Одно на двоих

— Не дёргайся... Ты болен. Тебе это противопоказано. Гарри шепчет на грани слышимости, держа Драко под голову. Ему даже мерещится, что он не говорит вовсе и голос звучит изнутри: Живой! Вернулся! Как же сердце беснуется. Драко падает на подушки и дышит ртом — бледный, в испарине. Его глаза больше и выразительнее, чем Гарри помнит, и от них совершенно невозможно отвести взгляд — это слишком, слишком важный для их жизней момент. Он находит руки Драко и, пользуясь слабостью, кладёт их на грудь — на свою и его. — Чувствуешь? — снова едва-едва слышно. Малфой ухмыляется самой малфоевской ухмылкой на свете: — Что именно? Как наши сердца бьются в унисон? Эта ухмылка похожа на чудо. Он сам — трогательный, хрупкий, такой уязвимый, но умудряется смотреть свысока. А Гарри, пожалуй, чрезмерно жесток, обрубая: — Это не унисон. Это твоё сердце, принадлежащее мне в прямом смысле. Оно у нас одно на двоих, понимаешь? Слова чёртовой правды стирают насмешливость начисто. Глаза Драко — невыносимая, топкая бездна, от которой не скрыться. Он закрывает их, расслабляясь, словно смиряется вот так просто со всем происходящим. — Значит, я сам тоже тебе принадлежу, — выдыхает он, сглатывая. Да! Выходит, что да. Но Гарри хочет сказать о другом: — Ты... — Внезапно он понимает, что не готов к хоть сколь-нибудь внятному разговору. Сейчас нужно бы собраться и рассказать всё спокойно и по порядку, но его речевые способности как будто решили распрощаться с ним именно в данный момент. Возможно для осознания положены годы, им обоим, но если бы Гарри Поттер дружил по жизни с понятием «норма», он бы не был собой. — Ты находился в состоянии, похожем на анаби... — Я знаю, — внезапно перебивает Малфой. — Это сложно объяснить. Но моё тело и все органы чувств были живыми. Просто я сам... Он открывает глаза. Окончание фразы между ним и Гарри безмолвное: ...не был живым. — Но теперь... — Что теперь? Ледяной прищур, следующий вместе с вопросом, кажется пыткой — бессовестно красивой — укоряет безжалостно. Гарри легко перетряхивает. Я не знаю! — кричит он про себя вместе с сердцем. — Я должен был попробовать, — шепчет он. — Я не мог не... Я правда не знаю, сколько продержится эта магическая копия. Быть может... — Быть может, я умру через минуту у тебя на руках, Поттер. Будешь плакать? Он снова улыбается — там, где нихуя не смешно, он делает это легко и игриво. Гарри вне себя от избытка эмоций. Не дожидаясь ответа, Малфой отстраняется, чтобы откинуть свой погребальный покров и сесть на краю «саркофага», свесив худые бледные ноги. Выдержат ли они его вес после всего? Спина при этом ровная, волосы лежат на ней блестящим шёлковым полотном — их что, мать их, расчёсывали без остановки все эти годы? Гарри бесшумно шагает назад, и Драко соскальзывает на каменный пол, шелестя шёлком, садится, оперевшись о тумбу. «Встань, холодно же!». Гарри молчит, но тело при этом срывается с места — через мгновение он оказывается напротив, на корточках с палочкой, готовой на всё что угодно. Левый уголок тонких губ Драко устремляется вверх. — Что, Поттер? Думаешь, я немощь, неспособная сделать ни шагу? — Он закрывает глаза, вздыхая нарочито медленно и осторожно. — Нифига. Я накачан магией так, что боюсь выплеснуться невпопад. Снести что-нибудь. Да и вообще... иди нахер с ёбаной жалостью. Он замолкает и замирает. Гарри дико страшно, что прямо сейчас всё закончится и Драко истечёт кровью, потеряв фантомное сердце — глаза шарят по залу в поисках маленьких существ в капюшонах. Они здесь, слава Мерлину, притаились в стороне, наблюдают. От этого легче. Гарри подползает вперёд. Кисти рук Драко сжаты в плотные кулаки. — Жить хочу, — шепчет Драко. И их сердце, до этого притихшее, вздымается, бьётся подстреленной птицей — Я наколдую ещё, — тараторит Гарри, задыхаясь. — Это только начало... Мы обязательно придумаем что-нибудь. Драко снова улыбается, неисправимый: — Дай мне лучше попить. — Гарри отламывает лампаду ближайшей скульптуры и сотворяет самую быструю чашу воды в своей жизни. Драко делает выразительный, жадный глоток. — И Поттер, — говорит он, глядя на безрукую статую, — я хочу колдовать.

