Ведун. (Тигриные тропы)

***

В единственной комнате хижины ведуна царила глубокая тишина, словно сама природа затаила дыхание, готовясь к предстоящей разлуке этих двоих. Горящие свечи на столе медленно тлели, их мягкий свет ласково освещал скромное пространство, отражаясь на древесных стенах и создавая тёплую, почти магическую атмосферу. Тени качались и мерцали, будто танцуя в предчувствии скорого прощания. Ведун сидел на своём старом, потрёпанном стуле и аккуратно обрабатывал рану на ноге. Его лицо было омрачено глубокой задумчивостью, в глазах — тень страдания и внутренней борьбы. Каждое его движение было медленным и осторожным, словно он пытался максимально сохранить спокойствие, сдерживая внутреннее отчаяние. Чонгук, сидевший напротив, тоже старался игнорировать похожее чувство, что сжимало его сердце, будто холодными руками. Он не хотел уходить. Теперь не хотел, когда в его душе, казавшейся раньше очерствевшей, пробудилось столь сильное и нежное чувство, как любовь. Но он прекрасно понимал, что Тэхён прав, и что жить так, как живёт тот, не сможет. Он знал, что рано или поздно всё закончится, и сердце его сжималось ещё больнее от предчувствия разлуки. В этот момент, когда каждое мгновение наполнялось невесомой тоскливостью, слова становились излишними, словно их не хватало, чтобы выразить всю глубину чувств. В комнате царила тишина, наполненная только тихим тиканьем старых часов на стене, которые словно напоминали о скором расставании и неумолимости времени. Их монотонное тикание сливалось с молчанием, создавая атмосферу, в которой прощание было неизбежно. — Я помогу, — произнёс Гук, опустившись перед Кимом на колени и забирая у того бинт, смоченный антисептическим отваром, аккуратно прижимая его к ране. Его голос звучал мягко, с оттенком искренней заботы и решимости, глаза излучали тепло и нежность, несмотря на всю серьёзность ситуации. Впервые в жизни он чувствовал к кому-то так много противоречивых и непонятных ранее эмоций. Это немного пугало. Любить — это слово в его лексиконе априори было под запретом. Но этот странный парень, живущий отшельником в лесу, перевернул весь его мир с ног на голову. Он — серьёзный, состоявшийся бизнесмен ведёт себя при нём, как пубертатный подросток, пытаясь понравиться. И вот только стал получать взаимность, как жизнь очередной раз даёт под дых. — Не нужно, я могу сам, — впервые Тэхён не знал, что сказать. Его голос слегка дрожал, чувствуя, как внутри ещё больше загорается острое ощущение боли и беспомощности. Можно было вновь как-то едко пошутить, но он не станет, слишком горько внутри от осознания, что сам во всём виноват. Внутренне корит себя за то, что влюбился, зная, что это неправильно, что рано или поздно Чонгук вернётся в свой мир. Он позволил этим чувствам взять верх над разумом, словно дурак, потерявший контроль. — Сам, сам, ты всегда всё сам. Я ведь не совсем косорукий, как думают эти несносные духи, — бурчал Чонгук, продолжая обработку раны. Его голос звучит чуть с нотками иронии и нежности, пытаясь скрыть внутреннюю тревогу. Он слышит болезненное шипение и, подняв взгляд, видит в глазах ведуна застывшие слёзы, отражающие и его собственные чувства тоже. Тэхён на это лишь улыбнулся, немного проморгавшись. Ему действительно больно, но не от действий Чонгука, а от съедающей обиды на самого себя. Как можно было быть таким неосмотрительным, чтобы влюбиться в подобного человека? Это безумие. Они слишком разные, и Чон никогда не предаст свои жизненные принципы ради него, а значит, и быть вместе они не смогут, как бы ни хотелось, и это аксиома, но от этого знания совсем не легче. Вернуть его в свой мир, даже если сейчас в нём живёт весьма своевольный дух, - единственно верное решение. Так правильно и так нужно. — Всё нормально, продолжай. У тебя всё отлично получается, — он нежно прикоснулся к чужой щеке, решив ещё немного насладиться присутствием того, по кому уже так отчаянно тоскует сердце. Через какое-то время Гук закончил бинтовать ногу, напоследок оставив на травмированной щиколотке невесомый поцелуй. — Ну вот. Скоро будет как новая. Сможешь снова бегать за своими косулями. — Спасибо, канарейка, — грустно вздохнул Тэхён, глядя в такие же грустные глаза напротив. Его сердце наполнялось благодарностью и нежностью, несмотря на ощущение