Двенадцать сессий Одри.

«Иногда ты берешь и залипаешь в прошлое, Иногда прошлое берет и залипает в тебя», - верно сказано. Если бы «Кровосток» выступал на французском - Одри наверняка бы понравилось. Дрожащими руками она то и дело обновляла страницу: но раз за разом фотокарточки все всплывали - это не обманка сознания, не галлюцинация и даже не сон… Вот она - такая худая: ребра торчат почти болезненно - изогнулась прямиком сидя на стуле, растрепанные волосы едва касаются груди: не настолько длинные, чтобы прикрыть соски. А на другое фото даже не смотрит: по-детски жмурится и никак не может заставить себя взглянуть, что на этом фото у нее меж широко расставленных ног. Пизда. Во всех смыслах. На протяжении последних нескольких месяцев плакала она только по одной причине: Синнер. Теперь же - наконец-то! - слезы катились из глаз по причине совершенно иной. Хотя, иной ли? Сколько судеб и карьер уничтожили подобные снимки? Политики и телезвезды, певцы, актеры. Да и доктора медицины: лицензию отберут вряд ли, но уж точно она лишится возможности самостоятельно выбирать клиентов. Но это сейчас отчего-то казалось неважным. Ей стыдно: какой глупой она была, что вообще их сделала, отправила когда-то бывшему. Хотела доказать себе: она не такая ханжа, как Рут, она проработала все свои связанные с религиозным прошлым травмы, она не стыдится себя естественную и настоящую! Глупая, глупая, Одри. Ничего она не проработала: только теперь, к тридцати годам, становится ясно: возиться с этим придется всю сознательную жизнь, и - дай бог - беспокоить ее эти вопросы перестанут хотя бы отчасти, когда их сменят более насущные: ревматизма и больных коленей. Сейчас у них все только наладилось с Малеком… Они поговорили и любят друг друга: она давно ему сказала, что никого рядом с собой видеть не может, и сегодня Малек пообещал эксклюзивности: она - только с ним, он - только с ней. Еще немного, и будут прям как конвенциональные парень с девушкой. Хотя нет, не будут. После такого перформанса он нáверно ее бросит. На телефон одно за другим сыпались сообщения: никто из однокурсников не удосужился прийти на похороны Рут, но каждый счел своим долгом скинуть скриншот главной страницы ВУЗовского сайта с дурацкой припиской вроде «это ты?» Она. Это она. Чуть позже подъехали и звонки: наблюдать за этим - уже невозможно, все, что оставалось Одри - выключить телефон и забуриться лицом в подушку. Ничего, знаем, плавали: после того, как она огрела Кладиса пресс-папье, происходило подобное. Уголок губ дернулся в сторону улыбки: вспомнила, как тряслись ее руки, когда она впервые приняла звонок от профессора Синнера… Боялась, что журналисты прознали ее новый номер, что опять начнутся издевки и вечные доебы с просьбой о скандальном интервью. Но это был Малек. Малек, с которым она завтра договорилась пойти в парк на прогулку с крошкой-Руфью. Ничего ведь не предвещало беды: почему, почему, почему жизнь вечно преподносит удар за ударом? Не будь дурацкой секты, блядского отца, Одри бы и в голову не пришло что-то самой себе доказывать: никогда бы не скинула первому встречному-поперечному таки́е снимки. Она даже его фамилии не помнит, только имя: Питер, кажется. Учился на курс старше… Писал диплом по аффектам. Или, наоборот, расширенному сознанию? Они и встречались не так уж и долго: пару месяцев от силы, разбежались из-за какой-то ерунды: по обоюдному согласию. И какого хуя этот Питер решил подобным образом ее помянуть? Чего добивался? Или добивается до сих пор? Сайт быстро упал: то ли так много людей захотело поглазеть на оголенную Одри, то ли админ сам уронил - из-за снимков. По крайней мере, этот позор теперь окончен: хотя бы первая его часть. Разумеется, все успели наскринить - в этом Одри не сомневалась, и фотки будут долго еще лететь ей на все электронные адреса, телефоны и номера. Зачем, зачем это Питеру? Она перерыла все записные книжки, старые переписки, искала везде: переписки удалены - Одри всегда так делала по расставании, адрес она и не знала - оба жили в общежитии, да и номера не осталось: в телефонной книжке искать бессмысленно - она сменила уже кучу аппаратов, а тот, что был записан в старом блокноте, отзывался холодным женским голосом: «номер не существует или набран неправильно». За всеми этими «развлечениями», она и не заметила, как кончилась ночь: жалко петухов у них в саду нет, Одри бы хоть как-то ориентировалась во времени. А еще они бы напоминали о ее предательстве. Предательстве, которого не было: в чем она виновата? Но почему-то чувствовала себя