starlight

      Ветер проникал в комнату сквозь приоткрытую седзи, через щель виднелось густое дымчатое небо. Рассвет уже полз к горизонту, но будущее утро обещало быть столь же мрачным, как и прошедшая ночь. Маленький садик во внутреннем дворике будто окаменел. Ни один лист не смел шелохнуться, вода в желобах застыла, и свет мерцал на ее застоявшейся глади. Тени заполонили все вокруг. Они сгущали краски, и те казались плотным маслом, распределенным по холсту. Все внешнее вдруг резко обрело четкость — границы, края, сколы.              Джисон чувствовал Туиточи так, как не ощущал никогда прежде.              Дыхание дома струилось по его коже. Деревянные своды таили мрак, сделавшийся холодным и неуютным. Джисон слышал шаги и колыхание огня в кухонном очаге, слышал щебет птиц и шелест крон в глубине бесконечного сада, слышал стрекот гальки и бурление волн где-то там, у самого берега, на утесе.              Это все ему лишь казалось, но тишина превращалась в звуки, а Джисон ей верил.              Он повернулся на другой бок и уперся взглядом в Минхо, который опять перетянул на себя одеяло. В его сне ощущалась безмятежность. Руки Минхо лежали на груди, накрыв одна другую. Он часто так спал. Голова была повернута к Джисону, растрепавшиеся волосы ползли по лицу неровной паутиной. Минхо слегка приоткрыл рот и тихонько сопел.              Наконец-то нормально уснул. Последние несколько дней были тяжелыми, они превратились в напряженное ожидание чего-то неизбежного и неизвестного. Минхо постоянно просыпался, ворочался, будил Джисона, сонно бормотал извинения и устраивался где-то под боком, успокаивался, а потом все начиналось заново. Джисон тоже не высыпался, поэтому сейчас не мог понять, что разбудило его так рано.              Предчувствие. Неясное.              Джисон смотрел на Минхо, на неровную кайму черных ресниц, на родинку-зернышко у кончика носа, на контур припухших губ, на размытые тени, текущие по лицу. Все стало таким родным.              Джисон смотрел на Минхо с каким-то новым чувством, которого не замечал в себе раньше. В нем больше не было едва заметной примеси тревоги или волнения. Джисон не мог отвести от него взгляда совсем не по той причине, по которой не мог сделать этого в день их первой встречи или тогда, когда Минхо предложил с ним уехать, когда Джисон впервые увидел Туиточи, когда Минхо показал ему море и утес. Джисон не давал этой причине определений и классификаций, просто знал, что она была, и от этого становилось спокойней.              Он не хотел тревожить Минхо, но тихонько пододвинулся к нему чуть ближе. Провел рукой по его руке и по лицу, убирая сбившуюся прядь. Тылом кисти прижался к щеке. Перевернул ладонь, мягко опустил. Минхо едва заметно нахмурился, расслабившись снова, но Джисон позволял себе пошевелиться.              Небо за окном стало чуть светлее, но по-прежнему в нем было что-то неуютное, промозглое.              Джисон прикрыл глаза. Надо было попытаться вновь уснуть.              Он старался думать о море. Сейчас оно, наверное, вязкое и громыхающее, буйное, с острыми кольями волн, заблудившихся в заливах. Непроницаемо-гуашное, а не то, полное света и акварельное, как на пейзажах, которые Джисон рисовал для госпожи Кацуры. Не то, которое рисовала Фумико.              Джисон ощущал прикосновение ее кисти ко всему, что здесь есть, было и будет. Фумико, развернув холсты, отпечатала каждую частичку Туиточи и оставила себя в каждом закутке.              В скрипе половиц — ее шаги, во мгле коридоров — ее тени, в шелесте листьев — ее голос, в тепле очагов — биение ее жизни, в свете фонарей — блики ее украшений, в шорохе седзи — шорох ее подолов.              Она везде.              Она в отражении мутных зеркал и в глади прудов, она в тишине сада и в бойкости дома, она в прямоте слов и в извилистости тропинок. Все вокруг есть она. Все осталось верным ее тонким бледным рукам, ее выверенным речам, ее кроткой улыбке.              Она мертва. Умерла уже давно, и все еще оставалась хозяйкой в том месте, которое никогда ей не принадлежало. Она все еще оставляла за собой последнее слово. При жизни она нависала над Минхо дамокловым мечом, но после смерти ничего не изменилось.              Джисон хотел думать о море, но думал о ней. Хотел думать о вишне, созревшей в саду, хотел думать о вечерних разговорах с госпожой Сато, хотел думать о письмах, которые он получал от своих новых знакомых, хотел думать о юрких карпах и поросших мхом мостах, о звоне капель после дождя и о зеркальном спокойствии пруда, которое он любил разбивать, бросая камни и считая отскоки. Но думал о Фумико. Ему казалось, что он умыкнул нечто у нее из-под носа, получил то, что хотела получить она, и теперь Фумико пыталась отобрать это. Или вернуть.              Чушь.              Несусветица.              Джисон убеждал себя в этом, а потом вновь представлял седзи с замененной ячейкой, слишком броской. И мысли возвращались к ней. Джисон не понимал, почему. Госпожа Того, единственное одушевленное напоминание о Фумико, ушла. И все же.              Почему Фумико не могла оставить их в покое? Почему позволяла себе все разрушать? Как она могла, оказавшись по ту сторону от жизни, вмешиваться в дела живых?              Только потому, что Джисон ей позволял. Потому что все вокруг позволяли ей это.              Джисон почувствовал прикосновение к своему лицу и открыл глаза. Комната посветлела. Минхо, сидящий рядом, склонился над ним.              — Не хочу тебя будить, но, кажется, что-то происходит, — он слабо улыбнулся и поцеловал Джисона в лоб. — Приехал Чан. И вместе с ним двое из кэйсацу.              