Двенадцать сессий Одри.

Любовь, смерть и утки.

Первый, второй, третий час ночи - Одри не написала. Обиделась? Время в ожидании весточки от нее тянулось пластилином: противно, липко, мерзко. Научные статьи, заметки по психиатрии, сверки коллекционных паспортов - доступных занятий масса, но ни одно из них не способно отвлечь по-настоящему. Начинало казаться, что подобным навыком обладала одна-единственная Одри. «Плакать над пролитым молоком» - не в характере Малека, но - Господь! - что-то отдаленно напоминающее сожаление промелькнуло в его глазах. Поступить по-другому он не сумел, но, может, стоило попробовать? Телефон все вторил «абонент недоступен», сообщения оставались непрочитанными. Уходя, Одри не выглядела расстроенной: почему морозится сейчас? Обедал Малек привычно в ресторанах, иногда пил кофе в соседней кондитерской, на крайний случай - его всегда вне очереди могли обслужить на кухне «Sacra Terra». В особняке он не ел: в шкафах - пусто, в холодильнике - мышь повесилась. Отыскать немного сухарей и столетней давности крупу стоило ему немалых усилий: но где в такую рань найдешь что-то еще. Ему хотелось покормить уток. О чем думала Одри, когда смотрела на маленькие покрякивающие бочонки? Наверное, жалела, что ввязалась в любовную аферу без шансов: Малеку далеко за тридцать, а ведет себя, как ребенок. Туда-сюда, даже крошка-Руфь уже выросла из каруселей, а он все не унимается: старается прокатить на них Одри. «Я от чувств не страдаю, я ими наслаждаюсь» - ага, как же. Тебе бы сначала разобраться в этом хитросплетении страсти, страха, боли, любви, похоти, и чего-то еще, Малек! Хотя бы назвать все компоненты, субъективно их дихотомировать: приятное чувство, неприятное. Одно наверняка: такую кляксу неизвестного оттенка на палитре его жизни смогла намешать только Одри. Утки жадно собачились за сухие крошки: отважно ныряли под воду или кидались на берег, где уже нелепо ковыляли наперегонки перепончатыми ножками. Такие голодные! Карманные часы уверяли: сейчас около шести утра; светало. Шебуршение намокших перьев и тихие всплески успокаивали, наводя подобие медитативного транса. По поверхности пруда волновалась ряска, что-то старательно от Малека пряча. Он перелез через условную оградку, уселся у самой кромки. Утки разбежались, колготой замутив пруд: то, что скрывала поросль, теперь окончательно исчезло в грязевой взвеси. Первые утренние лучи уже позволяли взглянуть на собственное косое отражение: такое блеклое: вот он, ты, настоящий Малек Синнер. Отражение самого себя - таким, которым ты быть должен - в воде. Думал, непоколебимый, а по факту: утянут прошлым на дно, любое воздействие на воду - и образ тут же взволнован и искажен. Одри, выходит, и являлась его водой. Утиные крики и гогот угомонились, особенно любопытные птицы подплывали все ближе: может, им перепадет чего еще? Малек вновь рассыпал горсть крупы, раскрошил хлеб. Здорово это Одри придумала: кормить уток. Стоило напроситься с ней вместе - расслабляет. И пусть в карму Малек не верит (во всяком случае, в общепринятом ее смысле), но несколько дополнительных очков заработать никогда не помешает, верно? «Покормить изголодавшихся маленьких существ. Вроде даже сказка такая индийская была: про бедную уточку и подонка-селезня, бросившего подругу на растерзание охотникам. Нет, не туда зашла твоя мысль, Синнер. Вернись немного назад. Почему утки голодные?» Отсутствие концепции справедливости как таковой, несчастье всякому, обреченному родиться, тут не при чем. Почему утки голодные, если их должна была покормить Одри? В голове Микаэля цензурных слов осталось не так уж и много, но весь ограниченный запас ангел перебрал с особенной тщательностью, чтобы выдать: - Не думаю, что Астрея готова принять Вас настолько рано, профессор. - Я к Одри. Сонный Давид, подтянувшийся на визжащую трель дверного звонка, хотел уж было отпустить что-то около «почему бы тогда тебе не поискать ее в своей постели», но осекся. Одри обещалась провести консультацию Синнеру, и никто не удивился, когда она не пришла ночевать: знал бы кучеряш детскую человеческую дразнилку «тили-тили-тесто», прожужжал бы Одри все уши. Но если Малек сам ее ищет, и даже ради этого приперся в седьмом часу в Астрею, то… Где, собственно, Одри? Вскоре ей набирал уже каждый из Астреи: все равно не берет. А Малек и не знает, что чувствовать: радость? Значит, она на него не обиделась! Или страх? Ведь, выходит, Одри пропала - пропала в принципе, а не пряталась от него. «Чувствовать все» - легко говорить, когда чувств объемом в пригоршню. Но куда их деваться, когда их СТОЛЬКО? Всего простой человеческой оболочке не вместить. Бруно, звериной интуицией ощущая беду, не рычал и даже не пытался огрызаться: жалобно поскуливал, мечась от одного Астрейца к другому, с немым вопросом в глазах: где хозяйка? Касс трепал волчонка по холке - помогало слабо. - Микаэль, надо Фел звонить, - Микаэль кивнул Давиду, оставляя