Одри грязной и опущенной шлюхой-изменщицей. Может, отец был прав, и она дрянная девчонка? Низменная, грешная. Одри психиатр: она в свое время зазубривала все фазы психосексуального развития, прекрасно знала: для детей нормально мастурбировать в возрасте около шести лет: супер-эго еще не сформировано толком, они просто не понимают, что делают. В том и дело, что знала: но сказанные отцом слова и не менее красноречивая плетка по рукам всплывали в памяти яркой картинкой. Грязная, какая же она гря-я-язная. - Ведьмочка! Ве-е-едьмочка! - в дверь настойчиво колотили. - А? - она так и не спала, едва соображает. Не сразу даже доходит: стучится Давид. - Тебя внизу твой С. требует, Ведьмочка. Говорит, дозвониться не смог. По дому, сопровождая визгами запытанного фортепиано, пронеслось громогласное: «ДО-РЕ-МИ-ФА-СОЛЬ-ЛЯ-СИ СЕ-ЛА-КОШ-КА НА ТАК-СИ». - И лучше б тебе поторопиться, иначе его девчонка разнесет всю Астрею. Все ясно: Рафаил наверняка не смог сказать «нет» милой рыжей звездочке, а теперь вынужден смотреть, как издеваются над дорогим и так тщательно настроенным инструментом. Хорошо хоть не над… А нет. Партия клавишных моментально подошла к концу, уступая место детскому смеху и лязгу обожаемой ангелом скрипки. - О-О-ОДРИ! - Давид состроил страдальческое выражение лица: да-да. Бессмертные, улучшенный слух - Одри помнит. Но встретить Малека после произошедшего… Вдруг он видел? Как тогда с ним объясняться? Говорить, что не виновата? Что это все глупость, бред? Оправдываться? Жалко: тем более, что ее вины как таковой-то и нет. - Одри-и, он не уйдет, пока ты́ не попроси-ишь, - демоненок снова поморщился: кажется, внизу начали играть скрипкой по фортепиано. - Да, да, я сейчас спущусь. Только свитер натяну. Две минуты, и не спавшая, замучанная Одри уже в гостиной и в твердой решимости, сославшись на головную боль, откреститься от всех договоренностей. - О-О-ОДРИ! - в ноги Одри упирается маленькое трепещущее тельце, а все астрейцы молиться готовы на оценщицу, подарившую хотя бы несколько секунд тишины. - Одри! Я хочу быть как ты! А он! - девочка быстро нырнула Одри за спину, показывая пальчиком на покрытого коричневыми пятнами Малека. - Она обдала меня водой из лужи, - даже в максимально расконцентрированном состоянии, Одри заметила, как пытается натянуть маску безразличия Малек: все еще притворяется, что смотрит за девчонкой только ради «научного эксперимента»? Ага, мы верим, доктор Синнер. Будь на месте Руфи кто другой, наверняка бы уже лежал в больнице, раскатанный автобусом. Или трамваем, раз уж Малек так любит инфернальную литературу. - Папочка мне рассказал, что ты перепачкала ему все рубашки, и эта - последняя чистая. А я хотела быть, как ты! Ты мне так нравишься! Одри, и правда, в последнее время напортачила: одну рубаху Малека изгваздала кровью, другую - облила поской - а вино так плохо отстирывается. Как, собственно говоря, и ее новая помада - наверняка перемазала ей воротник третьей. На нее, и правда, рубашек не напасешься. А Малек… Нажаловался девчонке. Очень профессионально, профессор. - Не знал, что у Вас есть дочь, доктор, - распевно протянул Давид. Может, потому он с Одри и спелся: оба любопытные до невозможности. И теперь кучерявый не упускал момента выяснить: почему Одри вообще стала с ним возиться, если прицепом к мудацкому поведению Синнера шел еще и ребенок. - Конечно есть! А у тебя, что, нет? Хочешь, я буду твоей дочкой! - Боюсь, мои барабанные перепонки этого не выдержат, сладкая! - бесенок поднял Руфь в воздух и покружил, обернув несколько раз вокруг себя. - Ха-ха-хаа! Ты забавный! Можно, ты́ будешь брать меня на консультации? Папа говорит, что ты тоже доктор! - Доктор права, - пояснил Малек. - И что? - Боюсь, - бесенок щелкнул девчонку по носу, - это значит, что на «консультации» я тебя брать не могу. Если тебе только не нужна консультация адвоката: ты уже успела кого-то убить, а-а? Коварная рыжая микро-ведьмочка! Ты зря переживаешь. Ты и без грязных рубашек профессора о-о-очень на Одри похожа. Такая же шабутная. - Правда? - Конечно. Тебе бы только купить штук триста вульгарных помад… И тогда - точная копия! - А я уж было думала, ты заикнешься про мою лицензию! Я вообще-то, в приложение к своим «вульгарным помадам», еще и доктор медицины! - Одри фыркнула. - Ничего, лицензию ей и папочка нарисует. Тебе же вот нарисовал! - бесенку прилетел подзатыльник от Одри и непонимающий взгляд от профессора: мол, как тебя Одри терпит? Да не просто терпит - дружит. А вот Руфи Давид явно понравился. - Ты лучше папочки! Пойдешь