Джисон подорвался, выпрямился. Он не понимал, отчего Минхо так спокоен.              — Одевайся и иди ко мне в кабинет, — Минхо встал. — А я пока узнаю, зачем они приехали.              — За тобой?              — Неясно, — Минхо поджал губы. Снова улыбка. — Скорее всего.              Он вышел, прикрывая седзи.              Все предчувствие. Сегодня Минхо надел кимоно. Джисон взглянул на ико. Там всегда висело одно для него, но Джисон надевал его лишь единожды — чтобы примерить. Сегодня почему-то ужасно захотелось, но он не собирался нарушать заведенный порядок. Если это сделать, то день окончательно станет не таким, как все, а Джисон собирался притворяться, что это не так, чтобы отвадить неудачу и не споткнуться на непроторенном пути.              Одевшись, он вышел в коридоры. Здесь оказалось теплее, чем в комнате. Надо будет закрыть седзи.              Джисон торопливыми шагами достиг западного крыла и вошел в кабинет Минхо. Поклонился всем присутствующим.              Нежный желтоватый свет немного успокоил его, но Джисон понимал, что все в этом дне не так.              Минхо мягко, едва ощутимо улыбался, но Джисон видел, как он был бледен. Чан рядом хмурился, поджимая губы. Двое детективов, как верно их оценил Джисон, стояли совсем рядом со входом, а после расступились, чтобы позволить Джисону встать рядом с Минхо.              Один из них — тот, что постарше, с седой бородкой — был одет в строгое кимоно грязно-коричневого цвета. Он казался весьма добродушным, несмотря на тяжелые густые брови и грубые тонкие губы. Второй детектив, молодой, гладко выбритый, в европейской тройке, смотрел на Джисона с запрятанным презрением.              — Это господин Каору, друг господина Оямы, — представил его Чан.              — Боюсь, нам известно, какого рода вы друг, — усмехнулся пожилой полицейский. — Моя фамилия Ямамото, а это — Иноэ. Вы можете остаться.              — Господа пришли сообщить о том, что нашли тело Фумико, — пояснил Минхо. — Я уверен, что здесь большая ошибка. Я видел тело моей жены. Видел его много месяцев назад, — он уставился на Ямамото. — Я похоронил ее, а теперь вы говорите мне, что я отдал почести не той. Говорите, что я прощался не с ней.              — Это так, — кивнул Иноэ. — Мы беседовали с одной из старых подруг госпожи Оямы. В детстве госпожа Ояма повредила палец на ноге, но тогда этому не придали значения. Останки подтвердили наличие неверно срощенного перелома. Помимо этого, на теле были украшения госпожи Оямы. Подруга указала и на это. Также были обнаружены повреждения, которые подтверждают насильственный характер смерти. Ребра были задеты и повреждены, вероятно, широким лезвием. Это говорит о том, что госпожа Ояма, весьма вероятно, умерла не из-за столкновения с бурей, а из-за столкновения с человеком. А вы опознали тело незнакомой женщины, как тело вашей жены, и это вызывает некоторые несостыковки. К тому же, по словам подруги, отношения между вами были весьма натянутыми. А у нас есть основания верить словам этого свидетеля. Надеюсь, вы понимаете.              — Прекрасно понимаю, — спокойно проговорил Минхо. — Вы женатый человек, господин Иноэ?              — К сожалению, нет.              — А вы, господин Ямамото?              — Уже как тридцать лет.              — Тогда вы тоже должны меня понять. Я был разбит и раздавлен. И я признаю, что мог ошибиться и признать чужое тело за тело моей жены. Честно говоря, мне тогда не хотелось в него всматриваться. Я хотел, чтобы Фумико наконец упокоилась и отпустила страдания, и, вполне возможно, это желание заставило меня сделать поспешные выводы. Я рад, что эта ошибка вскрылась, и если то, что вы говорите, — правда, я хотел бы наказать негодяя.              — Мы верим вам, — звучно проговорил Ямамото, позже исправляясь. — Я верю вам. Я знал вашего отца. Я видел вас еще совсем крохой. Должно быть, вы этого не помните. И все же, ваш отец помогал городу, и я благодарен ему. Поэтому можете рассчитывать на мою помощь, — он проигнорировал недовольство Иноэ. — Но вам придется поехать с нами.              — Что? — Джисон бросил взгляд на Чана, перевел его на Ямамото. — Вы его арестовываете?               — Я бы не…              — На каких основаниях вы хотите его забрать?              — Тору, все хорошо, — Минхо назвал его чужим именем. Джисон не любил этого. — Так надо. Это большое недоразумение, которое разрешится в пользу истины.              Джисон не мог на него смотреть, поэтому он смотрел на Чана. Разве Чан не мог ничего сделать? Он на столь многое был способен, но остановить пару глупцов из кэйсацу не мог?              — Это надолго? — спросил Джисон.              — Мы пока не знаем, — ответил Иноэ. — Быть может, до суда.              — До суда? — Джисон впился в него взглядом.              — Открыто дело, — Иноэ смотрел на него как на идиота. — Само собой, все завершится судом. И приговором.              — Не пугайте господина Каору попусту, — отмахнулся Ямамото. — Господин Ояма, нам пора.              Минхо, пока никто не мог заметить, мимолетом коснулся ладони Джисона и тут же сделал шаг вперед, отступая от него.              Перед глазами помутнело. Джисон понял, что дышать стало труднее.              Что, если Минхо, защищая этого треклятого Нобу, решит взять вину на себя?              