О фанатах и мелодиях

В кабинете душно даже с открытыми окнами, даже с работающим на всю кондиционером. Это не удивительно для мегаполиса и середины лета, изматывающе жаркого, такого, что офисные здания просто не успевают остывать за короткие прохладные ночи, превращаясь в маленький ад для обитающего там планктона. Кёрли пялится в экран монитора, пытаясь вникнуть в годовой отчёт компании, отследить динамику показателей продаж... Но вместо этого то и дело смотрит на часы. Через час он закроет эту чёртову вкладку с отчётом. Через два он уже будет стоять перед сценой, и духоту толпы фанатов он вытерпит с куда большей радостью. Телефон тренькает сообщением. От Ани, что неудивительно. "Давай уйдем пораньше, всё равно от жары не работается :( И успеем занять место поближе к сцене. Разглядишь своего солиста в подробностях." Кёрли тихо смеется, слишком быстро соблазняясь чужой идеей. Печатает короткий ответ: "Ты пользуешься тем, что я твой начальник. Собирай вещи, встретимся у лифта." А работа подождет до завтра.

***

Кёрли кажется, что у него вот-вот выскочит сердце. Прямо к сцене подобраться не удалось, но они выбили себе места поближе. Аня, миниатюрная и хрупкая девушка, активно распихала толпу локтями, и протащила за собой своего босса, с которым неожиданно сошлась в музыкальных вкусах. И теперь мужчина видит Джимми, как всегда сияющего на сцене, словно ярчайшая из звезд, так близко, что может разглядеть каждое кольцо на пальцах, и кажется, даже скатившуюся с виска каплю пота. Кёрли придётся откачивать после, и он точно напишет десяток твитов об этом. Песня завершается, и на сцену от кого-то прилетает бюстгалтер. Обычное дело здесь. Аня пихает его в бок локтем, перекрикивает гудящую толпу: – Кинь футболку на следующей песне, там как раз будет в тему текста. У Кёрли заметно краснеют уши. Он склоняется ниже, кричит в ответ: – Аня, я взрослый человек, а не перевозбужденная студентка колледжа. – А если Джимми тебе подмигнет? – Девушка невинно хлопает глазами, – Он вроде би, я читала на форуме. Глубокий вдох и пальцы, сжимающие край футболки. В конечном счете, его всё равно не узнают здесь, верно? Песня за песней. Строка за строкой. Этот концерт уже длился час, если не больше. Джимми никогда не считает. Может, потому что до этого ему нет дела, как и до множества вещей, может причина в том, что он этим живёт. Этим восхищением, этим обожанием фанатов, что оседает на коже вместе с каплями пота. Каждый раз, как первый. Каждый раз приносит невероятные эмоции, а иногда – и нечто более приятное. Перед глазами – толпа. И нахальная улыбка не сходит с лица, даже если после в новостях будут вновь писать о том, что солист группы "Пони" в очередной раз показал средний палец кому-то из фанатов. На всё это плевать. Куда важнее то, как горят глаза тех, кто на него смотрит. В толпе одинаковых лиц, что меняются каждый раз, Джимми замечает светлую макушку. Эту макушку он видел на каждом концерте, и, если быть честным, это льстило. Знать, что кто-то столь сильно фанатеет от его песен. Пальцы сильнее сжимают микрофон, почти до побелевших костяшек, ведь времени прошло уже достаточно, и усталость сама подступила, подобно лишней ноте в мелодии. Однако Джимми держится, смотрит на толпу с усмешкой, крича в микрофон. – Ну-ка громче! Я ведь знаю, что вы помните её наизусть! Кёрли знает каждый аккорд этой песни. Он слушал её днями на повторе, после того, как услышал на радио. Это первая песня, с которой началась его любовь к "Пони". А после и к Джимми – солисту и харизматичному оторве, чьё фото теперь было на заставке телефона, а голос – где-то под кожей. И в сердце, вторя его ритму. В его возрасте не положено так фанатеть, но он ничего не может сделать. Как сирены заманивают корабли на скалы своими голосами, так и Кёрли не может противиться абсолютному восхищению чужими песнями, следуя за гастролирующей группой по пятам. И каждый концерт – как первый. Те же