того возле порожек наедине с Малеком. - А Вы, профессор, рассказывайте, - брови бесенка выражали крайнюю степень недовольства. Синнера в Астрее не выносил каждый абсолютно - кроме Одри. А тут он - тот, кто видел любимую оценщицу последней, по чьей, выходит, вине она и пропала. - Нечего рассказывать. Одри от меня в седьмом часу ушла - вчера вечером. - И? - И, коль уж скоро я убедился, что в Астрее ее нет, не вижу смысла тратить время на пустые разговоры. - Почему ее отпустил? - Что ты хочешь услышать? - Почему ее отпустил? - спросил уже Рафаил, присаживаясь рядом. - Не знаю. Думал, так лучше. - Лучше?! - в унисон крикнули парни. - Она в тебя втрескана по уши, а тебе на нее плевать, - всегда спокойный Рафаил сдерживался еле-еле, цедил сквозь зубы. А что мог ответить Малек? Блядство. «А тебе на нее плевать» - говорит милый мальчик, вышивший платочек. Потому, что так это и выглядит. Есть в политике правило утки: «если что-то выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то это, вероятно, и есть утка». Если что-то выглядит, как наплевательское отношение, воспринимается, как наплевательское отношение, и влечет за собой последствия, какие влечет наплевательское отношение, это и есть наплевательское отношение. Чувствовать можно многое, но что по факту? Видит Бог, Малек хотел, как лучше: не причинить боли. А получилось - как всегда. Среди своих однокашников, а, уж тем более - среднестатистически - профессор Синнер преуспевал. Личный особняк, кабинет для приемов, четырехзначные суммы за час консультирования, коллекция барахла, какой позавидуют многие музеи, степень, собственный отель. И полным неудачником он чувствовал себя впервые: он всегда получал желаемое: жал там, где не сеял. Но что все это, если рядом с ним хуево абсолютно каждому? Он не подпускал Одри ближе, боясь причинить боль, и в итоге подверг опасности. Два стула: и он приземлился на оба сразу. Тюремные загадки, только ебут тебя по итогу жизнь и собственные чувства. Малек - рационализатор, у таких всегда все под расчет: каждая эмоция, каждая мысль регламентирована. Раньше так было. А сейчас внутренний мир смело цунами, оставляя нагромождение камней и опилок, изувеченный металл и сваленные деревья: «землетрясение в индийском океане 2004.jpeg». Как разобраться, как наслаждаться, как разрешить себе чувствовать все, если даже не понимаешь, чем именно «все» это является? Была бы тут Одри, наверняка бы вспомнила что-то из своего буддизма Виджраяны: мол, разум эмоциям не противопоставлен, напротив даже: их порождает. «Разум - как одна из шести индрий. Эмоции - контакт разума с идеями», - она сказала бы что-то такое. Бесполезно рационализировать, нет смысла понимать - просто прими: Одри вызывает ЭТО. Что такое «это» - знать необязательно. Гораздо важней знать, где Одри. Приехала Фел: на лице следачки фраза «ебаный, блять, Малек Синнер» считывалась без труда, но озвучивать что-то по этому поводу Фелония не стала. По-полицейски хватко приступила к делу, присаживаясь к троице на крыльцо. За ней потянулась и Мария-Елена. Если бы Малеку было дело, наверняка бы усмехнулся: верно, ночевали вместе, вот и притащилась за Фел. Но дела не было: все мысли занимала Одри. - Кто и когда ее в последний раз видел? - Ушла от меня - пересечение N-й и M улиц, 45-а к.3 - где-то между восемнадцатью и девятнадцатью часами. Сказала, хочет прогуляться через парк. Обещала позвонить - не позвонила. - Что-то необычное за ней в последнее время замечал? - Нет. - Как нет, Синнер, - Мария-Елена не была бы собой, не вклинь свой носик даже сейчас, - а этот ее перформанс с нюшками? Ты видел? Об этом до сих пор весь университет трещит. Мне раз пять уже скинули, - девушка подожгла сигарету. - Что еще за перформанс? - Фел выудила у Марии-Елены телефон, внимательно рассматривая экран. - Разве не твоя задумка? Вполне в твоем духе. - Синнер, ебу дал окончательно? Разумеется, нет. Но идейка - что надо, должна признать. - Ведьмочка сама бы такое никогда не провернула - уж точно не смогла бы взломать сайт. Вся кутерьма начинала Малека раздражать. Сидят, кудахчут, обсуждают. Как Одри сработалась с такими коллегами? Но если это хоть чем-то поможет в ее поисках, он потерпит. А потребуется - будет и валяться в ногах, и умолять Фел помочь. Пусть пробивает телефон, чекает камеры - и прочие полицейские штучки демонстрирует, даст что это или не даст - вопрос другой. Одна голова - хорошо, две - лучше. - К черту снимки, надо искать Одри! Позвоню, если что узнаю. Малек поднялся с крыльца и зашагал из Астреи прочь - даже брюк не отряхнул. Сердце сдавливало ощущение незримых небесных часов: казалось, каждая секунда на счету - Малек и сам не понимал, почему так. Сейчас стоит собраться, пораскинуть мозгами. Его рационализаторство необходимо как никогда! Но вместо привычного четкого алгоритма - горящий дом и полдюжины отчаянно кружащихся по нему губок Бобов. Ебаная, блять, Одри Браун.