***

Спустя три дня Гарри уже не может точно сказать, сколько они с Малфоем просидели в глупом молчании. Час, день, быть может, неделю? Он помнит только, что дремал, лёжа на голом полу, когда сердце толкнулось сильнее обычного, и мгновенно пробудившиеся глаза увидели уже знакомый им свет. Драко левитировал, окруженный кукуллати и их волшебными нитями. Должно быть, копия сердца погибла, пока он находился в отключке. Горло сковало до боли. От сна Гарри ничего не осталось, но он не нашёл в себе силы приблизиться. Он простоял как приклеенный — как истукан, оживший только в верхней части себя — пока картинка не слилась в одно жуткое мёртвое зарево. Как он аппарировал домой он тоже не помнит, но на это уже как-то похуй: едва шок отпустил его, мозги заработали быстро и ясно, ведомые целью, и сейчас, спустя три дня, Гарри стоит в том же зале полный решимости. Сегодня Драко предоставлен лишь духам: Гарри делает свое дело спокойно, отстранённо, скрытый под мантией невидимкой — наблюдает, отмечая про себя, в какой именно момент материализуется сердце, в какой — фантастическая магия врачевателей сшивает сосуды, запуская кровообращение естественным образом. Первый вдох получается резким. Драко смотрит в каменный потолок с минуту, шумно дыша, затем более чем бодро встаёт на ноги, скидывает с себя рубашку и отбрасывает её, выразительно морщась — это оказывается ещё большим сюрпризом. Гарри глохнет от сердцебиения, пялится, бессовестно затаившись — вся кровь мгновенно стекается в пах, разжигая там адское пекло. Драко стоит к нему спиной и чуть боком. Кожа такая бледная, что, кажется, светится; тени при этом глубокие и холодные в полумраке — вычерчивают линию позвоночника и лопатки, ямочки крестца и боковые выемки ягодиц. Он потягивается, Мерлин, так сладко, что Гарри тихо молится, чтобы возбуждение перестало настолько свербеть. Потому что когда вскроется, что он здесь... — Что, Поттер, дрочил на меня, признавайся? Блядь! Гарри готов сгореть со стыда, когда Малфой совершенно неожиданно произносит эти слова и, на счастье не глядя на него, поворачивается, чтобы стащить белую простынь. — Предлагаю слить это воспоминание в омут. Как тебе? — Я не... Блядьблядьблядь. Гарри скидывает капюшон невидимку, шагает в сторону, инстинктивно дует себе на лицо — каков же извращенец! Однако надо признать, что реакция могла быть и хуже. — Я слышу тебя, забыл? — Малфой смотрит на него с полуулыбкой, похлопывает себя по груди. — Помнишь поезд? Багажная полка, та же мантия невидимка. Больно было падать, а, Поттер? Не дожидаясь ответа, он оборачивается белой материей, поднимается прямо босыми ногами на «алтарный» уступ и направляется к центральной нише, у которой его ждут верные духи — надо же, Гарри успел о них позабыть. Малфой встаёт на круглый каменный постамент, и статуя внутри ниши исчезает вместе со стенкой, а арка пригласительно расширяется. Гарри следует за Драко, разинув рот. За стеной оказывается ещё один зал с большой круглой купальней по центру, меблированный, наполненный мельчайшими предметами обихода. Блюдо с фруктами, книги, мягкие ковры, стопка белоснежных хлопковых полотенец на банкетке, напольное зеркало — обстановка настолько живая, будто слуги подготовили её для хозяина всего минуту назад. Гарри на секунду задумывается: а действительно ли Малфой парил в анабиозе долгие месяцы? Быть может, его жизнь всё-таки напоминала более-менее полноценную? — Мать купала меня, даже усаживала в кресло почитать. Представляю как это выглядело. — Малфой как прочитал его мысли, поворачивается полностью, закутываясь сильнее, сжимает усмехающийся рот. — Я тут, кхм... ожил, и у моего тела появились кое-какие потребности... Будешь сопровождать меня до уборной? Гарри вспыхивает и мотает головой, быстро выходит. Маленькие врачеватели