есть мороженое с мамой, - она указала на Одри, - и со мной? Может, депривированный ото сна мозг и более уязвим, но-таки способен подмечать то, на что обычное, бойкое и ничем не обеспокоенное сознание не обратило бы никакого внимания. Одри все косилась на Малека: по особенно тонкой полосочке его губ и рукам, теребящим туда-сюда галстучный узел, она понимает: такое слышать ему ой-как неприятно. Его так ранили слова Руфи? Она же просто ребенок! Да еще и больной: говорит первое, что придет в голову: Давид ее повеселил, вот теперь он и лучше всех в мире. Одри - бойкая и свободолюбивая, ей так хотелось отпустить язвительный комментарий! Дескать, вот, профессор! Чего так переживаете? Ваша задача же просто приглядывать за малышкой, чтоб она в четырнадцать согласие на опыты подписала! Но Одри не может, и сказать ничего не решается: Малек же у нас все отрицает, никакой поддержки не примет. Все, что она себе позволяет: сесть рядом, будто бы случайно касаясь плечом. - Ох, Одри, ты у нас теперь sugar mummy, - получивший комментарий «мама» в сторону Одри Давид, очевидно, начал подозревать что-то неладное. - Я потом тебе расскажу, хорошо? Одри хотела слиться (прямо как ее фотки в сеть), но разве теперь получится? Девчонка кружится вокруг нее и льнет, «ты мне так нравишься»! Ну как тут откажешь? Может, она бы и собрала в себе последние остатки решимости и сказала бы «нет», но, кажется, профессору нужен разговор. И сам он никогда о нем не попросит, не признается. Или хотя бы немая поддержка. Ладно-о, у Давида в баре должен быть энергетик для Ред-Булл водки. Выпьет, и вперед, есть мороженое с этими двумя.        - Так ты пойдешь с нами? - девчонка требовала от кучяршки ответов.        - Нет, котенок, не сегодня. Адвокатские штучки, все дела. Но мы с Рафаилом и его инструменты всегда тебя ждем! Если бы у фортепиано и скрипок были чувства, Рафаиловых бы поразил чистый страх.        - Тогда тебе не достанется мороженого, дурашка! - малышка выбежала за порог преследовать бедолагу Бруно, чтобы «погладить песика», Малек и Одри поспешили за ней, кратко попрощавшись с Астрейцами.        - Эй, все в порядке? - наивно, но Одри хотя бы пытается.        - Нет, Одри. Не в порядке. Я перепачкан с головы до ног, ты только погляди! - гад. Понимает же, Одри совсем не об этом. Но раз решился тему перевести сам…        - Да уж, Малек. Только подумать, бывший преподаватель, а такой грязный!        Эта его ухмылка:        - Интересно, как бы ты говорила, если бы знала, о чем я сейчас думаю.        Обменялись колкостями, как славно! А она-то прекрасно знает, о чем думает Малек: о том, как неприятно быть отвергнутым. Даже несеръезно, даже крохотным и больным ребенком. О том, что зря привязался к девчонке - не уследил. А еще… Кажется, боится, что подобное может выкинуть и Одри. Вроде взрослый мужик, а страхов - полная коробка. Если Одри свои старалась прорабатывать - хоть немного, хоть самую чуточку, то он - запирал глубоко-глубоко. «Я чувствами наслаждаюсь», ага, как же. Пускаешь по кругу, пока они не растворяются в зеркалах мыслей - вот что ты делаешь, Малек Синнер. А наслаждаешься теми только, что после такой «комнаты смеха» остаются в живых.        Троица медленно направлялась в сторону ближайшего кафе-мороженого.        - Эй, что не весел, нос повесил? Мы же идем есть мо-ро-же-но-е! Почему ты не рад?! - Руфи стало скучно болтаться где-то сильно впереди: девчонка решила вернуться к взрослым и теперь терроризировала Малека.        - Почему я должен быть веселым, а-а? Ты меня всего испачкала! Вас в интернате не учат: брызгать серъезных профессоров грязью из лужи - очень и очень плохо?        - Плохо?!        - Конечно.        - И ты меня за это накажешь? Мисс Бланш говорит, что за плохие поступки детей следует наказывать. Лишать сладкого или заставлять убираться там…        - Посмотрим на твое поведение, юная леди.        - А Одри?! Она же тоже испачкала твои рубашки! И даже больше, чем я! Я-то всего одну! Ее ты тоже накажешь?!        О-ох, Малеку потребовался весь его самоконтроль, чтобы не отчебучить что-нибудь эдакое.        - Это не считается! Я же нечаянно!        - То есть, пачкать рубашки - плохо, но если нечаянно - то можно? Так что ли? И это уже не плохо?        - Это называется «повзрослеть», Руфь. Добро пожаловать в мир относительной морали, - профессор галантно придержал перед дамами дверь. Смешно: выглядит как будто ночевал в метро, проснулся - и пошел. Ну да ладно: кажется, нечто похожее на его измаранные шмотки было у Марка Джейкобса и Balenciaga.        