За убийство могли казнить, но не кого-то с происхождением Минхо. Его, быть может, вообще отпустили бы под домашний арест. И все же это стало бы концом. Потому что недоброжелатели у людей с высоким статусом статус имеют тот же. Это их шанс. Они могли разрушить жизнь Минхо. Разрушить то, что он только начал. Это дело с Фумико стало бы отправной точкой всеобщего хаоса. Минхо играл с большими деньгами — там, где водятся влиятельные властные люди, и эти люди проигрывали ему. Они могли зацепиться, могли, воспользовавшись возможностью, поднять все архивы против Минхо, и тогда на него нацелились бы не обычные кэйсацу, а токко.              Минхо было что скрывать. В первую очередь — Джисона.              Мир превратился в ватную неправдоподобность.              — Господин Сато, — донесся до Джисона голос Минхо, и ему ужасно хотелось рвануть за ним, но Джисон не мог пошевелиться. В нем клокотало отчаянье. Он знал, что если сейчас сорвется, то сделает нечто непоправимое. — Присмотрите за моим другом. Кажется, ему нехорошо.              Седзи захлопнулись.              Джисон опустился на пол. Кто-то сел рядом с ним.              Дышать.              Дышать становилось труднее. Джисон хватал воздух, но он не проникал в легкие. Грудь сжимало изнутри и снаружи, амплитуда ее движения не позволяла легким расправиться и впустить в себя поток.              — Джисон, все хорошо, — Чан гладил его по спине. — Что с тобой? Как тебе помочь? Я вытащу его, Джисон. Пока не знаю, как именно, но это же я, Джисон. Я что-нибудь придумаю.              Чан обещал, а Джисон с поразительным для самого себя упорством ему не верил.              Когда тревожная паника уступила место относительному спокойствию, Джисон постарался взглянуть на вещи здраво.              Сейчас было не то время, когда стоило паниковать. Паника уничтожила бы шансы на разумные решения, а именно в них Джисон и нуждался.              — Ты как? — спросил у него Чан.              — Волнуюсь за Минхо, — Джисон поднялся с пола. — Они ведь не будут придавать это огласке?              — Если ты про дело, то оно, скорее всего, получит широкий резонанс. Если ты про то, что Минхо попал под подозрения… Трудно сказать. Думаю, пока они не убедятся в своей теории, они не станут ничего болтать. Все-таки статус. Я больше переживаю, как бы Минхо ни сказал чего-то лишнего.              — Он на эмоциях может, — кивнул Джисон. — Знаешь, что он сказал мне, незнакомцу, чтобы понравиться и заручиться доверием? Свое настоящее имя.              Чан усмехнулся, а после тяжело выдохнул.              — Я попрошу, чтобы тебе приготовили чаю. Где Того?              — Минхо тебе не сказал? Она была той служанкой, которая спаслась из пожара, устроенного Фумико. Мы решили, что ей лучше уйти.              — Тогда предположу, — чуть погодя заговорил Чан, — что это она их тайный свидетель. Кто еще мог знать, что было с Фумико в детстве?              — Не стоило ее прогонять, да? — Джисон уставился в стык седзи.              — Вероятно. Может, теперь она пытается мстить.              — Это я сказал Минхо ее прогнать, — Джисон уронил голову на грудь.              — И Минхо тебя послушал, — Чан пожал плечами. — Я останусь здесь на какое-то время. Не хочу оставлять тебя одного.              — Это глупости, — Джисон отмахнулся, выходя в коридор.              — Не глупости, Джисон, — Чан поспешил вслед за ним.              — Лучше займись тем, как вызволить Минхо, — Джисон огрызнулся. — А скрасить мое одиночество может твоя жена.              — Джисон, что ты…              — Ты прав. Мне нужна компания. И я буду благодарен, если ты привезешь сюда госпожу Сато.              — Хорошо, — пробормотал Чан. — Но она будет, как и всегда, собираться несколько часов.              — Я подожду. Мне нужна она, ты не понимаешь, — почти взвыл Джисон. — У нас от вас с Минхо секретики, так дай их обсудить.              — Ладно. Ладно, как скажешь, — растерянно согласился Чан. — А что ты пока…              — Чай. Буду пить чай, — Джисон выловил одну из служек в коридоре. — Подайте чай в беседку на озере.              Служка, кивнув, скрылась в коридорах. Джисон довел Чана до автомобиля.              Погода так и не расхмурилась.              — А, и еще, попроси у нее, чтобы она захватила тот томик со стихами, про который она говорила, где у автора имя на «О», — Джисон ударил по капоту, подгоняя Чана отъехать.              Автомобиль Минхо был припаркован рядом. Ну, само собой, те люди увезли Минхо на своей машине. Возможно, сейчас Джисону это только на руку.              Он дождался, пока автомобиль Чана не скроется за поворотом, и вернулся в дом. Судорожно начал бродить по коридорам, не зная, куда себя деть.              Собственная идея казалась ему недостойной и безумной, но он не смог бы себя простить, если бы не попытался.              Джисон вышел во двор и дошел до беседки, где уже была накрыта церемония. В деревянной плошке теснились мандзю. Джисон налил себе чай в маленькую фарфоровую чашечку, залпом выпивая его. Осмотрелся. Сад был мрачен, тих и безлюден.              Ароматы цветов будто ползли вдоль земли, вновь прибитые запахом надвигающейся грозы. Джисон взял миску с мандзю и пересек небольшой мостик, под которым вились хвосты алых карпов. Все вокруг показалось Джисону застывшим, ненастоящим, и лишь он — живой и суетливый — оставался реален.              В его действительности оставалось только смятение.              Джисон углубился в сад. Старые кроны скрипели над ним, как скрепы прежней морали, как несмазанные петли сундуков, хранящих тайны прошлого. Джисон, казалось, приоткрыл недавно один такой, и все былое высыпалось наружу. Теперь же, когда Джисону удалось все собрать, оно снова норовило выползти из сундука, некогда бывшего клеткой. И Джисон сам ее распахнул, сам навлек беду.              