присмотрят за ним, верно. Действительно не стоит так опекать Драко — хотя бы для того, чтобы не выглядеть идиотской наседкой. Он вспоминает об артефактах, которые принёс сегодня сюда. Несколько защитных, один конкретно от выплеска магии, два стабилизирующих чары, которые могут продлить действие Джеминио. Стоит заняться делом — засечь время для начала, чтобы не облажаться и выяснить, сколько второе сердце проживёт в этот раз. Гарри делает заметки в дневнике как самый настоящий учёный, когда Малфой появляется снова — тихо и незаметно, из-за спины. Гарри вскакивает на ноги и смотрит на него во все глаза — как на чудо света, что впрочем недалеко от истины. — Твои волосы... Малфой проводит рукой по затылку, по залипательно влажным коротким волосам — в воздухе расплывается их аромат — и Гарри чувствует, как снова краснеет. — Да, к чёрту их, — бросает Малфой небрежно. В очередной раз легко улыбается. Он в чёрной и, судя по всему, дорогущей одежде — в рубашке и брюках и зачем-то жилете — видимо привычка паковаться в неудобные, душные тряпки не стирается никакими недугами. С этой причёской его нос и скулы острее, тёмное облачение делает пепельные брови графичнее. Гарри снова заворожён им по самое не хочу. Снова не находит ни единого слова. — Ты же принёс мне палочку, а Поттер? Он склоняет голову набок — и поза, и голос очень деликатно и мастерски давят. — Извини, нет. — Гарри сводит брови, чтобы замаскировать своё рассеянное состояние. — Мы пока не знаем, с чем столкнулись. Думаю, пробовать нужно по чуть-чуть, осто... — Я бы хотел видеть мать, — перебивает его Малфой, разглядывая одну из книг, что принес Гарри. Губы сигналят отчётливое недовольство. Капризный. Гарри почему-то не подумал, что выродок с рождения привык повелевать и получать, и этого никто не отменил. О том, что он найдёт этот тон возбуждающим, он не подумал тем более. — Я не контролирую твою мать, а она меня. Я видел её здесь всего пару раз, если честно. Но конечно вы с ней увидитесь. Малфой поднимает брови, глядя на свои руки. Обиженно-надутые губы просят шлепка и поцелуя. — А белый свет видеть? Смогу? Да, Малфой, чёрт побери, это ебано, но я ведь правда могу просто уйти и жить свою жизнь! Мозги Гарри кипят от незнания, что делать с этим засранцем! Он обращается к артефактам, которые разложил прямо по каменному краю «погребальной» кровати Малфоя, берет в руку маленький незатейливый медальон — крохотный серебряный диск с круглым отверстием посередине. — У меня есть кое-что для... Гарри видит собственную волшебную палочку и замолкает: Малфой вертит ей невзначай, поднимает глаза. — Не смотри так, Поттер. Мы вроде как уже делили одну палочку, дело привычное. Теперь мы делим аж целое сердце, и, заметь, во всех случаях преимущество всегда у тебя. У тебя ценность, а я просто беру поиграть. Позволь мне эту невинную шалость. Малфой дёргается резко, делая взмах и принимая боевую позицию. Одно неверное заклятие — и Гарри не поздоровится. Ни капризов, ни улыбки на чистом лице. Руки Гарри медленно поднимаются вверх, сигналя «всё хорошо, только давай без резких движений», но если Малфой ударит... чёрт! Наверно он будет прав. Гарри молчит, смотря открыто в пару ледяных бездн. Прости меня. Я не хотел. — Не страшно, Поттер? — рычит Малфой. — Быть может, я ждал этого часа. Когда ты сам придёшь чтобы вернуть мне моё. Один меткий удар, будет не больно. Мои маленькие лапушки всё поставят на место и запустят, как надо. Я похороню тебя с почестями, пообещав никогда не оживлять. Он наступает и, судя по волне, откатывающей от его поджарого тела, ни капли не шутит. Гарри ничего, не остаётся как упереться задницей в камень, чуть прогнуться, невольно избегая угрожающего кончика волшебного древка. — У меня есть предположение, — наконец говорит он, — почему твоё сердце подошло мне. Никто никогда не пересаживал сердца волшебников, а тут... вышло. — Ты изрезал меня, оставив свою тёмную метку? — Да. А ещё Сириус сделал меня наследником Блэков. С твоим сердцем я встал в род, как родной. — Малфой поджимает губы сильнее, и Гарри видит заветную влажную дрожь в его радужках. — Но главное в том, что мне говорит моё... твоё сердце. В том что, оно говорило прежде тебе. Ты в некотором смысле сам отдал его мне. Ты любишь... — Заткнись! — ...