Малышка завизжала и припала лицом к холодильнику, рассматривая ящики с разноцветным содержимым: персиковое, клубничное, со вкусом сыра - как тут выберешь?        - Смотри-смотри-смотри! Это что, виноградное? Как думаешь, это вкусно? Одри, а ты, что скажешь? Или это - с печеньем «орео»? Шоколадное?! Нет, хочу клубничное!!! - девчонка пищала и тараторила, носясь от одного края витрины к другому, постоянно дергала Малека за рукав, предлагая взглянуть на очередной вкус. - Клубничное, и с посыпкой, вон то! А-а-а, или бабл-гам?        - Я куплю тебе сколько хочешь, лишь бы заткнуть им твой болтливый рот.        - Правда? Правда?! Тогда мне клубничное, с печеньем и... и фисташковое, да! А чем ты будешь затыкать рот Одри?        Нет, Малек. При ребенке ты не скажешь, чем именно. Держись.        - Да, Одри. Чем мне заткнуть рот тебé, а?        Желательно бы тринадцатью банками энергетика. И пусть спать совсем не хотелось, бессонная ночь давала о себе знать спутанным сознанием: Одри едва удержала язык за зубами.        «Грязный, грязный, во всех, блять, смыслах, Малек Синнер», - мелькает у нее в голове. Но озвучить она может лишь только:        - А какие есть предложения?        - Все, что представлено на витрине.        - Мм, мне бы хотелось чего-то другого. Чего-то погорячее, - и это она егó грязным называет!        - Кофе? Латте, капучино?        - Есть раф?        Наконец-то, троица уселась за стол, Руфь принялась хрустеть своим утопленным в сливках и ирисе орео: она бы и рада болтать, да только рот набит кусочками ириса - не прожуешь так быстро. Впервые за несколько часов на плечи Одри опустилась тишина. Такая гнетущая: они с Малеком уселись напротив малышки - на небольшой оттоманке: он совсем-совсем рядом. Настолько, что снова слышен тот самый странный терпкий аромат: Одри все никак не спросит, что за масло мажет себе за уши Малек? И запах сейчас даже кажется отдаленно знакомым.        Если бы Одри взялась перефразировать «звездные войны», сказала бы: «с бóльшей близостью приходить бóльшая ответственность». Теперь, когда ничего не отвлекает от Малека, в голове лишь одно: и совсем не то, чем он заткнет ей рот и как накажет. Ебаные, блять, интимки. Спросить, не спросить? Рассказать? Признаться? Пожаловаться? И как он отреагирует? Он ей не признаётся вот, как его ранят словечки Руфи, считает блажью, недостойными себя чувствами. Наслаждатель, блять, херов. Почему так? Совместные дрязги разруливать они научились - и ушел на все про все добрый десяток сессий. Но считает ли Малек, что проблемы каждого - это все еще проблемы каждого, обособленно? Видно, раз не решается делиться - да. Тогда и ей не стоит. Интимки-интимки-интимки - телефон давно сменила, а все равно нашлись те, кто раздобыл номер и слал ММС, про соцсети и говорить не стоит…        - Хей, ты же любишь единорогов, да? Смотри! - чтобы занять башку хоть чем, Одри принялась сооружать из мороженого девчонки композицию: набрала рожков, разноцветной посыпки и сиропов: вскоре клубничный и фисташковый шарики стали розовым и зеленым единорогами соответственно.        - СПАСИБО! - девчонка ликовала, даже вскочила со стула, чтобы попрыгать - так рада была. - Раньше в кафе продавали мороженое-единорогов, но это было давны-ы-м—давно, когда мы еще ходили его есть с мамочкой Рут! Кстати, а она скоро вернется из своей… своей… колмандирворки?        Одри поджала губы. О Рут с малышкой говорил Малек, и почему-то она была уверена, что рассказал профессор ей все без прикрас. А тут, оказывается, командировка… Но сказать ей нечего - иначе сболтнет лишнего, что-нибудь, противоречащее словам Малека. Оставалось лишь закусить губу и ждать ответа. И снова Малеку придется разбираться с этим одному.        - Нет, лисица, не скоро. Рут - слишком добрая, и в этом ее проблема. Умотала в Африку помогать голодающим и жаждущим не только внимания детишкам.        - И там даже телефон не работает? У нее скоро день рождения, я хочу поздравить!        - Нет, не работает.        - Хей, ну, может, там спутниковый интернет есть? Ты же слышала про Илона Маска, его старлинки? Видела в небе рядком яркие-яркие звездочки летают? Вот, это они! Может, попробуешь написать ей письмо? Я дам тебе ее электронную почту. Не уверена, что сигнала хватит на мессенджер, но почту проверить у нее вдруг получится. Что скажешь?        Девчонка радостно закивала и вновь вернулась к теперь уже раскрашенному мороженому, а Малек и Одри старались давить из себя улыбки и болтать ни о чем. Выходило неважно, но, кажется, обошлось: Руфь радостно дожевала «единорогов» и понеслась выносить поднос с креманками в урну.        - Спасибо, что подыграла. Как понимаешь, правду, почему у нее вдруг сменился психиатр, я ей рассказать не смог. А стоило бы. Все равно узнает - рано или поздно. Но лучше поздно, верно?        - Не знаю. Что бы предпочел ты: чтобы тебе сказали все напрямую, или держали в неведении до последнего?        - Горькая правда или сладкая ложь?        - Ага.        - Не знаю, Одри.        - Ой-вей, где же-таки мой профессор Синнер? Куда Вы его подевали? - Одри натянула на себя Синнероподобную ухмылку и завязала красный шейный платок наподобие галстука, передразнивая Малека: - всегда лучше оперировать сухими фактами, мисс Браун. Они преподносят нам свободную от иллюзорности дихотомированных эмоций картину. Правда не может быть «горькой», а ложь - «сладкой». Они просто есть, и я ими наслаждаюсь!        - Ха-ха, очень смешно, Одри. Не прогуливала бы одна очень самонадеянная студентка мои лекции, знала бы: я никогда не называл дихотомию ложной. Только субъективной. Не верю в существование мира вне опыта.        - Oh, all your thoughts are about cunt, mr.Sinner…        - Вот как? То есть, время моих лекций ушло не только на философию, но и на английский?        Руфь закончила с мусором и теперь, ухватив Малека и Одри за руки, старательно тянула их к выходу:        - Одри, Одри, а хочешь я тебе загадаю загадку? Мне ее в интернате рассказали!        - Валяй! И Малеку тоже задай, посмотрим, кто отгадает первым.        Девчонка недоверчиво поглазела на Одри: ты чего, мол, он же совсем ничего не понимает: даже косички заплетать не умеет! Но кивнула в знак согласия.        - Хорошо! Слушайте:              

Эх, дырка моя,

Дырка золотая!

В нее лезет колбаса,

Колбаса живая!

Одри закусила губу так сильно, что та начала кровить: полбеды не заржать над идиотским стишком (а загадывателям такого ребенку - языки бы повырывать), но гораздо сложней сдержаться, глядя на старающегося не расхохотаться Малека. Весь в тон своему галстуку!        - Ну так что? Вы сдаетесь? Это сло-о-ожная загадка. Я вот не отгадала!        - Даже не знаю, малышка. Но мне так интересно, о чем думает наш уважаемый доктор.        - О кольце, Одри. Думаю, это кольцо.        - Правильно! Все-таки не такой уж ты, папочка, и дурачок!        - А о чем думала ты?        - Я? О золотом браслете, профессор Синнер.              

***

       Одри ела совесть: она и правда чуть было не забыла о дне рождении Рут. С тех пор, как подруга повесилась, всякое успело произойти - хотя времени минуло не так уж и много.        Еще и эта грязная история с фотографиями! Питер так и не объявился, зачем такой вброс нужен - не рассказал. Сайт починили быстро - уже через несколько часов после слива от позора Одри на главной странице вуза не осталось и следа. Однокашники быстро угомонились, хоть Одри и знала: наверняка пересылают друг другу в личку и хихикают. Главное - ее не достают. А еще Одри молилась, чтобы из всех бывших университетских чатов повыходил Малек. Если так - она отделалась весьма легко. Ей не звонили и не угрожали (вновь) отобрать лицензию за «создание негативного образа психиатра», клиентов она не брала уже давно - не было времени да и нужды. Конечно, месячная Астреевская зарплата - это сутки (ну максимум - двое) рабочего времени Малека, но ей вполне хватало. Тем более, не нужно тратиться на съем жилья. Своего-то у сиротки-Одри нет. Так что, кажется, все обернулось куда лучше, чем могло бы.        Но со всей этой кутерьмой Одри могла проморгать день рождения подруги: стоило хотя бы навестить ее могилу. Стои́т, без креста, на кладбищенском отшибе, даже молитв над ней никаких не прочли. Как же так? Столько лет Рут верой и правдой служила своему богу, а теперь этот бог не позволяет за нее и крошечного молебна прочесть?        Со времен похорон погост заметно разросся: неужели умирает настолько много людей? Одри пробиралась сквозь кладбищенские тропинки, теребя букет нарциссов в руках: никогда не любила подобные места. В памяти то и дело зажигались вспышки с похорон родителей: такие же могилы без крестов, точно такой же дальний угол, и бескрайние ряды холмиков одинаковой свежести - и там лежали все, с кем еще несколько дней назад она мило беседовала: помимо взрослых - такие же, как она, девчонки и мальчишки.        