи, — шепчет существо, частично растекаясь по его плечу. — Что у те-я за проблема? Чего ты хочешь?       Силко старается не кривиться в чужих «объятьях» — чудовище оказывается тяжелым и вязким, как разогретый склизский мазут. Пробегающие то тут то там помехи тыкают его через одежду, но больше не причиняют боли.       — Мне ничего не нужно.       — Ха! — джинн перетекает с одного плеча на другое, заставляя мучительно поежиться от омерзения. — Всем что-то н-жно — в этом вся суть ч-ловеческой природы — уродливой, гниющей и б-спрестанно саморазр-шающейся.       Силко стряхивает его с себя — а потом дополнительно встряхивает рукой, на которой остались комки сероватой слизи. Зависнув на мгновение в воздухе, те медленно впитываются обратно в тело хозяйки.       Силко скалится:       — Только не мне.       — Да ну?       — Да. Я абсолютно, совершенно счастлив, — выплевывает он, как будто кто-то пытается это оспорить.       — То-то я смотрю у тебя все-да такое дов-льное лицо.       Силко прикрывает здоровый глаз и обхватывает ладонями локти.       — Да-да, оно самое! — существо вдруг выпрямляется и начинает хаотично дергаться в попытке подражать человеческому смеху. Впрочем, веселиться оно перестает так же быстро, как и начало.       В задумчивости оно приподнимается в воздух и облетает его кругом. Силко крепко стискивает пальцами пистолет, словно он может ему как-то помочь в случае нападения неведомой магической жути.       — Хм-м. Может, вернуть тебе мол-дость?       Силко скептически изгибает бровь.       — Или вылечить какой-нибудь недуг? — медовым голосом спрашивает оно, поочередно мигнув глазами.       Силко чуть меняется в лице: он кажется почти заинтересованным — ровно до того момента, пока не открывает рот:       — Соён считает, что я и так лучше всех.       — Но д-лжно же быть х-ть что-то?       Пространство вдруг искривляется, существо резко оказывается прямо перед ним и хватает за воротник. Все происходит так быстро, что Силко от испуга чуть не пускает пулю себе же в ногу.       — Тик-так, дитя, мы уже пот-ряли достат-чно времени! Я не могу уйти из тв-ей головы, п-ка ты не загадаешь ж-лание. Таковы прав-ла!       — …Что?       Острая игла-осознание прошивает разум. Силко задерживает воздух в легких, цепляясь за нее, как за спасительную соломинку, и все же стараясь не думать так прямо — чтобы ничем себя не выдать.       Вот оно. Спасение.       Напоследок он еще раз оглядывает бар — знакомый до щемящей боли в груди. Чудовище дает ему время, отлетев к дальней стене.       Горло стягивает узлом при мысли о Джинкс. Силко думает о том, что сейчас она мирно спит, и уголок губы на здоровой стороне его лица растягивается в улыбке. Завтра она проснется и все будет хорошо. Потому что она будет жива.       Она сильная. Она справится, с чем бы ей не пришлось столкнуться дальше.       — Ну что? Есть идеи?       Силко открывает глаза, и его как-то разом накрывает ледяное спокойствие.       — Да.       Раз эта нечисть застряла в его голове, возможно, он убережет от проклятья не только себя. Последняя помощь родному городу. А памятник в его честь все же не поставят, ха.       Он делает глубокий вдох, чувствуя, как внутри шевельнулось давно забытое сказочное чувство — азарт. Сердце гулко разбивается о ребра в тревожном предвкушении. Силко растягивает губы в улыбке — широкой и безумной.       Прощай, дочка. Будь умницей.       Быстро прижав дуло пистолета к горлу, он спускает курок.