***

Одри, прикованная к кирпичной кладке тяжелой металлической цепью, старалась усесться как можно удобней. Она быстро перебирала в голове все детали, в попытке осознать происходящее: • Она одна, в подвале - об этом говорит отсутствие окон, пристегнута. Одри что было мочи рванула правую руку: пристегнута накрепко. Не сбежать. Да даже если и удалось бы высвободиться, комнатка заперта на железную дверь. Значит, никаких физических действий ей не предпринять. • Новость чуть лучше: похитили ее из-под носа у Малека; она обещала ему набрать по возвращении - не набрала. Еще и телефон выронила - может, аппарат найдут и позвонят по последнему номеру? Ее должны быстро хватиться. Особенно, если в парке найдется хотя бы несколько камер наблюдения. От безысходности Одри с силой закусила кольцо на указательном пальце - так, что хрустнули зубы. Не время паниковать: но мерзкое чувство ело ее изнутри. Ничего, ничего, ничегошеньки ей не сделать. Все, что остается: сидеть, как принцесса в башне, и ждать спасения. Пока ее везли, упакованной в багажник, она считала все повороты: налево, направо, еще раз направо. Кажется, по кругу, снова налево - и так далее. Так рекомендуют делать всем похищенным, но мрачный червячок внутри затянул свою блядскую песню, и Одри казалось, что все запомненные детали ей окажутся без надобности, что любые попытки повлиять на ситуацию тунны, и все уже решено. У Одри не было детства: она привыкла с самых малых лет отвечать за себя сама. Отец с матерью вечно слишком уж заняты, чтобы обращать внимание на такую мелочь, как собственная дочь - если, конечно, не замечали ее за каким-либо грешком. Одри никогда не могла положиться на собственных родителей, и, пока не научилась чему-то сама, оставалась беспомощной плаксой. Когда-то она поклялась себе, что не позволит подобному повториться: больше не будет от кого-то зависима, как была от отца. Но у судьбы свои планы, и вот она тут: («тут» - это совершенно непонятно где), и все ее спасение целиком и полностью завязано на Малеке: как быстро он ее хватится? Как быстро забьет тревогу? А она сделать не может ни-че-го. Хах, а она, видно, и впрямь его любит: мысль о зависимости от Малека не сводила ее с ума, не вгоняла в истерику. По крайней мере, она могла собраться и продолжать рассуждать логически, не потеряв последние крохи рациональности. Или это Малек так на нее повлиял? Научил своей ебучей рационализаторской привычке? Кто ж теперь разберет. Замок затрещал, звеня проржавевшими цилиндрами, со скрипом и явно не без приложенной силы дверь приоткрылась, в щелочку влетел мужчина - похититель, очевидно. Теперь уже без балаклавы. Ну что ж, здравствуй, Питер. Парень помялся, прежде чем решился сказать: - Извини, за настолько нетеплый прием, Одри. Но таковы уж обстоятельства. Чаю? Сигарет? Куришь? Она не курит, но мозг соображал быстро: отказываться - глупо. Как там говорилось в справочнике по стокгольмскому синдрому? Максимально расположить похитителя, как можно больше рассказывать о себе, если сам не прочь сделать одолжение - соглашаться. Больше вероятность привязать к себе. - Не откажусь, давай. Все те же куришь? Китайские? - намеренно давит на у самой-то неизвестно откуда взявшиеся совместные воспоминания. Прилетела скомканная сигаретная пачка: Одри было хотело попросить и зажигалку, но нашла ее заботливо вложенной в коробок - вместо десятка уже выкуренных сигарет. Зажгла одиннадцатую: подвал тут же утонул в тяжелом смоляном тумане. Она кашляла, но все равно упорно вдыхала никотин: дым растворял в себе всепоглощающее чувство тревоги. Словно и правда случайно встретилась с бывшим спустя несколько лет разлуки. - Интересно вышло, а? Когда расставались, кто из нас двоих мог знать, что повстречаемся так? Очередная затяжка. « ‘Кто из нас двоих мог знать?’ Ну, например, ты, который сначала слил на сайт вуза мои интимки, а теперь вообще похитил!» - промелькнуло в голове у Одри, но она осмотрительно прикусила язык. Спорить с похитителем - пусть даже он твой бывший - не лучшая идея. Однако, выяснить причину подземного рандеву все же хотелось… - Что правда, то правда. Но все-таки не могу не спросить: почему мы повстречались тáк, Питер? - К тебе это никакого отношения не имеет, расслабься. Ничего я… ничего я тебе не сделаю, Одри. Просто пока что так типа надо. Хочу проучить твоего ненаглядного и по совместительству моего бывшего научрука. - Ты был под руководством Синнера? - слетает с губ Одри, и только потом она отмечает про себя: «ненаглядный» и «Синнер» настолько переплелись в ее разуме, что она даже и не подумала: может, Питер имел в виду кого другого. - Был, да. Пока не отчислили. - Хочешь отомстить профессору за плохую оценку по курсовой? - фраза рисковая, провокативная, но Одри нужно заставить похитителя говорить. Если замолкнет, все может кончиться куда хуже. А ей ну́жно узнать, в чем заключается «месть». - Если бы. Он поставил мне «отлично», - Питер замолчал, будто разговаривать дальше было не о чем, открыл ноутбук и зашелестел клавишами. Цок-цок-цок. «Цок-цок-цок», - клацанью вторила протекающая труба, к которой пристегнута Одри. «Тук-тук-тук», - унисоном заходилось и сердце. Все полученные в университете знания, оба: и ангел, и демон по разным плечам - все кричали: «не стоит, остановись, не дури, идиотка!», но какой-то инстинкт и - черт бы его побрал! - любопытство так и подбивали спросить, и Одри не выдержала: - Так какого лешего, Питер? - поняв, что прозвучала слишком грубо, Одри тихо добавила: - Я тебя совсем не понимаю. Питер лишь устало вздохнул, но от ноутбука отвлекся: плеснул содержимое термоса в чашку и, отхлебнув, стал рассказывать: - Я не знаю, стоит ли тебе говорить: все равно не поверишь. Ты, наверное, как и все студентки на нашем факультете, втрескана в Синнера по самые гланды, и он для тебя лучший на планете Вселенная, но… Одри же поспешила его разуверить. О том, сколько юбок не пропустил мимо себя профессор (хотя, легче будет сосчитать, сколько пропустил…), она может подумать и после. Настало б только это самое «после»… - Самый лучший? Разве что в доведении до слез. Малек… - слова подбирались аккуратно до невозможности, - бывает слеп к чувствам других. - Не то слово! - Питер оживился: даже захлопнул ноут, отбросил куда-то в сторону и заерзал на неудобном кресле, в попытке найти в Одри понимающие глаза. Курс Синнера был двухсеместровый: первая часть - обязательная, вторая - по выбору: «или-или». Или «избранные главы судебной психиатрии» или «стратегии интерактивной коммуникации кризисных переговорщиков». Нужно ли говорить, что, пусть в названии второго курса она и понимала лишь слово «коммуникация», Одри выбрала его? Лишь бы напыщенного Синнера не видеть больше (ха-ха). Курс, впрочем, оказался сносным, местами - даже интересным. Важных правил у переговорщика не так уж и много, и одно из них - правило номер четыре, кажется: согласие даже по крохотным вопросам может привести к согласию по самым важным: жизни и смерти. Так что начало - неплохое. Если Питеру не нравится Малек, стоит полоскать профессора, на чем только свет стоит. Стоит. Одри сглотнула, понимая: да, стоит, но у нее не выйдет. Кто знает, что у этого психопата в голове? Чтó он в принципе собирается сделать, кáк будет Малеку мстить? А им рисковать она не может: уж не за тем, чтоб выиграть несколько дополнительных очков в копилку HIS. Питер же продолжал: - Слеп к чувствам других? Когда он читал нам судебную психиатрию, я, признаться, и не подумал: как он умудрился набрать столько опыта? Ценой чего? Он же отмазывает ублюдков, Одри! Господи, ну и что ей делать: соглашаться? Попытаться поспорить? На колени Одри давно уже встает далеко не за молитвой, но сейчас помолиться готова: лишь бы ее слова не сделали Малеку хуже. - Французское правосудие… - Одри постаралась пожать плечами как можно будничней. Она ходила по очень тонкому льду. - Правосудие слепо, Одри! И глухо! Тебе ли не знать? Достаточное количество денег или связей, и вот, вместо пожизненного - я даже о смертной казни не заикаюсь, просто пожизненного! - мразь получает пару лет санаторно-курортного лечения в частной дурке. Разве это справедливо? Разумеется, нет. Но «справедливость» - такое относительное понятие. Ей ли - психиатру - не знать! Но захватчику такого не скажешь. Правил нет, но играть по ним все равно приходится. - Что-то личное? - Когда мы встречались, между нами не сложились отношения такого уровня, чтобы знакомиться с родителями друг друга. «Ага, - металось в голове у Одри. - И мне бы не хотелось, чтобы ближайшие лет пятьдесят ты имел возможность познакомиться с моими. Да, честно говоря, и мне не очень-то к ним хочется». - Даже жаль, я бы хотел познакомить тебя с моей матерью: золотая женщина. - «так, это хорошо. Пошли личные воспоминания, приятные ассоциации», - думала Одри. Но одно слово прервало весь строй мыслей, уже начавших выкладываться скромной надеждой: - Была. - Мне жаль, Питер. Мои соболезнования. - Эх, Одри-Одри! Что мне твои́ соболезнования! Ты всегда была доброй и чуткой, разве нет? Маленький Иисус Христос в юбке, готова страдать за всех и каждого, ничего не получая взамен. Но я добьюсь соболезнований убившего ее ублюдка. И второго, еще более мерзкого - который отмазал первого. И тут все начало складываться: « - Почему не спишь? - Готовлю дело в суд - сложное дело»

«Я так давно не звал ее [Одри] на свидания:

говорил все, суд-суд. А я его, кстати, сегодня выиграл!