Лозы пряли темно-зеленые полотна и прятали под ними тропы. Мох укутывал валуны своей мягкотью. Серость проклевывалась изнутри. Пыль дорог, прибитая влагой, почти обратилась в грязь. Глубь сада казалась темной, полной теней и древесных отзвуков. Ветви стенали, трещали, и яблоки продолжали падать в мох.              Джисон вышел из-под кромки крон, преодолел очередную тропинку, свернул вправо и вышел к краю скал, к самому морю.              Внизу оно громыхало, и бурные валы нахлестывали один поверх другого, заставляя пену взмывать вверх, взлетая над горизонтом. Где-то вдали маячили очертания большого корабля. Джисон всмотрелся в него, и ему почудилось, что это мираж. Нет. Судно действительно огибало берег, уйдя почти к краю земли и обходя опасные течения.              Трава, неопрятная, непохожая на травы сада, колосилась и струилась осокой. Она почти доставала Джисону по грудь, и лишь тонкая струйка тропы, собственные воспоминания и очертания обрыва не давали ему сбиться с пути. Вдали замаячил утес, впивающийся в воздух над морем, и совсем рядом Джисон заметил спуск.              Стая чаек, кружащая над берегом, что-то заверещала.              Порыв ветра ударил в грудь. Джисон прижал мандзю ближе, чуть прикрывая их рукой, и зацепился взглядом за лестницу. Влажные ступени, покрытые то ли росой, то ли морскими брызгами, блекло блестели.              Джисон сделал первый шаг вниз.              Ему удавалось держаться лишь одной рукой. Он скользил ею по неровной стене откоса. Второй — держал плошку.              Ступень за ступенью, стараясь не потерять равновесия, Джисон спускался все ниже.              Он знал, что времени у него не так много. Пока Чан доедет до своего дома, пока заставит жену отвлечься от дел, пока она соберется, пока вспомнит, что за поэт такой, о котором говорил Джисон. Пока до нее дойдет, что нет никакого поэта. И Чан вернется с ней обратно в Туиточи, чтобы найти Джисона там, где его уже нет. В лучшем случае, они пересекутся по дороге, и Чан не обратит на него внимания.              Поскользнувшись на ступени, Джисон почти сорвался вниз, но вовремя подался назад. Один несчастный мандзю вывалился из плошки и покатился вниз. Чайка, кружившая в небе, рванула вниз и перехватила его клювом. Вновь исчезла где-то наверху, спрятавшись в травах утеса, чтобы расправиться с добычей.              Джисон старался больше не отвлекаться на свои мысли. Он твердо ставил ногу на ступени, изредка поглядывая на берег.              Оставалось спуститься лишь пару метров, когда обе ноги соскользнули, и Джисон, упав на задницу, покатился вниз, одной рукой по-прежнему прижимая мандзю к груди, а второй, сдирая ногти, бесполезно цепляясь за скалу.              Он упал на гальку и, кряхтя и ноя, кое-как поднялся.              Хорошо, что не свернул здесь шею. Впрочем, было бы весьма символично.              Джисон осмотрел берег. Лодчонки Нобу нигде не было.              Плохо.              Он вошел под мглу скалистого скоса, крадучись подобрался к домику и вошел внутрь.              Все рисунки исчезли. Осколки лампы, как и прежде, оказались сгребены в сторону. Домик пустовал, но Джисон был уверен в том, что скоро сюда вернется жизнь. Когда Минхо узнал про Нобу, то велел его поймать, отправив пару слуг выкарауливать его возле утеса. Однажды это почти удалось. Нобу возвращался в свой дом, но, едва завидев чужаков, тут же сбежал, заставляя всех кусать локти.              Нобу пугался, но возвращался вновь и вновь.              Видимо, он действительно не представлял себе жизни в ином месте.              Джисон сел на его лежанку, уперевшись спиной в стену. Оставалось только ждать.              Всматриваясь в темноту, Джисон вскипал от нетерпения и от навязчивых мыслей. Он взял один мандзю — черт, осталось только три — и надкусил его. Понял, что еще ничего не ел, а время, должно быть, перевалило за полдень.              Бобовая паста — сладковатая, с немного неприятной структурой — растекалась во рту и липла к небу. Джисон принялся возить языком по небу, пытаясь ее сковырнуть. Он поставил миску на колени, стараясь не бросать на нее взгляд.              Сколько он тут уже? Полчаса? Десять минут? Час?              Джисон слушал, как волны лепечут галькой. Как накатывают на берег и с грозным шумом отступают обратно. Накат — волна. Откат — волна.              И першение.              И стучащее валунами дно.              Кто-то дотронулся до плеча Джисона, и Джисон распахнул глаза. Кажется, он уснул.              Перед ним, склонив голову к плечу, стоял Нобу. Растрепанный. С влажными волосами, кончики которых побелели от осевшей морской соли.              — Что ты здесь делаешь?              — То же, что и раньше, — Джисон пожал плечами. — Я принес тебе мандзю.              — Так это был ты?              — Я. Мне показалось, что они тебе понравятся.              — Ты был прав, — он закивал. — Нобу нравится.              — Я оставлял тебе записки, чтобы ты не чувствовал себя одиноко, но, наверное, ты их не прочел.              — Не прочел, — он вновь кивнул. — Нобу не умеет читать. И Нобу не одиноко, но ему приятно, что ты ему что-то писал.              — Хочешь, я тебе все время буду мандзю приносить?              — Нобу хочет, — он протянул руки, желая забрать миску, но Джисон вложил в его ладони лишь один пирожок.              — У меня есть просьба.              — Какая?              — Я хочу, чтобы ты мне помог. И чтобы ты помог Акайо. Он больше не отправит тебя в горы, он обещал мне.              — Чем же Нобу может помочь? — невнятно пробормотал он, пережевывая мандзю, который разом запихал в рот.              — Ты должен рассказать правду.              — Про что?              — Про то, что случилось с Фумико, с госпожой. Акайо очень хотел тебе помочь. Он и сейчас хочет. Он защищал тебя так долго, а теперь сам влип из-за этого в неприятности. Ты хочешь, чтобы Акайо было плохо?              — Не хочу. Акайо мой друг.              — Друзья должны помогать друг другу. Я тоже друг Акайо, и поэтому я прошу тебя о помощи. Расскажи, что ты сделал с Фумико, прошу тебя. Но я ведь и твой друг. И Акайо твой друг. Мы будем тебя защищать. И я буду приносить тебе мандзю, — Джисон протянул ему второй пирожок.              — Если Нобу все расскажет, Нобу накажут?              — Я не буду тебе врать. Да, Нобу. Ты сделал плохой поступок, а за плохие вещи всегда наказывают. Но мы с Акайо расскажем всем, какой ты на самом деле хороший, и наказание не будет серьезным. Ты ведь хороший, да, Нобу? — спросил Джисон, глядя, как Нобу с охотой кивает, буравя взглядом последний мандзю. — Хорошие люди говорят правду. Но еще хорошие люди говорят спасибо. Ты хочешь отблагодарить Акайо за то, что он тебя защищал?              — Нобу хочет, — он наконец-то начал смотреть Джисону в глаза.              — Тогда скажи, что Акайо рядом с тобой в тот день не было. Акайо ведь уже наказан, так что все будет справедливо. Ну так что, ты хочешь оставаться хорошим человеком?              — А наказание… Больно не будет?              — Не будет. Я обещаю, — Джисон встал с лежанки. Подошел к двери и протянул Нобу последний мандзю. — Ну что, идем?              Нобу закивал.              Джисон взял его за руку и повел за собой.              Его ладонь была липкой, влажной и грязной. Джисон улыбался, стараясь отогнать ощущение мерзости от этого прикосновения. Ему было пакостно и тошно — от Нобу, от себя.              Нобу крепко сжимал его ладонь, и так Джисон был уверен, что он не сбежит и никуда не рванет.              Они долго поднимались по отвесной лестнице. Нобу шел впереди, и Джисон несколько раз ловил его, не давая сорваться вниз. Там, чуть поодаль от каменной береговой каймы, в волнах качалась лодчонка Нобу, и волны, ударяясь о нее борта, гроздьями капель проливались на маленькую палубу.              Когда они поднялись наверх, Нобу вдруг замер, глядя на море.              — Красиво, да?              — Очень, — Нобу кивнул, и Джисон потащил его прочь.              Они вернулись тем же путем, и Джисон несколько замешкался, прежде чем Нобу поднялся на крыльцо. Его ноги в протоптанных сапогах оставляли грязные разводы.              От Нобу пахло рыбой, водорослями и гнилостью, как в тех бухтах, окружавших родной город Джисона.              Он выловил пару служек, удивленно уставившихся на Нобу.              — Помойте его в вашей бане, — попросил он. — Только аккуратно. Не обидьте. Нобу, ты же не против?              — Будет теплая вода?              — Такая, какую ты захочешь.              — Нобу хочет теплую.              Джисон кивнул, отдавая последние указания.              Вкус бобовой пасты неприятно томился во рту.              Пока ждал Нобу, Джисон съел свой некогда завтрак. Выпил много воды. Губы стали сухими от морского ветра и соли. Джисон переоделся в одно из кимоно Минхо. Хотел взять его костюм — именно Минхо. Рука почему-то дрогнула.              Когда Нобу выпустили из бани, Джисон велел привести его к себе в комнату. Попросил деревянную шпильку и еще мандзю.              Нобу, отпаренный и рассеянный, рассеялся на полу в его комнате. Он оказался по-странному красивым, даже немного изящным. Диким, но приласканным.              Джисон одел его в свое кимоно, придвинул к нему плошку с мандзю и принялся расчесывать волосы. Нечто отвратительное гложило и расцарапывало глотку. Джисон не понимал, зачем делал это, но считал себя должным.              Он гребнем проходился по его чернявым вороным прядям, которые вырвали два зубца. Но Джисон придерживал волосы рукой, не давая им натянуться, поэтому Нобу даже не заметил. Нобу продолжал жевать пирожки и иногда рассказывал что-нибудь про себя. Джисон поддакивал ему, задавал вопросы, понимая, что совсем не хочет слышать на них ответы.              Джисон собрал его волосы, накрутил на шпильку, закрепил.              Подполз к Нобу спереди, держась от него на расстоянии, и заглянул в глаза. Нобу испуганно спрятал взгляд и прижал плошку с мандзю к себе.              — Да не отберу я, — рассмеялся Джисон, поднимаясь с коленей. — Ну что, поехали? — он протянул руку Нобу и помог ему встать.              Слуги проводили их странными взглядами, но Джисон не считал нужным отыскивать оправдания своим действиям даже для себя.              Он усадил Нобу на переднее сидение, сам сел за руль.              — Ты когда-нибудь ездил в автомобилях? — спросил Джисон Нобу, и тот отрицательно покачал головой. — Это будет очень быстро, почти как на корабле.              Нобу согласно хмыкнул, и Джисон завел мотор.              Поначалу Нобу сидел тихо, вжавшись спиной в кресло и боясь пошевелиться, но затем ожил и начал вертеть головой, смотря из стороны в сторону.              К удивлению Джисона, они выехали из Туиточи раньше, чем он полагал. Чан им не встретился, и уже ближе к семи замаячили крыши города. Нобу, не произнося ни слова, завороженно наблюдал, как улицы проносятся мимо, и даже забыл про пирожки.              Джисон проехал центр и направился к западу. Он остановил автомобиль среди улочек, приказывая Нобу вылезать.              