безысходности. — Обязательно буду. — Эй, хватит меня так называть, рыжик, — закатил глаза тот. — Я орёл, дух бури, может, я даже посильнее тебя буду. Главное, научиться управлять этой сущностью внутри себя, и тогда посмотрим, как ты сможешь таскать меня за шкирку, как щенка… Тэхён не дал ему договорить, не выдержав накопившихся эмоций, он впечатал в чужие губы страстный, почти отчаянный поцелуй, словно пытаясь запомнить этот момент навсегда. Это была их последняя ночь, их последний шанс так близко, так остро чувствовать друг друга. Одиночество и тоска по несостоявшимся отношениям. Лес, хижина, губы, руки, глаза — всё было наполнено этим единым, невыразимым ощущением, что эти сокровенные моменты навсегда останутся только для них двоих. И пусть небеса и иже с ними сейчас отвернутся, позволяя бушующей любовной агонии разгореться в полную силу. Чонгук перехватил инициативу, впиваясь в горячие губы с такой же страстью, руки беспорядочно бродили по телам, освобождая от мешающей одежды, словно боясь потерять хоть мгновение этого чувства. В тишине ночи их взгляды пересеклись, и в этом молчании почувствовалась вся глубина их чувств. Казалось, время остановилось, оставляя только мягкое тепло их присутствия. Они приближались друг к другу, как две волны, стремящиеся слиться в едином движении. В их соединении нежность, доверие и искра, которая загорается в каждом, внезапно брошенном взгляде. Их дыхание становилось всё глубже, их прикосновения всё нежнее. Они то отрывались друг от друга, чтобы вздохнуть, то снова сливались в безумных поцелуях, не разделённые словами и сожалениями. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь их стонами и шёпотом, полными страсти. Волны чувств накрывали их, унося в мир без прошлого, без будущего, только настоящее. Пламя желания всё сильнее разгоралось, подобно огню, который не знает границ и правил. Каждое прикосновение, каждое дыхание, словно невидимые нити, связывающие их судьбы в едином танце страсти. Они не просто занимались сексом — они любили, вкладывали в каждое движение, в каждое прикосновение, в каждый будоражащий сознание поцелуй искренность и чувства, которых раньше не знали. Это было что-то новое, особенное и они это чувствовали. На этот раз Тэхён позволил Чонгуку вести, давая напоследок побыть себе немного слабым в его руках. И то, что вытворяли губы и пальцы внутри него, казались ведуну безумно правильным, словно погружение в сладкий сон, из которого не хотелось просыпаться. Губы пересыхали, но тут же увлажнялись с очередным поцелуем, а тело покрылось испариной, жаждая большего. Тело выгибалось навстречу ласкам, готовое сломаться, как тонкий хворост. Ещё немного, и, кажется, он взлетит и превратится в такую же птицу, что живёт в Чонгуке. Затем дыхание само по себе застыло, когда в него проник немаленький член, а размеренные толчки, постепенно превращающиеся в какой-то безумный ритм, выбивали оставшийся воздух в лёгких. И это было прекрасно. На грани срывающегося с губ крика «не останавливайся» и внутреннего шепота «не уходи». Толчок, ещё толчок, и вот он, пик, заставивший мозг растечься по черепной коробке, на секунды выбивая тревожные и мучающие мысли. Громкий двойной стон, и обессиленные тела сплелись в единый клубок, состоящий из сбитого дыхания и взмокших тел. В этот момент время остановилось, и мир утонул в их объятиях, где только их чувства и эмоции были важными, а остальное плыло вокруг, как загадочный туман. И как бы обоим ни хотелось, чтобы это слияние длилось вечно, всё имеет свой конец. Это неизбежно, как рассвет после ночи. — Поехали со мной, рыжик. К чёрту этот лес. Ты должен быть рядом со мной, — тихо прошептал Чонгук, медленно покрывая чужие плечи поцелуями. — Я достаточно богат, и обещаю, что ты ни в чём не будешь нуждаться. Хочешь отпаивать немощных своими эликсирами? Пожалуйста. Я построю тебе для этого целую клинику. Соскучишься по лесу и этим идиотским духам? Я отвезу тебя в любой момент. Хотя лично я по ним и дня бы не скучал. Поехали со мной. Пожалуйста. Тэхён повернулся, взглянув в его умоляющие глаза, наполненные искренней тоской и надеждой. — Ты не понимаешь, да? — тихо произнёс он. — Я не могу. Тут мой дом, моя жизнь, моё предназначение. Когда-то я дал слово прежнему хранителю, что буду заботиться о тех, кому нужна помощь