чувства, льющиеся через край восхищенными криками, пока не сорвётся голос. Первые строки он почти выкрикивает, так, что кажется, слышно и на сцене. Мужчина смотрит на Аню горящими глазами, видя, что она понимает. И получив одобряющий кивок от подруги, стягивает футболку – жёлтую, с логотипом группы – через голову. И свернув, кидает на сцену, стараясь ни в кого не попасть. Кто-то одобряюще свистит, но этот звук тонет в оглушающих аккордах припева. Под кожей у всех – один мотив. У всех под кожей – один голос. И Джимми довольно жмурится, замечая, как заводится толпа. Сегодня эта песня последняя, завершающая концерт, фотографии с которого ещё долго будут ходить по сети, и которые наверняка разлетятся по форумам. Когда-то об этом они могли только мечтать, и сейчас эта мечта приятно согревает яркой звездой внутри. Затихают звуки гитары, гаснут последние удары барабанов, и мужчина отступает вглубь сцены, замечая на ней жёлтое пятнышко. Подобные ситуации случались довольно часто. Аудитория у их группы была довольно занятная, вспомнить только, что писали в интернете, куда Джимми иногда заглядывал ради интереса и чтобы потешить своё эго. Только вот футболка, судя по всему, была мужская. Занятно. Он поднимает её, присвистывает, переводя взгляд обратно на толпу. – В этот раз, я смотрю, вы совсем с ума сошли, а? Что же будет с выходом следующего альбома? – усмехается, прикладывает микрофон к щеке, задумываясь о следующих словах лишь на секунду, – Владельца футболки прошу подойти к бэкстейджу после завершения концерта, вернём пропажу. Бывало так, что после концерта он ни раз выцеплял фанаток, звал их за сцену, чтобы... Расслабиться. Возможно, СМИ осудили бы подобное злоупотребление своей популярностью. Джимми называл это особыми автографами. Он лениво жмурится, предчувствует уже заранее, как будет ворчать Свонси о его задержках. Последние аккорды обрывают пульс – сердце замирает вместе с ними, чтобы после снова забиться. Кёрли чувствует себя живым. Горло саднит, и голова кружится так, будто он выпил несколько шотов текилы в баре. Толпа продолжает бесноваться еще некоторое время, кто-то орёт куплеты последней песни, машет фонариками. И со всем этим – ощущение единения. Они все связаны словами и нотами, связаны любовью и обожанием. До Кёрли только доходят последние слова Джимми. В выражении его лица читается очевидная паника. – Спасибо, что были с нами! Увидимся на следующем концерте! Следите за новостями и не забывайте: шлите нахер всех, кто вас не устраивает! Свет гаснет и сцена погружается во тьму, в которой лишь особой мелодией слышится довольный смех остальных членов группы. Кёрли разворачивает Аню к себе за плечи, судорожно вздыхает: – Что мне делать, я не думал что он так заметит, – дыхание сбивается, – да я так не паниковал при подписании той сделки с канадскими поставщиками. Девушка тихо смеётся и хлопает его по плечу: – Всегда пожалуйста. Иди, он конечно уебок, но тебя сожрать сложновато. И возьми автограф! Мне тоже, если получится, босс. Она чмокает Кёрли в щеку и разворачивается к выходу, оставляя Кёрли одного. Пустеет и зал. Кёрли неловко поводит плечами – без футболки прохладно, и обходит сцену. В ушах фантомным звуком – песня, и он напевает её одними губами. Футболку ему может передать и кто-то из персонала, но от одной мысли, что это может быть и сам солист, подрагивают пальцы. Кёрли точно обведёт этот день в календаре, и будет отмечать, как второй день рождения. Вокруг полумрак, и сначала мужчина даже думает, что пошёл не туда, крутит головой, пытаясь понять, куда дальше. За сценой царит привычная суета: персонал следит за тем, чтобы на сцене не осталось нужных вещей; кто-то тащит в трейлеры Дайске, который в очередной раз умудрился пораниться, пока спускался за сцену; кто-то тихо раздаёт команды, чтобы аппаратуру сложили в ящики. И в этой суете Джимми ловко лавирует, сливаясь с темнотой. Словно она была его родной средой