Подталкивая его в спину, Джисон прошел пару поворотов. Они вышли к оживленной улице и прошли сквозь тяжелые ворота к старому зданию, прячущему в себе местный центр Нихон-но-кэйсацу.              Здание внутри казалось похожим на грубо вытесанный храм. Высокие потолки, напоминавшие витиеватый шатер, и подпирающие их столбы из цельных стволов. Двери на мощных литых петлях, высокие, без лишних изяществ. Десятки дверей и коридоров вели одно в другое, словно лабиринт. Люди сновали из стороны в сторону, и Джисон никогда еще не видел так много суетливых японцев.              Нобу боязливо жался к Джисону.              Джисон больше не мог думать о Нобу.              Где-то здесь, в одной из комнат, скорее всего сидел Минхо. Его допрашивали, мучали расспросами и неизвестно, что ему предстояло. Джисон так скучал. Джисон хотел увидеть его и хотел извиниться, что не попрощался. Хотел сказать, что с ним все хорошо, и услышать то же — но только искреннее — в ответ.              Оживление путало. Джисон, теряясь и не зная, куда идти, взглянул на испуганного Нобу.              Лишь бы его не спугнуть.              Лишь бы он не отказался от своего обещания.              Джисон заметил мужчину с повязкой кэйсацу на рукаве и бросился к нему, утягивая Нобу за собой.              — Извините, вы не знаете, где я могу найти господина Ямамото и господина Иноэ?              — А вы по поводу? — сухо спросил мужчина, всем видом показывая, что спешит.              — Я привел свидетеля по одному текущему делу, — тихо произнес Джисон.              — Свидетеля… — удивленно пробормотал мужчина и оглядел Джисона и Нобу.              — Прошу вас, это срочно, — Джисон забегал взглядом, сменяя фокус с одного его глаза на другой.              — Попробуйте найти их там, если повезет, — он кивнул головой, указывая на коридор, и тут же ушел.              — Ты не туда нас привел? — спросил Нобу.              — Все туда, — торопливо заверил Джисон и бросился в коридорный омут. Здесь было не людно. Скорее, наоборот.              Джисон бегло читал таблички над дверьми, улавливая и распознавая фамилии. Чем дальше они шли, тем, казалось, становилось меньше света из подвесных керосиновых ламп.              Почти в конце коридора Джисон зацепился взглядом за спасительное «Ямамото» и, коротко постучавшись, вошел внутрь.              Там, в небольшой, пыльной и заваленной бумагами комнате, сидел Иноэ. Ямамото же не было.              Джисон поклонился. Иноэ встал и поклонился тоже, очевидно, ожидания поклона еще и от Нобу. Но он его не дождался, нахмурился.              — Прошу, не обижайтесь на него, — попросил Джисон. — Это Нобу. Сын рыбака, который ловил рыбу для Туиточи. Но рыбак умер, и Нобу остался жить у подножия наших скал. Он лишь кажется взрослым, но на самом деле ребенок.              — Зачем вы пришли, Каору? — Иноэ предложил присесть, но Джисон отказался, усаживая напротив Иноэ Нобу. Сам же продолжил стоять.              — Я пришел, чтобы вызволить друга. Но, что самое главное, пришел помочь раскрыть правду.              — Ну, говорите тогда, — недовольно проговорил Иноэ.              — Говорить будет Нобу, — Нобу вдруг подал голос. Поднял на Иноэ взгляд. — Я хороший человек. Хорошие люди говорят правду. И Акайо мой друг, — Нобу развернулся, бросая взгляд на Джисона, — а друзьям помогают.              Иноэ удивленно уставился на Нобу, затем на Джисона.              — Он ребенок, — повторил Джисон, — запертый в теле взрослого. И наделенный его силой.              — Вы должны выйти, — сказал Иноэ. — Потому что в таком случае я не могу быть уверенным, что вы не подсказываете ему «правильные» слова.              — Хорошо, — Джисон кивнул. — Только не пугайте его.              Он вышел за дверь и тут же припал спиной к стене. Его взгляд уперся в стену перед ним. Она была совсем не такой, какими Джисон привык видеть здешние стены. Крупные грубые брусья, лишенные всякого изящества. В их стыках струилась теплая мгла. Коридоры казались душными, воздух в них был деревянно-пряным и сухим.              Лампа над головой дрожала керосиновым светом.              Джисон упирался ладонями в теплые брусья, цепляясь ногтями за выступы и царапая. Одну из рук он свез еще тогда, на скале, и теперь она отдавала болезненной пульсацией, но это помогало отвлечься от того, что происходило сейчас за стеной.              Джисон увидел черную фигуру, появившуюся в конце коридора, и за силуэтом признал Ямамото.              Они молча поклонились друг другу.              Ямамото вошел внутрь.              Джисон не мог больше ждать. Нутро ныло от предчувствия зыбкой неизвестности. Все казалось каким-то безумно сложным и неразрешимым.              Снова хотелось есть.              Интересно, Минхо вообще покормили?              Наверное, да. Все-таки он очень важный человек. Все рациональное внутри Джисона твердило, что Минхо в порядке, но разумности в нем с каждой минутой оставалось все меньше, и Джисон топил себя невнятными, неуютными предположениями. Ему казалось, что Минхо сидит сейчас в комнате без окон, и никто не зажег для него свет.              Дверь скрипнула.              Иноэ вышел и кивнул Джисону, поджав губы. Ушел куда-то туда, откуда минутами или часами ранее появился Ямамото. Джисон застыл посреди коридора, стал всматриваться в полумрак и увидел знакомую фигуру, знакомую походку, и все в этом силуэте откликалось в Джисоне всполохами радости.              Хотелось побежать, обнять его, подхватить на руки, прижать к груди, но Джисон понимал, что нельзя. Не сейчас. Не здесь.              