Кажется, могилка Рут должна быть где-то в этом ряду… Но подойти Одри не решилась: затаилась за ближайшим мавзолеем. Мистер Боррель - и чем, интересно, нужно было так угодить (и кому?) при жизни, чтобы по смерти тебе отгрохали личную усыпальницу? Но это сейчас ее беспокоило меньше всего: гораздо интересней происходящее через несколько участков - на могиле Рут. А там… Малек. Пришел навестить бывшую любовницу?        Нет, Одри, разумеется, не ревнует к мертвой… Ведь правда?        Но от ревности - даже если та и была - не осталось и следа, стоило Одри прислушаться. А Малек говорил. Говорил с Рут. Ну и профессор-антропотеист…        - Так забавно, Рут: я никогда бы не сказал тебе подобное, пока ты была жива - не потому что боялся или еще чего. Нет, просто не понимал. Знаешь, а теперь мне тебя не хватает. Твоих маленьких молчаливых ушек и моего совершенно наплевательского к тебе отношения: мне было настолько все равно, что ты обо мне подумаешь - я мог рассказать тебе все. И рассказывал: про Одри в том числе. И сейчас тоже пришел посоветоваться. - Малек, кажется, порядком пьян. До того стоявший напротив последнего пристанища Рут с цветами в руках, он бросил букет на порядком осыпавшийся холмик, и сел - да, прямо на землю, подпирая спину оградкой. Разговор предвещал быть длинным?        - Все совершенно сложно, Рут. И как ты с ней дружила? Да кáк дружила! Она ведь до сих пор - даже после всего, что ты натворила - в тебе души не чает! А я совершенно не знаю, что делать, как подступиться - с какой стороны? Наверное, впервые с самого, пожалуй, и детства, мне на кого-то действительно не плевать. И тебе ведь не было тоже? Только ты свою подружку отдала на растерзание сектантам, а я - себе самому, хах. Ей же со мной будет хуже: я зна-аю. Вижу, как она себя изводит, думает, это с нéй что-то не так. А я боюсь. Понимаешь, Рут? Боюсь, очень сильно боюсь! Как последний дурак! Не могу даже позволить ей переночевать с собой в одной постели. Глупость, да? Но мне так страшно: где одна ночь, там две и три. А я… Ты же знаешь меня, Рут. Чем больше с ней проведу времени, тем больше вероятность облажаться: причинить ей боль. Снова. Она и без того натерпелась: секта эта, отец, издевки в школе, Кладис, новая секта - уже твоя, Рут. Ох, ну и мои старания, разумеется. Я всегда был против морализаторства: мне хотелось взять на себя роль Бога и объявлять, кто виноват, а кто - прав, самому. Но с Одри все всегда идет кувырком. Ты погляди на нее: а, впрочем, тебе и нечем. Глаза же первые гниют, правда? Но, если бы ты взглянуть могла: какая Одри! У-умная, хах, я же тебе рассказывал, как однажды она уделала меня в суде? Еще бы ей не быть умной: доктор медицины. Мало того, что умная - пиздатая, я и слова другого не подберу. Очень красивая, особенно, когда улыбается. Наверное, ее Мария-Елена научила эпатажу - это вполне в духе Марии-Елены: Одри недавно вкинула свои голые фотки прямо на главную страницу университетского сайта! В день двухсотлетия. Представляешь? Ахуеть, правда? Иметь такое тело, что не стыдно показать всем и не стесняться такого сделать! Невъебенная, правда?        Одри вздохнула. Она вжималась в каменную кладку особенно сильно: чтоб ни шороху, ни свисту не издать, и слушала так завороженно - забывала переводить дыхание. Так он все видел… Все знает. Знает и подумал, она вкинула фотки сама? При помощи Марии-Елены? Знает и не злится, а… гордится? Да что с ним, блять, не так?        - Но это все ничто по сравнению с тем, какая она милосердная. И добрая. Ох, чистая душа. Не обижайся, но даже почище твоей будет, Рут. Чем она, блять, заслужила происходящее в ее жизни говно? И зачем ей такой, как я? Что за нелепый синдром спасателя? Даже твоя рыжая девчонка-клон понимает: в море еще много рыбы, и норовит найти себе «папочку» получше.        Н-да уж, мистер «меня беспокоит только моя грязная рубаха и больше ничего». Сердечко Одри сжалось: он никогда не скажет напрямую, как больно ему от глупых детских слов. Она даже поддержать его не может, уверить, девчонка просто болтает лишнего, и - а Одри уверена - на деле привязана к Малеку точно так же, как он к ней. Но уважаемый А., член-корр.В, почетный С и проч., и проч. взялся работать двуручной пилой в одиночку: как всегда взвалил пусть и глупость, но только на свои плечи. А Одри уже устала тараторить, что он всегда и все может рассказать ей. Хотя… И она-то про интимки ему не сказала. Может, каждый и имеет право на свои секреты?        