меня. Гарри сглатывает, когда волшебная палочка больно упирается в горло. Драко дрожит, жалит, жжётся. Глаза-омуты пытают, а близость тел плавит мозги. Скулы Гарри сводит от желания припасть ртом к его коже — или, быть может, сначала взять руки лицо и смотреть, смотреть, любоваться тонкой, прекрасной, измученной жизнью, мелькающей эмоциями, как кадрами в быстрой промотке. — Драко, — шепчет Гарри. Его губы так, сука, близко. — Ты ведь не этого хочешь. — Дрожащая капелька срывается из уголка льдистого глаза вниз по щеке, и Гарри ловит её тыльной стороной своей грубой ладони; Малфой всхлипывает, зажмуриваясь, шипит; лоб воткнут в лоб — Драко... — Называл ли он кого-то так нежно по имени? — Драко, посмотри на меня. Палочка звонко ударяется о каменный пол, отскакивает, но их обоих заботят только жаркие губы — будто одни на двоих — слитые крепко, одинаково властные. Гарри не хватает воздуха, но и на это плевать. Он ничего не хотел в своей жизни так, как целовать Драко. Он горячий, безумный, бесконечно желанный, живой перед ним. Острый как меч. Магия в нём готова задушить и размазать, и Гарри пьёт её, и пьёт, и, сука, пьёт, всасываясь в сладкие губы, позабыв напрочь о слабости. Драко не умрёт у него на руках! Он не может! Они двое — и есть жизнь. Их общее сердце не лжёт. Гарри стонет от возбуждения, чувствуя острые зубы и юркий язык. Драко меняет угол непредсказуемо, то кусая, то нежно скользя языком по нижней губе, то углубляясь так сильно, что у Гарри пропадает дыхание. Он растворяется, забывая о горечи обстоятельств их встречи, отдается на его волю, вдыхает желание в рот: — Хочу целовать тебя. Чувствует улыбку Драко у себя на губах: — Ты уже целуешь меня, Поттер. Он останавливается, ловя затуманенный взгляд. — Хочу. Целовать. Тебя. Снова — упрямое, низкое, насквозь прошитое похотью. Рука оплетает тонкую талию, нагло перемещается на бедро, готовая грести всё подряд — Гарри ничего не может с этим поделать. Особенно когда их тела прижимаются плотно друг к другу, и стояк упирается в точно такой же стояк — так Гарри узнаёт, как выглядит шаг за черту невозврата. Пальцы цепляют пуговицу жилета. Щеки и губы Драко горят от прилившей крови, в глазах-безднах то ли страх, то ли желание. — Покажи мне, — чуть замедляется Гарри, шепча невесомо в мягкие губы. Гладит нежнее — по груди вверх влажной ладонью по темному шёлку, второй рукой держит Драко за шею, — себя... За этим следуют чувственный вздох и прогиб. Малфой сдаётся и стонет, когда Гарри начинает целовать его шею, изо всех сил держа в узде своё исступление — пуговицы чёрной одежды поддаются одна за другой. Тебе так идёт обнажённость. Тебе... Гарри хочет распластать его и забрать без остатка. Он уже делал это, одержимый безумием, но это и близко было не так. Не было отклика, стонов, яростного закуса губы, натянутых жил, сдуревших мурашек, нежных розовых кружочков сосков попеременно под языком. Гарри целует и целует — как и хотел, разложив желанное тело на мягких подушках, вновь исследуя каждый чёрный рубец. Набросился сверху, как зверь, артефакты почти все попадали на пол. Он знает, что Драко всё это по кайфу — его сердце бьётся о ребра Гарри в пылком блаженстве. Сейчас им нужно ещё больше доверия, и потому Гарри хочет пойти до конца — чтобы Драко посыпался от того, что