обитания. В пальцах – чужая футболка, в груди – азарт и мелодия, что до сих пор последними нотами играет под кожей. Он отмахивается от предложения кого-то из коллег пойти в трейлеры сразу, отдохнуть. Говорит о том, что что-то надо забрать в гримерке после того, как он отдаст чужую вещь. И появляется за спиной Кёрли, мягко похлопывая того по плечу, пальцы касаются чужой кожи подобно рифу гитары, ведут от шеи к предплечью. – Эй, так это ты вещами разбрасываешься? Мужчина никому не признается об этом позже, но от звука чужого голоса он вздрагивает. Не потому, что не ожидал, но и это тоже, а потому что знает этот тембр лучше своего собственного. Потому что тот звучал в наушниках, пока он занимался в зале, лился из радио машины каждое утро. И сейчас он пробирает до мурашек сильнее, чем касание к плечу. Чужие пальцы горячие, и Керли кажется, что голой кожей он даже чувствует небольшие мозоли от струн гитары. – Я-то думал, что это удел девчонок, – усмехается, легонько трясёт головой, чтобы волосы, выбившиеся из хвостика, не мешались. В полумраке и так сложно что-либо разглядеть, но мужчина перед ним светится, словно звёздочка. И приятно знать, что зажигал весь концерт того именно он, Джимми. Развернуться лицом к лицу со своим кумиром сложнее, чем подписать многомиллионный контракт, но и Кёрли не трус. Мужчина широко и слегка смущенно улыбается на чужую реплику, трёт шею. Светлые голубые глаза встречаются с тёмными, на дне которых огнём софитов мерцают звезды. Сложно не заглядеться – Кёрли с детства любил разглядывать ночное небо. Ему до невозможности хочется убрать мешающие обзору тёмные пряди. Взглядом Джимми ведёт по чужому телу, словно внимательно считывает нотный лист. И эта песня ему определённо нравится. – Я не буду оправдываться и говорить, что меня подбили, хотя это так, – тихий смех, и Кёрли определённо припомнит это Ане, – но рад увидеть вас так близко. Ваши песни – лучшее, что я слышал в своей жизни. Джимми много раз слышал комплименты, ещё чаще – читал их на форумах, в комментариях к его постам крайне часто фанатки восторженно писали о том, какой красивый у Джимми тембр и как часто они слушают его песни на повторе. Также часто мелькали вопросы про личную жизнь, но на такие он предпочитал не отвечать или посылать. Это не их дело. Как и все те интрижки, что не попали на страницы газет, но которых уже было множество. Из каждого тура Джимми привозил с собой парочку таких историй, которые после не хуже песен звучали в маленьком общем трейлере их группы. Но почему-то именно слова этого парня оседают внутри чем-то приятным. Куда лучше, нежели слащавые речи девчонок, что каждый раз норовили отхватить себе кусочек кумира. Держаться прямо несложно, но Кёрли определённо чувствует, как краснеют кончики ушей. Мужчина коротко ведет языком по нижней губе и всё-таки решается спросить: – Не будет наглостью попросить автограф? Джимми жмурится, насмешливо смотрит на то, как мужчина, что выше его на голову (и даже ведь ботинки на платформе не спасают) краснеет, как школьница. Пожалуй, эту мелодию он и правда не хотел выпускать из своих рук. Её он хотел бы сыграть. – Тогда придётся пройти в нашу гримёрку, ручка была где-то там. И листок, – это не больше, чем предлог, очевидный и понятный им обоим. Потому что интонация, с которой слова перетекают на его языке, больше похожа на любовную балладу. Такая же чувственная, – Тут недалеко. Заодно наденешь свою, – усмехается, вспоминая, как вещь прилетела на сцену, – Футболку при свете. А то здесь глаз выколоть можно. Дайске вон уже. Кивает в сторону парнишки, молодого совсем, но талантливого, что медленно следует за кем-то из персонала. Они увидятся ещё не скоро. У Джимми были свои планы на ближайшее время. В голове становится пусто. Кёрли пару раз моргает, но все переливы чужого голоса он знает наизусть. Как и то, какой подтекст они за собой несут. И он точно не будет писать гневные сообщения на форуме