Он стоял, глупо улыбаясь и ожидая, пока Минхо к нему подойдет, потому что это непременно должно было случиться.              Минхо оказался совсем близко, он протянул к Джисону руки, осматриваясь по сторонам, и сжал его ладони в своих.              — Мне сказали, что это все была ошибка, — тихо проговорил Минхо. — Я могу идти. Все обвинения будут сняты.              Джисон ничего не ответил, только сжал его ладони сильнее, а затем отпустил. Оглядевшись, Минхо коротко поцеловал его в губы.              Джисону хотелось смеяться.              Он ощущал себя бесконечно абсолютно счастливым. В этом странном месте, в этом чужом городе, в чужой стране, рядом с человеком, который так долго и так много от него утаивал — Джисона настигло громоздкое, обволакивающее, безграничное счастье. И Джисон едва сдерживал его, пока оно норовило прорваться истеричным смехом.              — Что ты здесь делаешь? — спросил Минхо.              — Я привел Нобу.              — Что? Ты что? — Минхо уставился на него округлившимися от ужаса глазами и оттащил в сторону.              — Он сам попросил. Я спустился вниз, чтобы встретиться с ним и отнести мандзю с бобовой пастой. Мне почему-то было так одиноко, и я подумал, что ему тоже, и… Прости, я знаю, что ты всем запрещаешь туда ходить, но я не мог ничего с собой поделать. Я долго ждал его в том домике, а потом он пришел. Нобу спросил меня, почему я грущу, и я рассказал про тебя. Тогда Нобу сказал, что ты его друг. А друзья помогают друг другу. Сказал, что Нобу хороший человек, а хорошие люди поступают правильно. И вот мы здесь. Не бойся, он не расскажет про тебя.              — Как ты можешь знать? — Минхо вдохнул сквозь зубы.              — Он обещал. Пока мы ехали сюда, я объяснил ему, что можно и нужно говорить. И я тоже кое-что ему пообещал.              — И что же? — нервно спросил Минхо.              — Что я буду приносить ему мандзю.       ____________________              Они вышли из здания кэйсацу, стараясь не подступать друг к другу слишком близко.              Джисон чувствовал, что Минхо злился. Что он боялся, что он скучал по Джисону. И поэтому Джисон знал, что Минхо его простит.              Люди, проходящие мимо, казались ему нечеткими абрисами, и счастье подступало желанием закричать, заобнимать, зацеловать Минхо. Джисон давился им, Джисон пытался его обуздать.              Возле ворот, оперевшись спиной на один из столбов, курил Чан. Он, сгорбившись, затягивался и выпускал дым, слегка вытягивая губы. Едва заметив их, Чан впился в Минхо коротким взглядом облегчения и в Джисона — долгим и полным злости.              — Ты! — Чан налетел на него. — Мелкий засранец, я тебя прибью, — он схватил Джисона за воротник кимоно.              — Руки убери, — Минхо оттолкнул его, оттаскивая от Джисона. — Я просил тебя присмотреть за ним, и что в итоге?              — Зачем ты вообще выбрал себе того, за кем нужно присматривать? — зашипел Чан. — Я перестану на тебя злиться, но мне нужно еще некоторое время, — выдохнул он, обращаясь к Джисону. — Я приехал к своей госпоже Сато, она несколько часов собиралась, потому целый час искала для тебя томик поэта на «О» и…              — Зачем? — удивленно заморгал Минхо. — Джисон не любит стихи.              — О, моя госпожа Сато тоже это вспомнила и тут же предположила, что Джисон просто хотел отделаться от меня, но было уже слишком поздно. В итоге я вернулся в Туиточи, стал расспрашивать слуг, но они не знали, куда ты делся. Сказали, что ты вел себя странно, а потом увез куда-то рыбацкого сынка. Я пытался понять, куда ты мог деться. На выезде из Туиточи встретил Того, но она тоже ничего не знала. Тогда я подумал, что, должно быть, ты поехал сюда. Сдавать Нобу. Я прав?              — Чан, ты встретил кого? — Минхо блекло уставился на него.              — Того. Того… Ее ведь больше не должно быть в Туиточи… Не знаю, я так злился из-за всего этого, что даже не задумался, черт. А что, если…              — Скорее всего, она решила забрать рисунки Фумико из домика Нобу, — предположил Джисон.              — Они все еще там?              — Сегодня их не было, — Джисон поджал губы. — Она шла из Туиточи или туда? Если туда, то не сходится.              — Не знаю. Она просто сидела на огромном чемодане. Видимо, отдыхала. Я не спросил.              — Думаю, она правда их забрала, — пробормотал Минхо. — Она всегда очень любила рисунки Фумико, но я не придавал этому значения.              — Теперь ты свободен? — спросил Чан.              — Теперь да. Надо будет решить вопрос с Нобу.              — Это гораздо проще, чем решать вопросы с тобой. Не волнуйся. Я немного вмешаюсь и добьюсь для него лишь тюрьмы. Или дома призрения, — Чан бросил сигарету и придавил ее носком ботинка. — Ну ладно, пойду тогда творить добрые дела, — он махнул им, разворачиваясь на пятке, и направился в сторону здания кэйсацу.              Джисон проводил его растерянным взглядом. Чан и правда перестал на него злиться.              — Тебе очень идет, — тихо проговорил Минхо.              — Что?              — Кимоно. Тебе идет, — он улыбнулся. — Пойдем. Где ты припарковался?              Джисон с горечью смотрел на те улицы, по которым вел Нобу на осуждение. Моральной дилеммой, уже не способной к иному разрешению, для Минхо была Фумико. Для Джисона ею станет Нобу. Он был в этом уверен.              Минхо забрался на водительское. Джисон сел рядом.              Они выехали из города под последние лучи заката. Он осел чем-то мягким и персиковым на скатах старых крыш.              