кто-то может обожать его вот так, до помутнения. Так с него исчезают и брюки, он дрожит и горит, закрыв руками лицо. Гарри мелко вибрирует от волнения, а его глаза прикованы к налитому члену. Думал ли он когда-нибудь, что будет сходить с ума от этого вида? Он касается мягко губами, ведет по стволу вверх и обратно, аккуратно придерживая рукой. Умопомрачительный вкус, сладкий жар — Гарри пропал без остатка! Через мгновение его рот заполнен до отказа и не может остановиться. Он хочет больше Драко в себе, хочет запомнить все ве́ночки, живую, трепещущую твёрдость под бархатистой поверхностью, и чтобы эти стоны, перекаты пресса, требовательные толчки навстречу не прекращались — грешные и святые, живые, желанные — они подводят самого Гарри близко к обрыву, и он почти срывается, когда Драко всхлипывает, натягиваясь, комкая шёлк простыни — разряжается сладко в глубину его рта. Всё хорошо, я с тобой, говорит Гарри безмолвно, растягивая терпкое, слегка пощипывающее волшебством удовольствие, размазывая его языком — чувствует руку у себя на загривке, она гладит ласково по волосам. — Ты сумасшедший, ты знаешь, — улыбка Драко топит его без остатка. Гарри хочется, чёрт побери, слизать и её с раскрасневшихся губ! Склеры глаз так трогательно порозовели. — Из-за тебя, и мне это нравится. — Одного взгляда Драко оказывается достаточно, чтобы приблизиться снова лицом к лицу, прижаться лбами. — Я делал это первый раз, — шепчет Гарри. — Ты мой первый, Драко. Мне больше никто... Он недоговаривает, получая губы на губы. Никакого стеснения в этот миг – только близость. Гарри легко подчиняется и руке, когда та обнажает его ниже пояса, выгибается навстречу, стонет, получая вожделенный контакт, исходится протяжным аааа, когда всё ещё набухший влажный член Драко соприкасается с его членом и тонкая ладонь обхватывает их оба — не успевает ничего осознать, окончательно превращаясь в животное, и через несколько мгновений изливается тоже. Восстановив дыхание, Гарри корит себя за несдержанность, за то, что фактически пропустил первые мгновения — сорвался и влетел с разгона прямо в кострище. Но он так оглушительно счастлив лежать вместе в вязкой, тягучей истоме, перепачканными, пахнуть Драко и сексом, что все сожаления в конечном итоге уносит ровный, звонкий ритм их общего сердца. Гарри кажется, что это родство. Драко смотрит на него снова, когда оба слышат шум за дверями. — Всё хорошо, — шепчет Гарри сквозь нежное прикосновение губ. Время встретиться с мамой.

***

— Ты пропустил экзамен. Все сроки уже вышли. — Гермиона переплетает руки на груди и «добивает» приветствие. — Высший ранг, Гарри. Забыл? — Он поднимает глаза. Она недовольна, это сразу понятно. Ни «привет», ни улыбки. — Титулы могут дать некоторые преимущества, но не знания. Я ведь поверила тебе. Спасибо, мисс очевидность. — Всё не так просто с моим здоровьем, ты это знаешь. К тому же я всего лишь взял академический отпуск, а это, — Гарри обводит рукой зал, — библиотека. Я, видишь, читаю, и так много, сколько не читал за все годы школы. Это тот самый случай, когда Гермиона переусердствует с нравоучениями. Очень не вовремя. Гарри измотан и зол, а она как чувствует и давит нарочно. Да, Гермиона, всё не так. Мой мир больше не будет как прежде. Гарри приподнимает очки, ведёт рукой по бровям, по уставшим глазам. Его счастье стоит немалых усилий, а отказаться от него невозможно. Гарри кажется, что он ныряет в окружающий мир, как в омут памяти, а настоящее там, рядом с Драко. Он свет, хрупкий, ускользающий свет души самого Гарри. Не станет его, и всё будет кончено. — Всё не так... с моим сердцем. — Почитай Ави... — Гарри шипит, перебивая сраный совет, выставляет ладонь: пожалуйста, только без этого! И Гермиона добавляет тихо, сжимая в своей руке его руку. — Береги себя.

