The Death itself

Иногда, в самые радостные моменты его жизни — его жизни в Скайриме, по крайней мере — из глубин разума, отряхиваясь от пыли и выползая на свет, выскальзывала мысль. Не привычный хаос его головы, который планировал всё и ничего одновременно, а воплощённая конкретика, знающая куда вонзать свои холодные зубы, чтобы он перестал смеяться и чтобы улыбка сползла с его лица. Маленькая мысль, совершенно крошечная в своём издыхании, потому что ему всегда казалось, что он её победил. Одолел. Выгнал из своей головы куда-то в Обливион. Забыл о ней, как о ставшем бесполезном пульсе — какая смерть может тронуть существо бессмертное настолько, что лишь уничтожение его души становится частичным гарантом его гибели? К его сожалению, она оставалась жива, пока был жив он. Живучий паразит, заливающий ядом его разум при своём появлении. Мысль всегда была рядом. На периферии, где-то на грани его сознания, подтачивая его рассудок множеством острых зубок и уверяя в том, что в этот раз он не выкрутится. Простая мысль с хищными нотками в невидимом голосе, выискивающем уязвимости в прочной броне его бессмертия. Он мёртв, но жив. Смерть для него стала чем-то далёким и никчёмным, безобидным даже. Его тяжело убить, вполне вероятно, что невозможно, потому что он принял все возможные меры, чтобы этого не произошло. Декапитация, пронзание сердца и сжигание тела могли — могут — уничтожить это тело, но он не идиот, чтобы не иметь запасное. Да, не такое удобное, привычное и красивое, но всё ещё работоспособное тело. На крайний случай он прикопал ещё одно на родине, не рассчитывая его использовать когда-либо. И, казалось бы, вот она, победа над смертью! Рей не может умереть от болезней, от ран или от старости, утраченные конечности он может прирастить магией обратно, и даже если тело уничтожат, его душа переселится в другое. Это было бы победой, если бы не одно «но». Маленькое, жалобное, но с присутствующей логикой. Себя от смерти он огородил, сломав все законы Аркея и его волю управлять смертными, но что насчёт других? Время обходило его стороной, но не обходило других. День за днём, год за годом, и как бы он не защищал их от клинка и магии, яда и болезни, возраст он победить не мог. Разве что своим эгоизмом, вопреки чужим желаниям и воле, наплевав на то, что им может быть нравится вариант умереть в старости. Это звучало абсурдно — это было абсурдно! — но оно было таковым. И это пугало. Сама мысль о том, что сейчас он в окружении родных и близких, а после он будет посещать кладбища, чтобы их навестить, доводила до дрожи, и лишь бытие мертвецом мешало ему давиться воздухом, слышать оглушающих грохот собственного пульса в ушах и чувствовать, как зрение плывёт, превращаясь в туннель без входа и выхода. Эта маленькая мысль всегда была страхом. Приползающим из темноты ужасом, когда он вспоминал о смертности. О том, что все умирают. Люди, меры, зверорасы — рано или поздно, но все умрут. Не важно, через сорок лет или через четыре сотни. Страх того, что он мог умереть. В любую секунду, в любой момент, вопреки своему желанию или по чужой воле. Он мог дожить до старости, лицезрев трагичное издыхание в постели в возрасте более трёх сотен, в окружении внуков и правнуков, а может получив отравление в ранние двести от обидевшейся особы, посчитавшей себя выше естественного порядка вещей. Или, что было бы наверняка, его гибель в сто двадцать от идиотов, посчитавших его талант в магии недостаточным, чтобы жить. Тысячи вариантов, по сотням на день: поворот не туда, стычка в неподходящий момент, неправильные люди в поздний час, смена маршрута или несчастный случай. Что произойдёт завтра? Умрёт ли он сегодня? Поимеет ли его гибель смысл, если на него упадёт стена чьего-то старого дома или бедняк с заточкой решит, что одних угроз недостаточно для получения денег на новую дозу наркотиков? Красочная резня и алые пятна его внутренностей от встречи с диким зверем или тихий, бледный уход от отказа каких-либо органов — его воображение было здесь как нельзя кстати. Глупый страх, опрометчивый, такой же, как и сотни других. Кто-то боится пауков, кто-то в ужасе от трупов, темноты, магии, зеркал, высоты, но у всех них один корень, выдрать который не представляется возможным. Можно избегать пауков, не видеть трупы, занавесить зеркала, но неизвестность останется неизвестностью, а смерть к ней ведущая, такая же древняя, как сама жизнь, останется. Свою собственную смертность побороть вопреки возможно, пусть это и стоит многого, но ещё никто действительно не одолел смерть, как таковую. Мечта безумцев, к которой Рей даже не стремился — уничтожение одной стороны монеты так или иначе повлияет на вторую, и ничего хорошего из этого не выйдет. Он мог попробовать, но это бы имело непомерную цену, которую он не был готов платить. Ему казалось, что страх после его обращения был побеждён. Когда он захоронил тела в укромных местах, он только укрепился в этой вере. Только страх никуда не делся. Он затаился, замолчал и зарылся как можно глубже в его разуме, выжидая нужный момент, потому что Рей — это Рей. Будь он одиночкой по жизни, неспособным вести социальную жизнь и заводить друзей, ему было бы проще, но он не такой. Он любит людей, тянется к общению и совершенно не способен удержать собственное сердце от опасного и возможно глупого поступка в виде любви. Он выпал из потока времени, но всё ещё идёт подле