в этом лесу. Я дал клятву небесным духам стать достойным хранителем, и я её не нарушу. Чонгук нахмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и отчаяния. — Ну почему? Джин ради любви бросил небеса. Разве ты… Тэхён приложил палец к его губам, прерывая, не дав закончить фразу, что он мог бы также. Его взгляд был полон стойкости и решимости. — Нет, канарейка, — вздохнув, сказал Тэхён. — Даже ради любви я этого не сделаю. Лес не может остаться без духа леса. Он погибнет без меня. Мой дух связан с ним навечно. — Так отдай его кому-нибудь, — прошептал Чонгук, ощущая, как внутри всё крошится от чувства безысходности и безмолвных слёз. — Ты же можешь найти кого-то другого, чтобы он стал этим хранителем. — Дух можно передать только умирая, — спокойно ответил тот, видя, в теперь уже любимых глазах, отчаяние. — Ты же и сам знаешь эту легенду. И даже если бы это было возможно, я не хочу возвращаться к людям. Мне там больше нет места. Я люблю свою хижину, хоть она кажется тебе убогой. И это тоже одна из причин, почему мы не можем быть вместе. Ты привязан к комфорту, ценишь его слишком сильно, а я — к ответственности, состраданию, участию. Тебе всё равно на других, а мне — нет. Так что, как бы мы ни хотели, у нас ничего не выйдет. Мы слишком разные, Чонгук. — Но это какая-то дичь! — негодовал бизнесмен, чувствуя, как внутри всё крошится. — Ты же сам говорил, что не всегда был ведуном. Что должно было произойти, чтобы ты выбрал такую жизнь? Я не понимаю. — Ему было страшно, что всё вот так закончится, толком и не начавшись. Ведь это не честно: дать себя полюбить, заранее зная, что совместного будущего нет. Лучше бы он бросил его тогда в лесу. Сейчас не было бы так больно и горько. Тэхён вздохнул, его голос стал мягким, полным печали и решимости. — Ты действительно хочешь знать, почему я выбрал такую жизнь? — спросил он. — Тогда слушай. Он уселся в подушки, отвернувшись, чтобы не отвлекаться на чужой взгляд. — Когда-то я был обычным беззаботным ребёнком, с такими же потребностями, как и у всех вокруг. Всё изменилось, когда мне исполнилось тринадцать лет, и я потерял своих родителей. Они погибли в страшной автокатастрофе. Меня сразу же забрали в детский дом, потому что некому было заботиться обо мне. Меня били. С первого дня в том месте. Били воспитатели, старшие ребята, даже девчонки, считая меня немощным плаксой. А я просто скучал по родным. Тогда это было сильнее меня. Я не мог смириться с тем, что останусь там навсегда. И однажды, под покровом ночи, я сбежал. Он вздохнул, его голос стал чуть тише, полным воспоминаний и боли. — Приют находился на опушке леса, и тогда, в тринадцать, меня совсем не пугало, что придётся идти через него ночью. Ведь если меня поймают, то станет только хуже. И естественно, я заблудился. Не помню, сколько так бродил, питаясь ягодами, о которых хоть что-то знал. Может, это было неделю, может больше. Я даже думал, что лучше бы я погиб вместе с мамой и папой. И когда я уже окончательно отчаялся, силы и вера в лучшее покинули меня, передо мной возникла фигура старого знахаря, который спас меня. Он приютил меня и стал моим наставником. Позже я узнал, что он дух леса, способный превращаться в тигра. Как я тогда испугался! — его глаза засияли от воспоминаний. — Господин Муни, так звали прежнего ведуна, сутки вылавливал меня по лесу. И постепенно я привык. Перестал плакать и бояться. Он помолчал, его лицо было полным благодарности и печали. — С годами он обучил меня своему ремеслу, заменив отца. Я узнал тайны леса и стал его помощником. Мне было хорошо с ним. Я полюбил лес. Мне нравилось помогать. Знать, что ты смог облегчить чей-то недуг, очень приятно, знаешь ли. Это вдохновляет. Но всё изменилось зимой, когда мне стукнуло шестнадцать. Он вздохнул, его голос стал глубже, наполняясь отчаянием и виной. — Однажды знахарь принял обличье тигра, чтобы спасти лес от браконьеров. Один из них оказался охотником, которого господин Муни когда-то вылечил от раны, нанесённой медведем. Тот не знал, кто перед ним, и выстрелил. Пуля достигла цели, но прежде тигр загрыз убийцу. Странно, да? Вылечить, чтобы потом убить и убить того, кто спас тебе жизнь. Он замолчал, его лицо отражало тяжёлое чувство вины и скорби. — Ночью Муни вернулся в образе человека, истекающего кровью. Я не смог ему