***

Его счастье заперто в долбанном камне. Из склепа нет выхода, как говорит Нарцисса, ради всеобщего блага. Гарри согласен с ней и одновременно решительно против. — Когда я смогу колдовать? Он слышит этот вопрос каждый день, и всякий раз приходится грустно вздыхать. Даже самые детские заклинания, увы, наносят урон копии сердца. С сексом всё проще, слава богам. Гарри отточил Джеминио до совершенства. Теперь оно живет пятьдесят семь часов и девятнадцать минут. Многое для этого сделал сам Драко — в частности благодаря его идее на нём висит медальон, показывающий оставшееся время фантомного сердца. Он много читает, выдумывает, варит зелья, угрожающе косясь на волшебную палочку. Мешает Гарри, целует невпопад, обнимает руками и ногами, когда они ложатся спать, со словами «Не бросай меня». Играется, будто всё с ним хорошо. Гарри страшно, но когда они с Драко смеются, он забывает об этом. — Ты капризный и безрассудный, а я должен во что бы то ни стало служить тебе. — Отличный расклад. Трахнешь меня на могиле ещё раз? Гарри берёт его за руку, легко целует фаланги, пробегаясь большим пальцем по косточкам. Сегодня у них особенный день. — У меня есть кое-что для тебя, — шепчет он. — Закрой глаза. Он сжимает вторую ладонь, вложив между крохотный артефакт, и через секунду их ополаскивает свежестью луговых трав. — Что? Одному Мерлину известно, через что Гарри прошёл ради этого вздоха. Чтобы они оба вырвались из затхлых оков. Даже плевать, что это чудо вокруг больше иллюзия, чем настоящее. На лице Драко неподдельное удивление. Неживой каменный храм исчез, и вокруг двоих только солнце, ветер и бесконечный простор. Гарри смотрит на амулет времени и выдыхает — всё хорошо. — Маленький шаг через призрачный мир. Погулять. Ты был прав: такой портал действительно не задействует внутреннюю магию, и я сделал для тебя наш собственный исчезательный шкаф. Очевидно, привычку дерзить самой жизни нельзя искоренить из Гарри никакой трансплантацией. Драко в этот миг, кажется, не слышит его. Он срывается и бежит, будто собирается убежать навсегда из проклятого плена. Правда, он хочет. — Стой! Светловолосая голова быстро теряется в буйстве трав, и Гарри припускает за Драко, видит как тот падает на землю — не дышит за те секунды, пока настигает. Он лежит на животе с закрытыми глазами и гладит мягкий клевер вокруг. — Драко... Он отрывает голову от живого ковра, поворачивается набок, протягивая руку. — Иди ко мне, срочно! Гарри присаживается, и поганец тут же набрасывается на него, роняет на спину, запечатывая рот поцелуем. Сопит так сладко, его тело звенит; здесь, на просторе, Гарри ещё лучше чувствует его аромат — сердце сдаётся ему. И тело, и разум. — Послушай, быть может, — бубнит Гарри, когда Драко раздевает его. — Жить хочу, — звучит настойчиво-капризный ответ. — Без твоей жалости. — Он хватает за шею, больно впиваясь ногтями. — Ты хоть представляешь, сколько я об этом мечтал? — Он припадает к уху и загнанно шепчет: — Выебать тебя на просторе, и чтобы ты сам бежал за мной с этим желанием. Вторая рука нагло лежит на ширинке Гарри и трёт — что и сказать, отлично изучил его слабое место. Он отстраняется лишь на секунду, чтобы раздеться и стащить с Гарри штаны, и увлекается снова. Он целует и смотрит ехидно. Глаза сияют — в голубом свете неба они ещё ярче, удивительным образом без всякого льда. Руки хватают Гарри, ведут по корпусу вниз, спускаются, пока язык рисует и рисует влажные линии. Пока лицо Драко не оказывается так откровенно прямо у него между бёдер... — Боже, — стонет Гарри. Сегодня его выкрутят полностью, и он подчиняется, стремится навстречу. Такого у них ещё не было. Драко уже ласкал его ртом — до звёздочек — чмокая и бросая порой из рук вон непристойные комментарии, но сейчас... Он двигается длинно, со смаком, туго всасывая, чем приближает Гарри к краю чересчур быстро, однако выпускает член и вылизывает его всего между ног, тщательно, испытующе. Он везде без стыда, и Гарри раскрывается, прося больше связи, как и всегда. Больше Драко в себе. Невероятный на фоне неба. Волосы светятся. Кожа лица — само совершенство, поцелованное лучами заката. Веки драматично дрожат на глазах, когда он входит, упругий и гибкий, до упора, положив руку на шрам-полумесяц — внутри Гарри всё сладко сжимается — и сжимается, сворачивается всё сильнее и туже с каждым длинным толчком. Одно на двоих тело. Гарри хотел бы провести так целую жизнь. Он стонет как распутница, скоро сдаваясь, забрызгивая живот, впуская Драко ещё глубже, и тот ускоряется и резко выходит, чтобы добавить от себя — они стонут в унисон, смешивая своё семя. Потом лежат прямо так — Драко на Гарри — без очищения, до первой звёзды. — Не оживляй меня больше. Осипший голос внезапно отменяет весь рай. Гарри даже думает, что ему это послышалось. Он смотрит Драко в глаза. — Разве ты не счастлив? Есть вещи, которые нельзя обмануть. Например, наше сердце. — Я счастлив и очень, но я знаю себя. — Драко проводит пальцем по сердечному шраму. — В один прекрасный день я затоскую о том, что никому не хочу принадлежать, что не могу колдовать или просто так куда-то пойти. Я чёртов калека. Или игрушка. Что это нахер за жизнь? — Но я... Мы только начали, и я… Я люблю тебя. Драко закрывает глаза с выражением боли. Его короткие ногти легко скребут по груди. — Любовь, Поттер. Ты любишь то, как я люблю тебя. Собственнически и чересчур похотливо. Говорю же, я знаю себя. А сам ты... Чёрт, мы никогда уже не узнаем. Потому что выходит, что ты мертвее меня. Драко выдыхает прохладой на всё ещё влажной от пота груди, Гарри сжимает руку у него на плече, неспешно считает кончиками выступающие позвонки. — Всего лишь мышца. Сложная и жизненно важная, но она не… — бубнит он. Не личность? В этот миг сердце в груди, кажется, недовольно. — Да какая уже разница? Мне никто больше не нужен. Я совершил невозможное ради тебя и совершу ещё, если потребуется, и не раз... Драко слушает сердцебиение — его лицо уже выражает блаженство. — Хорошо, — выдыхает он, мягко шелестя розовыми губами по коже, — но ты всё же подумай. Гарри подумал уже очень давно, и даже самые проникновенные речи не заставят его отказаться от Драко. Он будет бороться! Они возвращаются в «склеп», и Гарри ласкает его снова, чтобы выветрить, выжечь своей страстью все горькие мысли. На этот раз всё происходит в наполненной паром купальне, в горячей ароматной воде. Драко изнывает от поцелуев, извивается в жадных, цепких руках, дразня непроизвольными касаниями, близостью тепла, и в конечном итоге седлает член Гарри, насаживаясь с широко распахнутым ртом и изогнувшись. Это происходит так неожиданно, что Гарри на миг парализует от наслаждения. Ему кажется, что он не в состоянии это выдержать и кончит, едва начав, но кайф поднимается всё выше, и выше, и выше. Соблазнительный, гибкий, мокрый и разгорячённый, Драко прыгает на члене Гарри, и каменный зал разражается эхом — оно шлепает, скачет и стонет, стонет, распадается на тягучее ммм, хриплый рык и короткий вскрик от укуса, когда Гарри не сдерживается на пике, кончая глубоко в горячее тело. Драко следует за ним чуть погодя, продолжая двигаться вверх и вниз, выгнувшись ещё больше на обзор жадной зелени глаз — доводит себя рукой, брызгает спермой небрежно и сладко. И Гарри снова забывает тревогу. Он создан, чтобы жить и гореть — в его, Гарри, руках. Точка.