него, цепляясь за живых. Это было ошибкой, только он сразу этого не понял, пока мысль в какой-то момент не вернулась. Страх вернулся. Грызущие ощущения беспомощности, безвластия и неизбежности, одолеть которые он был неспособен. Он окружён живыми, дышащими существами, которые не часто живут больше века. Даже не будь он бессмертным, поддерживая молодость с помощью циркуляции маны по телу, он бы наблюдал, как они его... покидают. Не бросают, это было бы слишком резким, к тому же вряд ли бы это было их выбором, но покидают. Как люди, чьи дела не требуют отлагательств. Смерть, в конце концов, не выбирают, к ней приходят. Рано или поздно. Все. Хотят они этого или нет. Эта мысль, цепляющаяся за Мирака, резала особенно глубоко. Четыре тысячи лет жизни — это много. Но в мире людском, вне Обливиона, время вновь начало свой отсчёт для Первого Драконорождённого. Удивительно ещё, что оно не решило вернуть прошедшие года все разом, чтобы на руках у Рея осталась только пыль и пепел крошечных воспоминаний. Бессмертие имело плюсы, но вот любовь имела огромный минус — помнить человека дольше, чем он жил. И это пугало, ужасало до мелкой дрожи в пальцах и сбитой фантомной имитации пульса, грохочущего в ушах. Рей был бессмертным чудовищем, лишённым смертной мелочи, о которой никто не задумывается, пока не приходит пора: совместная старость. В окружении друзей или детей, а может и тех, и других, старение рука об руку и смерть в одной постели. Рея это мелочь... напрягала. Статистически была неверной — люди стареют быстрее, болеют из-за крови и того, что она в себе несёт, и умирают раньше. Эльфийская сотня лет — это юность, человеческая — вся жизнь. И Мирак, как бы сильно не хотелось отрицать, подчинялся этим правилам. Подчинялся смертности, даже не осознавая этого. Хотя, если бы он захотел, то победил бы и её. Но согласился бы он принять проклятие, чтобы..? Нет, это было бы нечестно. Этим страх и питался. Все они умрут. Всё умрёт. Он, рано или поздно, склонится перед неизбежным. Даже когда мир провернёт колесо и перейдёт к следующей вехе, когда королевства падут, а новые империи встанут на их место, когда поколения сменят друг друга, и пройдут тысячи лет — он останется. Один. Отягощённый памятью и склонивший голову, потому что он не сможет иначе. Он любит жизнь, пытаясь держаться от неё в стороне, тянется к людям, зная чем это закончится, только перебороть себя не может. Смерть достанет его, несмотря на условное бессмертие и все его трюки, распиханные по рукавам и карманам. Для этих трюков нужна воля, которой может к тому моменту уже не быть. Захочет ли он? Будучи одиноким, с разбитым сердцем и без цели в жизни? Хороший вопрос. Плохой, на самом деле. Очевидный в своём ответе, и от этого противно больше всего. Он мог решить эту проблему, используя свои силы и эгоизм, но это порождало другой вопрос. Что лучше: жить вечно в одиночестве, зная, что любимые тобой люди ушли в мире и покое, или жить вечно в окружении тех, кто ненавидит тебя за твоё решение вопреки их желанию? Ненависти к себе Рей никогда не желал, не может представить, каково бы это было. Как бы больно ни было, как бы сильно ему не хотелось, но это непозволительно. И они бы не согласились. Становление вампиром меняет людей. Они становятся более жестокими, более кровожадными и часто поддаются вечному голоду. То, что Рей держит себя в руках, не значит, что у них получится. Наблюдать за тем, как добрые люди превращаются в кровососущих садистов, это... болезненно. Да и делать вампирское гнездо, чтобы... что? Не думать о том, что смерть всё ещё существует? Больше похоже на попытку захлопнуть деревянную дверь перед драконом — правило «я в домике, меня не видно, снаружи нет ничего страшного» не сработает. Чудовище, оставшееся за дверью, рано или поздно зайдёт. Рею оставалось только терпеть подступающую панику, сжимать язык зубами и держать маску расслабленности. Отводить глаза и старательно думать о чём-то другом. Не о том, что человек может задохнуться во сне, упасть с лестницы и свернуть себе шею, подавиться куском хлеба, напиться слишком большого количества воды, неправильно сесть, быть укушенным какой-нибудь ядовитой мелочью, подскользнуться и разбить себе голову... Сотни вариантов неудачи, без учёта чужого вмешательства. Нет, он таком думать нельзя. Нужно думать о хорошем! О том, что у него хорошие друзья, прекрасный муж, замечательное хозяйство и умные слуги, и все они умрут. Мысль разжимает зубы тогда, когда ей хочется, наедается его душевными страданиями и натыкается на гневный рык, идущий изнутри, когда тревожное «как я могу их спасти?» перерастает в жуткое «как я могу отменить смерть?» и начинает рисовать варианты. Для верующих в покой после смерти они покажутся святотатством и окажутся богомерзкими, но для него это спасение. Души умерших можно вернуть тела, заклинания для сохранения которых у Рея есть. Он может узнать, где они находятся и посетить их во плоти, если сможет найти или создать порталы. В конце концов, он может уничтожить смерть. Не полностью, но частично, для ограниченного круга людей. Это будет долгим и кропотливым, но у него будет время. Но пока он не будет этого делать. Подождёт. Совсем немного, просто чтобы провести время с теми, кто рядом. В следующий раз он об этом опять начнёт думать в момент своего маленького счастья, когда под смех и улыбки она снова вылезет наружу. И будет прогнана. Снова.