помочь, хоть и обладал знаниями. До сих пор корю себя за это. Тогда я понял — жизнь очень хрупка и ценна, независимо от того, человек ты или зверь. Ведун погиб, защищая чужую жизнь, и считал — это правильно. Даже на смертном одре он ни на секунду не пожалел, что спас тех оленят ценой собственной жизни. Так теперь считаю и я, — он смахнул слезу, накатившуюся от воспоминаний, и продолжил: — Перед смертью знахарь передал мне свои записи, свою силу и взял с меня слово продолжить его дело, стать достойным духом леса. Безжалостным к врагам и сердобольным к нуждающимся. Я пообещал. Первые мои перевоплощения были ужасными. Я был совершенно один и не знал, как утихомирить внутри себя это существо. Иногда находил себя через несколько дней, покрытого кровью и шерстью убитого мной зверя. Это было ужасно. А затем я познакомился с духом воды, когда полез в ручей весь в крови. Он так визжал, что я испортил его водоём, что я чуть не оглох. Он же познакомил меня с остальными духами. С тех пор они — моя семья, как бы странно это ни звучало. Они научили меня управлять внутренним духом, быть тем, кем я являюсь сейчас. И теперь мне это нравится. Я — часть этого мира. Неотъемлемая часть. А ты… Ты за короткий срок стал для меня тем, кого бы я не хотел потерять, как остальных. Как родителей, как Муни. Хочу, чтобы ты жил так же, как жил раньше, и я не опасался бы за твою жизнь. Хочу, чтобы ты наконец это понял, — замолчал он, давая Чонгуку время переварить эти откровения. Через минуту тот вздохнул, притянул его к себе, уткнувшись носом в его макушку, и тихо сказал: — Я понял, рыжик. Давно понял. Просто я наглый самовлюблённый болван. Прости меня. Теперь, после всего, что со мной случилось, не понимаю, как жить дальше. Не знаю, как жить без тебя. Это будет нелегко. — Ты справишься, канарейка. И я справлюсь, — ответил он, хотя внутри сомневался. — А теперь нам пора. Уже светает. За окном медленно расцветали алые лепестки рассвета, обещая новый день. *** Тигр уверенно идёт по заснеженному зимнему лесу, провожая своего человека. Они молчат. Зачем слова, когда через несколько часов они перестанут иметь хоть какое-то значение. В конце пути им предстоит расстаться навсегда, и ощущается в этом моменте грусть и прощание, словно последняя прогулка перед разлукой. К вечеру они наконец выходят на опушку, где вдалеке виднеется небольшое поселение. Всё это время Чонгук ехал на спине у своего рыжика, чтобы было быстрее. Изначально он яростно отказывался. Ну, не немощный же в самом деле, но предложение ведуна — тащить его за шкирку — быстро переубедило. Для Чонгука всё это было слишком странным и непривычным, собственно, как и всё происходящее до этого. Правда, по дороге он чуть задремал, согретый горячим телом под собой, чуть не свалившись в сугроб, но, слава небесным духам, длинный хвост духа удержал его на месте. Как вообще теперь отвыкнуть от всех этих странностей. Хотя, видимо, отвыкать не придётся, ведь он и сам теперь странный. — Ну что, канарейка, прощай, — с грустью выдохнул Тэхён, перевоплотившись, и протянул ему руку. — Слушайся небесного, и всё будет хорошо. Последний взгляд, последнее прикосновение, последний миг. Они оба знают, что скоро всё это останется лишь в прошлом. Чонгук смотрел в ответ, не дольше секунды, а затем, сжав предложенную руку, резко потянул Тэхёна на себя, впечатывая в губы ведуна последний отчаянный голодный поцелуй. — Прощай, рыжик. Спасибо тебе за всё, — бизнесмен чувствовал, как сердце разрывается на части при мысли о неизбежной разлуке, но всё равно. Разорвав поцелуй, ещё долго держал своего возлюбленного в объятиях, не желая отпускать. Тэхён первым оттолкнул его и, мгновенно перевоплотившись в хранителя, скрылся в заснеженном лесу не желая продлевать этот мучительный момент прощания. Слишком больно, слишком тяжело. Чонгук ещё несколько минут смотрел, как мелькает между деревьями рыжая шкура, а потом, просто уставившись в бескрайний заснеженный опустевший лес, в душе оплакивал их маленькую историю, которая закончилась так безжалостно и окончательно. — Пойдём, милый, — улыбаясь, позвал Сокджин. — Время обуздать твою канарейку. — Ещё раз назовёшь меня так, и я не посмотрю, что ты бессмертен, — тут же ответил тот, оскалившись. — Так меня может называть только один человек, и это не ты! НЕ ТЫ!