Представляешь! И мой добрый милый подзащитный

теперь не обречен на пожизненное

в сомнительного удобства тюрьме».

Вот, что за суд был у Малека, вот, что за «сложное дело»… Малек защищал убийцу матери Питера. Но… При чем здесь она, Одри? - Я, право, не знаю что сказать. Мне очень жаль. - Знаю, знаю, что жаль, - он расползся в улыбке. - Мне тоже. Извини за подвал, цепи и типа все такое: нам с тобой надо снять кино для профессора Синнера. И… за снимки тоже прости: я… я в отчаянии, Одри. У меня никого ближе матери не было, а ее убийца даже наказания не понесет, понимаешь? Он вломился к нам в дом и бил, бил, бил ее - всего за один неосторожный крик, гаечным ключом размозжил ей череп - у меня на глазах! - а я ничего не мог сделать… И снимки… Мне сказали, что он приходил с тобой на встречу выпускников - я еще так удивился. Я когда-то этим человеком восхищался, а ты и слышать о нем не могла - так не выносила. И вот пришла, как его «плюс один». Помнишь Шелли? - Мм, - Одри поморщилась, пытаясь пробудить хоть малюсенькое воспоминание - тщетно. В голову ничего не шло. - Девчонка, на курс меня старше? - пытается попасть пальцем в небо, лишь бы не молчать. Нужно продолжать диалог, задавать открытые вопросы. Но что-то липко-тревожно плескалось в душе: зачем он ей все это говорит? Почему снял балаклаву? Одри же будет свидетельствовать против него в суде! Будет, если выживет… А он ведет себя так развязно, словно исповедуется, просит прощения. За что-то чего не сделал, но сделать планирует? - Да! Да, моя однокурсница. Милая девчонка, на нее много пацанов слюни пускали, но трахал ее Синнер. Трахал, пока не вся эта заварушка: если помнишь, кто-то из отвергнутых развесил ее неприглядные фотки по доске с расписанием. Ну и Синнер тут же ее бросил: не нравилось ебать что-то, что ебали другие, или просто не любил скандалы - я уж не знаю. А Шелли ушла тихонечко в академ, да так и не вернулась. Питер так расчеловечивающе говорил о девчонке - такое не пугать не могло. «Что-то, что ебали…» Одри ведь в глазах Питера такая же Синнеровская шлюшка: неужели и ее Питер назвал бы «что»? Думать об этом не хотелось, но, кажется, шансов покинуть этот подвал благополучно у нее все меньше. - К чему ты клонишь? - К тому, что тебя после такого же скандала он бросать не стал. Опять же - извини, но я следил за ним, ну и за тобой тоже. А об этом Одри и не подумала: сейчас совсем не до этого, но сердце пропустило удар. Интересно, сколько еще времени минет, прежде чем она наконец осознает: она и правда для Малека не проходная юбка, а кто-то особенный? Одри махнула рукой: мол, не извиняйся, пустяки. Я же все понимаю! - Не сочти меня дурой, но я все еще не вижу связи. - Ох, Одри! Откровенно говоря, я считал тебя умной, даже своего рода нердом. Ровно до того момента, как узнал, что ты с Синнером: только клиническая идиотка с ним свяжется. После всех скандалов… - но дальше развивать тему Питер не стал. - А связь элементарная: он тобой дорожит, глупая. Раз не бросил даже после фоток. А для шантажа мне требовалось что-то, чем он дорожит. Таких вещей не так много, пришлось вот с тобой кутерьму эту всю провернуть - мне так жаль… Попрошу его забыть про Лудмана - это тот подонок, что забил мою мать - на апелляции, отказаться от защиты. В обмен на твою сохранность. Думаю, все пройдет как по маслу: не боись! Сейчас запишем с тобой кассетку: передашь Малеку мою маленькую просьбу - и дело в шляпе. Одри не хотелось спрашивать - да и любой переговорщик категорически подобное бы не рекомендовал, но вопрос вырвался сам собой: - А если он не откажется? - В каком смысле? - Питер смотрел на нее удивленно. Он будто бы и не верил, что в подобной ситуации вообще можно сказать «нет». - Ну… От защиты. - А я думал вы… ну типа… парень с девушкой, разве нет? Мы с тобой мутили недолго, но тогда ради тебя я и не на такое готов был. Да, Питер. Но Малек - он… другой. Из него все «разумеющееся» между «парнем и девушкой» приходилось клешнями тянуть, выпытывать. С ним сложно: господи, да Одри до сих пор не уверена, что они «ну типа…парень с девушкой». Но в чем она уверена наверняка: даже теперь, будучи прикованной к батарее в сыром и жарком подвале, она готова в кровь разбить кулаки, лишь бы сберечь его. И - как бы ни было противно признавать - доверяет свое спасение ему. Почему-то она не подумала ни о Микаэле, ни о Рафаиле - уже спасшим ее однажды. Одри не знала, что ответить: повела плечами. - Между нами все непросто. - Хва-атит тебе, Одри, - Питер принялся настраивать старую пузатенькую мыльницу. - Я Синнеру все свое обучение в рот заглядывал: так хотел быть на него похожим. Вижу его вдоль и поперек: и, в отличие от тебя, не сквозь вуаль романтических соплей. Он тобой дорожит. Хватит улыбаться, давай, скорчи страдальческую мину. А то хрена с два тебя он спасет. И не обижайся, но мне придется тебе угрожать: говори только четко и по делу. Скажи, что похищена, что вымогатель требует отказаться от дела Лудмана. И, если бумажка будет в суде к концу дня, Синнер может забрать тебя в десять, на заброшенной заправке за городом. Только лично - из рук в руки. Без полиции. Попытайся сделать все с первого дубля - кассета пленочная. Одри понятливо кивнула. Питер располагал: кажется, он на нее не злится. Просто-напросто отчаявшийся человек. Сложись все удачно - и ночевать она будет в Астрее. Руки Одри дрожали, а на глаза наворачивались слезы. Не из-за страха, нет. До того ее пробрало осознание: впервые за все их долгие отношения с Малеком она почему-то безраздельно могла ему доверять. Не то чтобы у нее, конечно, был выбор… Но отчего-то не спорила с Питером, не кидалась отрицать: а ведь парень прав. Малек и впрямь ей дорожит. И, Одри уверена, сделает все, чтобы ее вытащить. Чертов Синнер. Табличку "N дней без слез из-за С." снова придется обнулить! Только теперь это слезы радости что ли? Абстрактно: отсняв материал, они с Питером уселись пить чай из его огромного термоса. Хлебали и трепались, почти как старые друзья: за исключением разве что до сих пор пристегнутой к Одри цепи. Парень сто раз извинился: ему неловко, но сбежать позволить он Одри никак не может. - Ты ведь так и не закончил вуз, да? - Да, доктор Браун. Из нас двоих доктор тут только один. Отчислился - куча хвостов, да и денег на учебу не хватало. Там сям шабашил, подучился кой-чему: теперь вот сайты типа делаю. Платят немного, но мне хватает. Хватало. На хорошего защитника - такого, как твой Синнер, не хватило вот. И чего ты в нем нашла? Неужели, до сих пор не рассмотрела его близко? Он же чудовище! - Может, в том и проблема, что рассмотрела слишком близко. Понимаешь, вся эта холодность, психопатическое обаяние - все это напускное. Там, глубоко внутри - он как будто мое отражение… Словно я в зеркало смотрюсь, понимаешь? Или в водную гладь. - Наивная ты, Одри. Если кто-то выглядит как подонок, ведет себя, как подонок, и совершает поступки подонка, то он и есть подонок. - Я уверена, Малек не хотел причинить тебе боль. Он просто… заботился о подзащитном. - Думаешь? - Питер натянул на себя горькую полуулыбку. - Не думаю. Говорю же: уверена на все сто.