А Малек продолжал:        - А вот дура-Одри не понимает. Приклеилась, как банный лист: да теперь уж и не отодрать, - даже несмотря на холодный камень под боком и пронизывающий ветер, Одри умудрилась раскраснеться, представляя Малека, которому все же удается ее «отодрать». - И почему она не могла любить своего милого мальчика со скрипкой? Он еще, как оказалось, и на фортепиано играет. Это в дополнение к вышитым платочкам! А теперь уже и я ее люблю, и ничего с этим сделать не могу, и никак от ворот поворот не дам - не сумею, хотя должен бы. Значит, это лишь вопрос времени, когда рядом со мной ей станет херово. Сколько она еще будет плакать? Что скажешь, а? Я так давно не звал ее на свидания: говорил все, суд-суд. А я его, кстати, сегодня выиграл! Представляешь! И мой добрый милый подзащитный теперь не обречен на пожизненное в сомнительного удобства тюрьме! Но дело даже не в суде, Рут. Я… боюсь. Боюсь проводить с ней время. Вот, у нас сессия завтра, и Одри напросилась ко мне. Говорит, в Астрее затеяли ремонт и весь день собираются штрабить стены и выкашивать сад. Мы же поебемся, Рут. А что мне сказать ей потом? Собирайся и уебывай, Одри: потому что я совершенно не тот мужчина, которого ты во мне видела, потому что нихуя не готов я взять на себя ответственность за твои чувства, потому что боюсь нечаянно тебя ранить, ведь рядом с тобой так тяжело думать, что говоришь и говорить, что думаешь? Это что ли? Жалею, что в детстве неважно учил математику: сейчас бы найти функцию ее чувств и минимизировать по переменной боли. Но так же не работает, да? Не сдави ты свое милое горлышко петелькой - я бы попросил помощи у тебя. Ты всегда была хороша в матанализе.        Одри так хотелось выбежать, замахать руками, врезать пощечину и сказать, что он дурачина, раз думает, что может причинить ей боль «случайно». Нет, он, конечно, может… Но объясни он, что чувствует, почему боится оставить ее в постели с собой, переночевать, что морально не готов пока просыпаться с тем, с кем заснул - она бы все-все поняла. Если бы он умел выражать свои чувства, или, по крайней мере, понимал бы чуть лучше себя самого! Насколько ему паршиво, что вместо того, чтобы выпить со старым другом или с ней, с Одри, с его… как будто бы девушкой, он тащится на могилу к повесившейся любовнице бухой в дрова? Настолько тяжело ему принимать свою иррациональную часть? Какая-то математика, боже, что он вообще такое несет? Но Одри все равно им горда: он принимает чувства, видит их в себе и, хоть все еще и пытается рационализировать, все же перестал отвергать! Это огромная работа, тем паче в такие короткие сроки. А Одри уж сумеет приструнить свою взбалмошность, она подождет, подождет, сколько потребуется для него.        Даже забавно выходит: Малек ее чуть ли не с первой встречи потянул в койку (ладно, ладно: сначала - поставил на колени), как бы между прочим упоминал о своих бесчисленных любовницах: прожженный опытный циник. Таким он ей казался. А вышло совсем обратное: стеснялся целоваться, не знал, как признаваться в любви, как в целом вести себя, когда кто-то дорог. Теперь вот не знает, как делить с девушкой постель. Господи, вот поэтому-то она от него и без ума: ходячее, блять, противоречие. Противоречие, от которого то и дело намокают трусы.        Интересно, Малек достаточно пьян, чтобы не заметить, как кто-то шпионит за ним, выглядывая из-за стенки усыпальницы некоего мсье Борреля? Одри уж очень не хотелось себя обнаружить: слишком много она узнала всякого должного быть приватным. Хотя бы по мнению Малека. Хорошо, что Вселенная-таки над ними смилостивилась и все вышло как нельзя лучше: он не будет выворачивать наизнанку душу и мучить себя тяжелыми подробностями собственных не до конца понимаемых им самим чувств, а Одри все равно все узнала! Да, завтра у них консультация - и Одри уже как с неделю приготовила тему: «терпение». Хотела узнать Малека лучше, а, если честно: аккуратно прощупать его границы в сторону интимок и выведать, что терпеть он способен, а что - нет. Так вот: у них завтра консультация, консультация в особняке Малека. И, как правильно он заметил, они поебутся. А потом Малек может говорить ей все, что угодно: пошутить, намекнуть, сказать напрямую - все равно. Теперь-то Одри (перстом Фортуны, а не стараниями Малека) знает, что творится в профессорской головушке (да, лишь в той степени, в какой знает это сам профессор - но это уже что-то). И ей не будет больно или обидно: какой все-таки Малек дурачок. Совсем не понимает, как работает любовь: это короткий поводок в обе стороны. И ровно в той мере, в какой он боится задеть и ранить ее чувства, она беспокоится и о его. И готова, если придется, уступать и терпеть. Если Бог - это любовь, то она дала Ему шанс. И не прогадала.              