Джисон откинулся на спинку. Он смотрел на Минхо. На то, как лучи немного слепили его, и на некоторых поворотах он начинал жмуриться и часто моргать. Как он бросал взгляды на Джисона и улыбался.              Поля проносились мимо, и грузные тени потерялись среди рисовых колосьев. Где-то там, через много миль, их ждал старый угрюмый лес с витиеватыми изгибами ветвей и стволов.              Небо совсем потемнело. Превратилось в угольные осколки, в разводы сажи. Облака серым пеплом тянулись над ними, и небо казалось действительно бесконечным. Круглым и похожим на колпачок стеклянного шара. А под ним — все кружилось, вертелось и вспархивало.              — Я так счастлив, — прошептал Джисон.              — Счастлив? — удивленно спросил Минхо.              — А ты? Ты разве нет?              — Не знаю. Я не думал об этом. Знаешь, я много тревожился и надо мной постоянно нависала какая-то тень, но, наверное, я был счастлив и до этого.              — А сейчас?              — А сейчас все еще, но немного иначе, — Минхо усмехнулся. Помолчав, продолжил. — Иногда я думаю о том, чтобы уехать из Туиточи. Я тебе не говорил, но, знаешь, уже довольно давно я купил большой участок земли. Почти в самом центре. Но не думаю, что для нас с тобой подходит город.              — Наверное, нет.              — И еще я думал о горах. Я очень люблю горы. Со стороны матери у меня есть дядя. Он уже старый, а единственный сын давно погиб, подавляя восстание, — осторожно проговорил Минхо. — У него есть дом. Почти такой же большой, как Туиточи, но он в горах. Там все — горы. Очень красиво. Дядя оставит этот дом мне. Иногда я хочу уехать, очень сильно… — Минхо как-то тревожно сжал руль. — Иногда мне становится здесь невыносимо, и я много раз думал о том, чтобы начать с тобой жить не в Туиточи, а где-нибудь в другом месте. Чтобы все точно с чистого листа. Но ты так любишь море. И Туиточи роднее.              — Роднее, — сонно согласился Джисон. — Но, если ты когда-нибудь захочешь переехать, я возражать не стану. Горы я тоже люблю. Думаю, я бы нарисовал парочку пиков, — он тихонько засмеялся, глядя на Минхо. — Дом там, где ты. Так ведь?              Минхо смущенно растер шею рукой.              Джисон, любуясь им, прикрыл глаза.              Стрекот цикад доносился ото всюду и заглушал шелест шин. Теплый вечерний воздух казался мягким и ненавязчиво пах полевыми цветами. Минхо был совсем рядом, и от этого становилось спокойней.              Джисону снилось, что он вернулся в Туиточи.              Снились скаты черных крыш со старой, покрывшейся мхом черепицей. Снились бесконечные коридоры, в которых Джисон блуждал по ночам, и комнаты, в которых Джисон прятался от рассвета. Ему снилось, как дождь стучит по деревянному крыльцу, как ветви кренятся от сильного ветра, как тучи клубятся над бескрайними садами и над змеистыми тропами, ведущими к кромке берега, к длинному золотистому пляжу — к самому морю.              Снились сады, украшенные каменными резными скульптурами, и беседки с покатыми сводами. Снились леса, в которых люди, теряясь, не находились вновь. Снился внутренний дворик, принадлежавший только Джисону. Снились кусты цветущего шиповника, маленький фонтан в центре, узкая тропинка, россыпь опавших листьев.              Снилось, как Минхо будил его по утрам, щекотно целуя в лоб, нос и щеки. Как целовал его в шею и смешно утыкался в нее носом, как ластился и будто смущался этой ласки. Снилось, как Минхо кутал его в объятьях, как читал вечером книги — вслух, смешно отыгрывая интонации персонажей, как водил Джисона гулять вдоль скал, как слушал вместе с ним море и целовал в макушку, как сопел у Джисона на груди, как смущался, когда Джисон целовал его кисти и запястья, как засыпал в тени озеленившихся ветвей.              Джисону снилось, как его будила тишина. Как во тьме коридоров мелькал абрис и манил Джисона за собой, как Джисон следовал за ним по лабиринтам мглы и проникал в комнату с синим потолком. Снилось, как абрис окутывал его тьмой и как превращался в тонкий злорадный смех, как окручивал шею внезапно возникшего Минхо своими длинными костлявыми пальцами и называл его своим.              Джисон проснулся, распахивая глаза.              Он вздрогнул, резко подорвавшись, и Минхо обеспокоенно взглянул на него.              — Приснилось что-то дурное?              — Нет. Не знаю, — пробормотал Джисон. — Уже забылось.              Небо было совсем черным из-за сомкнувшихся над ними ветвей. Древний лес прятал звезды и лунный свет, а фары скользили по дороге желтоватыми отблесками. Где-то вспархивали птицы, заставляя листву метаться. Ветви трещали, и стволы безмолвными гигантами провозглашали вечность природы, главенствующую над вечностью человека.              Вдалеке повиделся свет, и автомобиль выскочил из лесной тьмы на поле, освещенное луной и звездным небом.              Джисон увидел алое свечение, затмевающее ночную мглу. Свечение переливалось, оказываясь вдруг то оранжевым, как тигровые лилии в палисаднике Туиточи, то насыщенно-темным, будто цветущий гибискус.              Рассвет виднелся где-то там, за горизонтом и еще за одним пролеском, но едва ли его можно было рассмотреть.              — Не рановато для восхода? — спросил Джисон, глядя на Минхо. — Или мы так долго едем?              — Мы ехали без остановок, — беспечно проговорил Минхо. Он слегка улыбался. — Там не восток, Джисон. Там север.       — Что? — Джисон с ужасом пытался отыскать в себе другие догадки. Те, что перечили бы нынешним.              — Джисон, это не восход, — Минхо мягко взглянул на него. — Это Туиточи.