***

Кассету Малек получил куда позже - поздним утром, почти днем, со всей остальной корреспонденцией. Сейчас бы еще внимание на ниочемные бумажки и посылки от благодарных клиентов обращать - совсем не до этого, и профессор непременно пропустил бы ее мимо глаз, если бы кипой не занялась секретарша. - Профессор, тут для Вас посылка, - Малек нарочно не выключал телефона: ждал Одри. Вдруг наберет, напишет, вдруг - с чужого номера или телефона-автомата, вдруг воспользуется приложением подмены. Он даже не смотрел на экран, сразу брал, лишь за тем, чтобы через секунду разочароваться, услышав не ее голос. - Разберись с этим сама, и не звони мне. Ни при каких обстоятельствах, каким бы важным дело ни было. Секретарша бы и рада стараться: выбросить пленку, чтобы к черту стереть эту Одри из жизни профессора, но… духу не хватило: девчонка в беде, да и начальника расстраивать не хотелось. Вероятно, насколько эти двое привязаны друг ко другу, не видели только сами Одри и Малек. - Тут касательно мисс Браун. Вскоре Малек уже смотрел пленку на старом VHS-проигрывателе. Похититель, казалось, сделал все, чтобы доставить неудобств: кинул кассету в ящик для ежедневной почты, подобрал формат записи, который в современных реалиях и не воспроизвести: не был бы Малек коллекционером с забитыми раритетной техникой комнатами, еще бы несколько часов носился по городу, ища, кто бы мог оцифровать запись. Но проигрыватель был, и вот Малек смотрит на Одри: в порванных колготах, которые еще несколько часов натягивала при нем, игриво улыбаясь. Пристегнута к батарее, цепь звенит и, он буквально может чувствовать, как впивается в нежное запястье. Девушка дрожит, но тем не менее собрана. Твердо и четко проговаривает все позиции, почти всегда глядит в камеру: только раз сделала небольшое исключение, метнув взгляд куда-то в сторону, сверху вниз. Видимо, окатила с головы до ног похитителя. Только раз. Значит, один. - … отказаться от представления Лудмана при апелляции. Если бумага до конца рабочего дня… Лудмана, ну конечно… Потерпевшим по делу признан этот щенок, как его… Питер. Боже, и на что этот идиот надеется? - … сегодня, <число месяц год> в 22:00, на заброшенной заправке за городом. Исключительно лично. Из рук в руки: не будет тебя - сделка не состоится. Без полиции. Сделаешь все, как положено - увидишь меня живой. У Малека не особенно много настоящих цветов - за ними некому да и некогда ухаживать, но кадка, стоящая рядом - на ближнем из шкафов, с силой разбита об пол. Как он мог до того довести? Мало того, что Одри оказалась впутанной - а он этого смертельно не хотел! - мало того, что он причинил ей вред, хоть и пытался держаться на максимальном для себя возможном расстоянии, старался «минимизировать функцию чувств по переменной боли», так еще и это: на кассете, хоть картинку и мутит data loss, отчетливо видно, как прогибается правая бровь, как немного выше идет нос, и сжимаются полосочкой губы. Он ее выучил: ей неудобно. Она не боится, не негодует, не злится на него - а ведь это он отправил ее пешком до Астреи, не оставил с собой и даже не настоял подвезти - ей неудобно. Неудобно попросить «Малек, миленький, откажись, пожалуйста от своего клиента, мне немножко приставили тут к виску пистолет». Это он до такого довел: девчонка настолько запутана, что даже не уверена, имеет ли право просить, не понимает, кто они друг другу. Кем бы ни были - Малек бы и не подумал рисковать ее жизнью. Ничего не имеет настолько высокую цену. Даже единственный его актив - собственная гордость. Он ненавидел Фел, но тут же, как только запись обрывается, набирает следачке, говорит, что приедет - передаст кассету. Пусть ищут. Малек - не идиот. Если шантажист говорит «без полиции», первое, что надо делать - звонить копам, все это знают. И он даже произносил эту фразу, читая лекции Одри. Ну, не ей, конечно - она-то все прогуляла - ее курсу. Но сейчас, когда дело касается той самой бывшей студентки-прогульщицы, Малек с трудом заставляет себя поступить правильно. - Она кажется взволнованной, но определенно не в шоке. Думаю, обстановка психологически сносная, - вся кучерявость из голоса Давида куда-то пропала; по окончании просмотра оставались лишь сухие факты. Да, Малек не несет ответственности за действия какого-то психопата, но лейтмотив «Одри снова пострадала из-за Синнера» висел в воздухе. - Хей, все будет хорошо, слышишь? - Рафаил и сам не знает, кому это говорит: себе ли, или все-таки Синнеру, но почему-то ему вдруг кажется, что бесчувственному будто бы Малеку больно. И больно настолько, что даже не остается сил этого скрывать. Впрочем, когда кажется - креститься надо. Малек резко поднялся, отряхнувшись от ладони Рафаила, как от ненужного мусора. Ни к чему ему пустые увещевания расшивателя платков. Злиться сил не было, а хотелось: на себя - не уберег, на Одри - что вообще с ним связалась, на Астрейцев - что позволили ей это сделать. История не знает сослагательного наклонения, и те жалкие мгновения, что он понимал себя и ее рядом - он был счастлив. Знать бы, чем счастье это обернется… Рафаил хмыкнул: а то он не видит. Переживает. Может, и есть в Малеке что-то человеческое? Может, не зря Одри с ним носилась: смогла рассмотреть что-то эдакое? - Будем готовить операцию. Ты же понимаешь, что мы должны присутствовать при передаче, верно? - теперь уже успокаивать пыталась Фел. Астрейцы так раздражали его своим кудахтаньем с утра, раздражали и теперь: невысказанными обвинениями и жалостью, попытками утешить, но теперь Малек понимáл, как с ними работала Одри. Они такие настоящие, живые, чуткие и отзывчивые. Такого партнера заслуживает Одри. Если все кончится хорошо, он непременно им станет. Когда кончится. Когда все кончится хорошо. - Разумеется. Только машину не берите полицейскую, - и привычным жестом сунул руки по карманам. Между прочим, словно его не волнует. А потом… К чему эта комедия? К чему играть неприступность? Почему не валяться, не плакать, не истерить? Почему не показать всем, что он чувствует? Что бы сказала Одри? Будь бы тут Одри, она бы улыбнулась и закатила глаза: «Обвиняете меня в прогулах лекций, профессор Синнер, а сами-то свой курс читали? А там есть тема «физиологические аспекты и эмоции» - не умеете их выражать, и к черту. Мне вот все