***

       Сессия под названием «терпение» оказалась подкреплена весьма практической (для Одри уж точно) иллюстрацией. И спрашивать, где и при каких обстоятельствах Малек научился вязать узлы для излюбленной полицейскими пытки «ласточка», Одри не хотела абсолютно. Запястья, лодыжки и горло - все ныло, но боль эта не шла ни в какое сравнение с полученным ранее удовольствием. Еще бы сейчас выпить молока с овсяным печеньем и поваляться за дурацким шоу, а не тащиться в Астрею… Но она для себя решила: Малек стоит того, чтоб его подождать. Он сможет, обязательно оставит ее как-нибудь вместе с собой. Просто, видно, не сегодня.        - Как думаешь, будет справедливо, если в отместку за перепачканную твоей помадой новую рубашку я сейчас вылью вина на твою, и тебе придется возвращаться в Астрею с пятнами на блузе?        Каков хитрец. «Я никогда не называл дихотомию ложной» - ага. Держи карман шире. Может, и не называл, зато прием пользовал и в хвост, и в гриву: как же. «Вот два варианта, Одри: либо ты пиздуешь из моего дома испачканной, либо чистой, а опции ‘’остаться’’ у меня для тебя нет», - вот что он имеет в виду. Точнее, так бы Одри и подумала, не услышь странноватый диалог (или монолог? Мертвые ведь не отвечают) на кладбище. Ничего, будет и на ее улице праздник.        - Думаю, достаточно и тех пятен, что будут под ней, - Одри наигранно обиженно продемонстрировала синяки от веревок.        - Жаловаться надо было раньше. Поздно плакать над пролитым молоком.        - Раньше у меня был занят рот.        - А вот это уже явно не мои проблемы, - и снова его ухмылка…        Вот и поговорили. Ну ничего, Одри. Терпение - главная добродетель. «В терпении благочестие, в благочестии братолюбие, в братолюбии любовь».        - Погоди, переоденусь и подкину тебя.        - Нет-нет, не стоит. Я сама: давно хотела прогуляться по парку: еще не поздно.        - Уверена?        - Более чем. Даже хлеба взяла, видишь: - Одри показала на нечто, своими очертаниями напоминающее булку, - уток покормить.        «Уже и не рассчитывала остаться, да?», - мелькнуло у Малека в голове. Он ведь, ей-богу, хотел ей предложить поваляться вместе до утра, просто не решился сегодня… А она уже и ждать перестала? Может, оставить ее? Попросить не уходить? Боже, что за глупость - она вон еды для птиц набрала, даже ехать обратно с ним отказывается. Может, в следующий раз?...        - Хорошо, Одри. Только… Набери, как придешь, ладно?        Одри кивает и заканчивает оправлять колготки. Только подправит макияж, и можно уходить: пусть, она и не осталась на ночь, зато на прощание поцеловала Малека. Впервые: подобные «нежности» не для него, а тут как будто бы… Что-то поменялось в ее восприятии профессора Синнера после исповеди того перед Рут. Отчего-то ей очень захотелось так сделать: простой, легкий, незначительный поцелуй в щеку. И она сделала. А он не оттолкнул. Маленькая, но победа. Так, шаг за шагом, они обязательно придут к чему-то великолепному. Стоит только шагать в одинаковом направлении.        Так думала Одри, шагая по тенистому парку: туда, на дальнюю остановку. Сейчас за небольшой пролесью будет искусственный пруд, где вечно плещутся разноцветные утки: кряквы, домашние, мраморные и даже рыжие - мандаринки. Черт бы побрал этого Кассиэля: это он научил Одри «тихому кайфу»: баловать каких-нибудь птичек крошками, а самой думать-думать-думать о всяком. И только мысли начинают клубиться, превращаться в нечто плохое и мрачное - тут же кидать кусок больше. Птицы/белки (нужное подчеркнуть) начинают забавно так кряхтеть и соревноваться, их милая возня отвлекает от любого негатива.        Но ужина в этот вечер уткам увидеть не суждено: телефон Одри, на котором та что-то тщательно строчила Давиду, грохнулся экраном на голый асфальт.        «Блядство. Новый же еще совсем», - первая мысль в голове Одри.        Мысль «а к горлу, кажется, приставлен нож», - последовала вслед за ней.        Уткам не суждено поужинать, а Малеку - получить звонок или хотя бы СМС-ку от Одри.        «А чего я ждал? Выставить девчонку после секса, как грязную шлюху, у которой закончились часы отработки, и думать, что она нормально к этому отнесется? Даже ее терпение не бесконечно, и, видно, это была последняя капля».