нравится и так». Бумаги по отказу от Лудмана Малек оформил быстро: да толку-то. Щенок-Питер - полный идиот, если не понимает: оспорить такой отказ - ничего не стоит, только кассету суду протяни. А все документы, подписанные под давлением, считаются недействительными. Либо же щеночек из универа отчислился зря - недооцененный гений и великолепный психолог. По каким-то обрывкам подсмотренных взглядов и пересказанных фраз догадался о том, в чем до конца не признавались себе ни Малек, ни Одри. Понял, что Малеку плевать на Лудмана, да на все плевать, собственно, лишь бы Одри была рядом. Лишь бы Одри была рядом… Господи, какой же он кусок дерьма, подонок, идиот, дурак, ублюдок и уебан. Она столько раз предлагала, хотела быть рядом. Если бы не все эти дрязги, не вся эта поебота с его «я не знаю, кто я», «я не знаю, зачем я», «я не знаю, почему» и проч., и проч., она бы и сейчас была рядом. Сколько раз он отталкивал ее, по скольким причинам? Сам лишал себя собственного счастья! Время до десяти казалось вязким и бесконечным: как в дурном сне, когда пытаешься от кого-то сбежать, а время вдруг проваливается для тебя: часы не идут и ты буксуешь, липнешь в невидимом эфире. Тик-тик-так: он прекрасно знает: Одри не позвонит, она где-то там, в подвале: но все равно хватается за телефон каждые пару минут: проверяет, вдруг динамик заглючил и от нее пришло сообщение? Или пропущенный? И несмотря на то, что уже отрыт ее телефон, установлена личность похитителя, пробиваются все возможные адреса, а сам Малек сидит в окружении четырех ноутбуков и компьютера, и пытается вычислить маршрут щенковьей машины по камерам видеонаблюдения, ему все равно кажется: сделано мало. Еще, больше, быстрей, качественней. Хоть в глубине души он и понимает: все тщетно, остается только ждать десяти вечера и надеяться на лучшее. В том числе и на высокие навыки коммуникации Одри: уж она-то сумеет заболтать похитителя так, что тот и рад будет ее выпустить. А вот Малек ее больше никогда не отпустит, никуда. Медленно смеркалось, Малек сидел на крыльце Астреи и вглядывался в утопающее в крови и гное вечернее Солнце. Вспоминал, какого это: впервые целовать тут Одри. По-настоящему целовать, как бы смешно это не звучало: «по-взрослому». Когда тебе за тридцать уже не год и не два, хах. Тогда он наговорил ей всякого: мол, не готов дать обещаний. А теперь он клянется: он еще не раз ее поцелует здесь, и не два. Как бы не хотелось остаться тут чуть дольше: ехать прямиком из Астреи нельзя, на несколько часов вернуться в особняк необходимо - на случай слежки. И еще несколько часов сидеть там, откуда он ее отпустил в последний раз - просто блеск. Малек свернет этому щенку голову, как только увидит Одри. Старый Малек сказал бы, что никто не смеет брать, что его. Малек настоящий думал лишь о том, как будет счастлив, увидев Одри. Не спеша стрелки часов подползали к отметке на сто пятьдесят градусов, пора выезжать. От дома Малека до заброшенной заправки оказалось не сильно далеко, но, хоть профессорская машина и не из дешевых - гонит что надо, дорога в сознании его предстала многочасовой, муторной и невыносимой. Наконец тачка брошена неподалеку, сам же Малек стоял и мялся напротив заправки. Местоположение Питера они вычислили - не могли не вычислить: заброшенная деревня двоюродной бабки его старого друга: чудом нашли. Работай бы настоящая полиция, а не «друзья из тени» Малека и подвязки Фел - у Одри бы не было шансов. Но и сейчас сделать что-то они не могли: у Щенка - Одри. Случись что непредвиденное, он первой пустит ее в расход. Лучше дождаться передачи, и, как только Одри сделает от ублюдка пару шагов в сторону… Впрочем, Малеку так плевать. Ему впервые было все равно: мстить не хотелось, он даже денег сверху накинет, лишь бы отъебался и не мешал жить, лишь бы дал ему возможность побыть рядом с Одри еще хоть немного. Фелония должна была вести Питера, а он - тянуть время и позаботиться о «заложнице». Имени Одри среди Астрейцев никто не произносил, даже Малек при них помалкивал, хотя, как психиатр, прекрасно понимал: это лишь способ обезличивания. Какая-то никчемная сакрализация. Не поверите, Насколько до пизды становится наука, когда вопрос заходит о жизни любимого человека. Наконец вдалеке мелькнуло что-то блеклое, заскрипели старые шины: автомобиль явно не собирался пролететь участок трассы близ заправки, он тормозил. Через пассажирское сидение, проталкивая Одри с дулом у виска вперед, вылез Питер: выглядел он даже старше Малека: мешки под глазами - хоть картошку складывай, пролегшие носогубки и глубокие морщины на лбу, угреватое лицо. К заправке электричество подводить перестали давно, все источники света: освещение дороги и фары проезжавших мимо. Но даже в таком полумраке черты Питера выделялись особенно. Но Малеку не до них: он очерчивает взглядом Одри. Бежит по ней быстро-быстро, проверяет на наличие повреждений. Разодраны колготки, надорвана кофта, помяты волосы, но в целом - все нормально. Одри видит Малека: осматривает точно так же. Будто не может поверить, что и впрямь видит его. Сердце бьется быстрее: кажется, впервые она поняла, чтó имел в виду профессор под «я выбрал бы все»: ей одновременно страшно: за себя и за Малека, безумно стучал пульс, заходясь в неописуемой нежности, «падает в пятки душа»: так радостно. Он пришел за ней! Ура! От нахлынувших чувств кружилась голова. Малек очерчивает взглядом ее: рационально и прагматично, выискивая ссадины и травмы; Одри глядит на него: пылко и чувственно, задыхаясь от всего. На долю секунды их взгляды соприкасаются: они смотрят друг другу в глаза. Малек поднял руки вверх, демонстрируя отсутствие оружия. В правой он сжимал вынутую из кармана бумажку: - Нотариально заверенная копия отказа от подзащитного. Отпусти ее и не дури. Питер улыбнулся, тряхнул пистолетом, отведя его от виска, так, что Одри смогла сделать от него шаг, но он все еще держал ее за руку. - Можешь проверить - она настоящая. - Я Вам верю, профессор Синнер. Теперь ублюдок получит по заслугам, да? Малеку не хотелось пускаться в пространные диалоги, но едва ли у него есть выбор. Не сейчас, когда Одри все еще на мушке. - Да. Да. Подавай апелляцию, за Лудмана больше никто не вступится. Выиграешь, его посадят, и он сгниет в тюрьме. Или чего ты еще хочешь. - И справедливость наконец восторжествует… - Все так. А теперь отпусти девушку: ни к чему впутывать ее в эту грязь. Ты мог просто попросить, Питер. Неужели я не пошел бы тебе навстречу? - вторя своим словам, Малек делает несколько шагов вперед. К нему, к этому паршивому Щенку: но на самом деле к Одри. - Верно. Мне так жаль. Мы же с ней в университете неплохо общались, даже встречались недолго. Но иначе - никак, профессор, - наконец, Питер отпустил руку Одри. Шаг и еще - и она может дотянуться до Малека рукой. Неужели, все кончено? Осталось только Малеку протянуть бумажку и… - Профессор, погодите, - парень произносит слова неестественно громко, выбивая из общего строя. Малек, все внимание которого на заложнице, инстинктивно поднимает взгляд к источнику звука, Одри, не способная успокоиться и уставшая уже переживать, вздрогнула; тоже оборачивается: за себя она отбоялась, теперь очередь бояться за Малека. - Я же Ваш бывший ученик, помните? Знаю, как такие дела делаются: знаю, что бумажка эта Ваша - филькина грамота. Прости, Одри. Но… - Питер вытянул руку, дрожащими пальцами нажимая курок, - но единственная моя цель: лишить паскуду Синнера чего-то важного. Посмотреть в его чертово лицо, когда у него на глазах будет умирать дорогой ему человек. Как я когда-то смотрел, как убивали мою́ мать. Расстояние: несколько шагов, и пуля попадает Одри четко в лоб. Ее глаза - с растекшийся от жара подвала и слез косметикой - жмурятся от резкого звука, и на пушистые ресницы попадает кровь. Импульс от пули толкает ее в сторону Малека, неосторожный полумертвый шаг, и девушка падает навзничь. Вот уж воистину «Одри-окропительница-рубашек»! Белая рубаха Малека по уже устоявшейся традиции в бурых пятнах, и он бы отдал все, чтобы обратить на это внимание. Астрейцы действительно вели Питера прямиком со старых дач. Фел - стоило щенку взвести пушку - молниеносно бросилась, да только много ли времени нужно пуле, чтобы пересечь метр-два? Уж точно меньше, чем девушке расстояние в несколько сот раз больше - пусть даже эта девушка и демон. Наручники смыкаются на запястьях - парень и не сопротивляется, даже когда его ничком валят и вяжут. Только жадно смотрит на Синнера, по-вампирски хищно впитывая каждую крупинку сухих эмоций. А Малек не может поверить: смотрит на клокочущую кровь и раскуроченную голову как в стену: словно это ничего, словно перед ним зияющая пустота, очередной экспонат анатомической выставки. Посмотрит - и пройдет дальше. Откуда-то взялся Давид, Касс подоспел на помощь следачке, вкруг Одри суетился Микаэль. И только Рафаил стоял в отдалении, молча глядя на угасающую в своей подруге жизнь. - К черту скорую, ее нужно вести в ближайшую больницу - сами быстрей справимся, - Микаэль, словно перышко, поднимает побледневшую и обмякшую куклу. - Поедешь? - а рука Рафаила касается плеча профессора. Малек ведет им, уже второй раз за сегодня отряхивая кисть Рафаила. - Нет, зачем? Что я, трупов в своей жизни не видел? Я врач. Слова, хоть и сказаны негромко, отчего-то - так уж наложилась тишина на тишину - прозвучали неестественно гулко, повисли в воздухе. Даже полностью сосредоточенный на Одри Микаэль обернулся, чтобы бросить на Синнера брезгливый взгляд. Касс тоже молчал, одними глазами выражая «не все люди достойны зваться людьми». «Разве она для тебя ничегошеньки не значит?» - немо поражался Давид. Фелония, вероятно, озвучила бы что-то нецензурное, не будь занята опьяненным свершившейся местью Питером. Парень валялся, впечатанный в асфальт, щека протерта ракушками и гравием, и по-звериному улыбался. Вся отрешенность в глазах Малека, вся холодность: как несостоявшийся психиатр ли, или как человек, сам переживший подобное, Питер впивался в Синнеровское безразличие, прекрасно понимая: оно - высшая степень отчаяния. И только Рафаил решился нарушить тишину, настырно возвращая руку на профессорское плечо: - Ты же не такой ублюдок, Синнер. Не такой, каким хочешь казаться. Все вдруг подевались куда-то: Фел везет подонка в участок, остальные - Одри в больницу. К чему? Малек такого насмотрелся: не живут с пулевыми в лоб. Хотелось быть злым, хотелось неистовствовать: клясться, что смерть покажется Щенку высшим избавлением, и он о ней будет молить, но тще-етно. Будет страдать, страдать, мучиться от боли и ненависти: Малек мог бы так сделать, мог бы заставить. Только… к чему? Разве это сможет вернуть Одри? Он остался один: не только потому, что разъехались Астрейцы. Он в принципе остался один. Нет больше кого-то, кто, пусть на тебя обижен, пусть ты его ранил или не способен ответить на его чувства, но тебя любит. И кого, даже если не осознаешь еще, любишь ты. Как только понял, что привязывается, Малек поспешил отстраниться от Одри: боялся, что, если не срастется, будет больно ее лишаться. Но не больно: тот, кому эту боль испытывать надлежит, будто бы умер с пулей в ее голове. А еще вчера он думал, как на неделе закроет апелляцию, закончив все неотложные дела, и подумает о свидании: нормальном, скучном, жеманном: в помпезном ресторане или куда еще зовут красивых дам? На премьерный показ глубокофилософского фильма сербского постмодерниста - как раз должен быть в четверг? Что-нибудь, что порадовало бы ее, убедило в «конвенциональности» их странноватых отношений. А после свидания - пошлое приглашение «на кофе», и предложение провести последнюю, двенадцатую сессию чуть раньше - все равно ведь им друг ко другу ехать не нужно. Но теперь такого не будет. Не будет свиданий, не будет «кофе», не будет завершающей сессии, не будет совместных прогулок с крошкой-Руфью, не будет Одри. И его, кажется, тоже не будет. Все как будто ускользает из его рук, разбегается под тяжестью осознания: он са-а-ам виноват. Вот бы удержать Одри хотя бы немного! Хотя бы крохотный призрак, склеенный из осколков его о ней воспоминаний. Малек приходит к себе в особняк: не включает света в кабинете, только жмет на кнопку неба-проектора. Садится за ноутбук: будто бы ничего и не происходило, будто бы вернулся с работы в офисе. А сейчас прием у психолога-психиатра. Итак, Малек. Сессия номер двенадцать. Это будет справедливо по отношению к Одри: она ведь все равно его научила новому, даже… - произносить это так странно, почти больно: только болеть нечему - даже умерев.

Сессия № 12. Надо не забыть назвать.

Консультирующий врач:

Одри Д. Браун, MD.

(Посмертно).

Консультируемый:

Малек Синнер, MD.

Принимающий орган:

КОМИССИЯ ПРАВЛЕНИЯ

ЕВРОПЕЙСКОГО ОБЩЕСТВА ПСИХИАТРОВ 

ПО ВОПРОСАМ

ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ЭТИКИ

И ДЕОНТОЛОГИИ.

Вопросы жизни и смерти для психиатров (судебных - в особенности) дискуссионны; всегда такими являлись. Тем интересней исследовать реакцию пациента на стимулы, связанные с жизнью, ее производными и смыслом, а также смертью - аналогично.        В чем смысл жизни?        В высшей степени безумно полагать, что вопрос этот кто-то в состоянии вывести из разряда антиномий. (Оставим данное занятие студентам философского факультета). Но в норме - без патологий - исследуемый на данный вопрос должен давать субъективный ответ или, по крайней мере, перечислять возможные варианты или же говорить о субъективном ответа отсутствии (всем хорошо известно: отсутствие - это присутствие, но в нулевом количестве).        Анамнез показал: зацикленность пациента на теме (предположительно) вызвана религиозным прошлым. Консультируемый свой смысл жизни пытался когда-то найти в разрешении очередной антиномии: антиномии Бога. В чем, разумеется, ввиду отсутствия объективного решения в принципе, потерпел неудачу.        Последующие его попытки разрешить внутренние противоречия были не менее безуспешны: с его слов, исследуемый перебирал антропотеизм, гедонизм, эпикуреизм и проч. и проч. Все это давало временное облегчение, элемент догадки, но не удовлетворяло потребности духовные - не выполняло основной своей цели. Рассмотрим объект А., межличностные отношения с которым - со слов исследуемого (полученных, впрочем, с большими трудностями на протяжении предыдущих сессий) — у исследуемого сложились глубокие, эмоционально-близкие, продолжительные и устойчивые, а также характеризующиеся высокой степенью привязанности. В процессе консультации путем провокативной терапии установлено: При резкой депривации консультируемого с объектом А. исследуемый продемонстрировал ярковыраженный декатексис (вероятно?), приведший впоследствии к акатексису и полной эмоциональной отрешенности не только от объекта А., но от внешнего мира в целом. Мышление посредством деобъектилизации, продемонстрированное исследуемым ранее (см. сессия №4), не применяется. Более - исключено вовсе. Недостаточно близко сформированные связи? Или же, напротив, близкие чересчур? Так или иначе, исследуемый отмечает: депривация с объектом А. помогла ему в разрешении внутренней антиномии: В чем смысл жизни? Тривиально, но в том, чтобы жить. Консультируемый испытывает острое чувство сожаления и эгодистонию: как мог он не ценить всего, что находилось так близко? Как мог запутаться в трех соснах? Как мог бояться того, ради чего, как оказалось, жил? «Если Бог есть любовь, то, возможно, стоит дать Ему шанс», - сказал как-то объект А., и почему-то только сейчас исследуемый осознал всю смысловую нагрузку этих слов. Финальную, двенадцатую консультацию считаю проведенной успешно. Пускай исследуемому теперь и ни к чему, пускай, что-то для себя понял и отметил он слишком поздно: но вся эта деятельность все же не прошла даром. И объект А., одновременно являющийся и субъектом данного исследования, проделал весь этот путь не зря. Консультируемый многое для себя почерпнул и отмечает: консультации сделали для него невероятно много, что не сравнить с простой дюжиной сессий психолого-психиатрической супервизии. К сожалению, осознать что-то порой недостаточно. Жизнь требует осознать это что-то вовремя. Далеко не все на это способны, но, кто справляется — счастливейшие из людей. Исследуемый не справился. С чем теперь он обречен жить - вопрос отдельный. Однако, сессии во всей своей совокупности научили его отделять предикат от субъекта. От объекта А. отделен предикат в виде действия «любить». Даже если жизнь по своей жестокости вычеркнула объект А. из поля рассмотрения, предикаты объекта-субъекта А. все еще остаются. Консультируемый настоятельно просит включить в отчет и его субъективную оценку: Он никогда не поверил бы, что сможет испытать что-то настолько сильное: так думал он о своих чувствах к объекту А. до депривации. Но он ошибся. Только потеряв объект А., но не эмоциональную с ним связь, он понял: насколько глубока и неисчерпаема та была. Жаль, что понял слишком поздно. И теперь ничего не исправить.