о том, что Джимми ему не перезвонил. От одной возможности прикоснуться становится жарко. Кёрли, вообще-то считал себя натуралом, за исключением пары неловких обжиманий в колледже, и только Джимми был тем самым "но". Жилистый, с длинными музыкальными пальцами и красивым разлётом плеч – тот будто соткан из собственной музыки. В глазах всегда – вызов, в улыбке – насмешка. Нельзя было любить песни "Пони" и не любить Джимми, хотя та же Аня часто с ним спорила на эту тему. Каждый рабочий перерыв превращался в баталию с того момента, как они распознали в друг друге фанатов одной группы. У Кёрли даже висел плакат в комнате, как у бунтующего подростка. Хотя свою квартиру он мог обклеить хоть целиком, запрещать ему было некому, но спальня всегда казалась чем-то личным. Суетящийся вокруг персонал не обращает на них никакого внимания. Кёрли кидает встревоженный взгляд в сторону Дайске: – Надеюсь, с ним всё будет в порядке. Падать со сцены лучше в руки фанатов, – кивает в сторону коридора, куда заходили остальные участники группы, – в таком случае покажете дорогу? Мужчина встряхивает головой, откидывая с глаз не уложенные сейчас кудряшки, щурится, довольно выдыхая. – Не беспокойся, я уверен, что для него уж точно найдётся парочка любящих рук, – хмыкает тихо, вспоминая какие толпы девчонок стояли на автограф-сессиях к Дайске. Вот тому явно когда-нибудь повезёт стать примерным парнем, который будет заботиться о своей девушке. Тот походил на маленький неугомонный смерч и неудивительно, что посадили того за барабаны. Правда, не сосчитать случаев, когда тот сам ударялся своими же палочками. Джимми чувствует чужой взгляд на своей коже. Он оседает на кончиках пальцев приятной дрожью, напоминающей усталость от долгого перебора струн. Так болела кожа от долгих репетиций, которые всегда заканчивались ссорами. И новыми шедеврами. Он ведёт за собой Кёрли по коридорам, перебрасывается с кем-то по дороге парой фраз, замечая неодобрительные взгляды. Но ему всегда было плевать. Обычно он цеплял девушек, те пусть и трепались о времени, проведённом с кумиром, но не пытались взять над Джимми верх. А это он не любил больше, чем постоянные причитания Свонси. В этот же раз... Сыграло любопытство. А также самолюбие, которое у Джимми мешалось в гремучий коктейль с самоненавистью. Удивительные полутона песни, которую он слушал всю жизнь. Лестно было знать, что подобный мужчина, который наверняка пользуется вниманием девушек не меньше Джимми, словно послушный пёс последовал за ним, стоило немного потянуть за поводок. Кёрли идёт следом, как привязанный, не отрывая взгляда от спины Джимми, от собранных в небольшой хвост волос. Всё вокруг кажется нереальным, будто неправдоподобно большим выигрышем в лотерею, шансом один на миллион. Шансом, который он не собирается упускать. Джимми сворачивает к двери, ведущей к гримерке. Толкает дверь вперёд, не оборачиваясь на Кёрли. Знает ведь, что тот не посмеет не последовать за ним. Плана действий у Кёрли нет, и потому он полагается на импровизацию. Дверь закрывается с тихим щелчком, и мужчина мягко перехватывает чужое запястье, тянет к себе, разворачивая. А после прижимает к этой же двери с тихим стуком, почти накрывая собой, мягко и чувственно ведёт губами по изгибу шеи, прихватывая солоноватую кожу. Руки спускаются ниже, скользят по талии к бёдрам. Кёрли вполне готов к тому, что ему сейчас сломают нос. Но от осознания, кто сейчас в его руках, слишком рвёт крышу, чтобы задумываться о последствиях. Спина встречается с поверхностью двери, и до Джимми запоздало доходит осознание, что в этот раз вести будет явно не он. Потому что от прикосновений чужих губ на шее табуном мурашки, словно особая мелодия, пробирающая до самой сути. Чужая футболка падает на пол и это, наверное, не особо важно. Важнее – ощущение не просто обожания, а настоящего восхваления, что ощущается в каждом движении. Он цепляется пальцами за чужие плечи, аккуратно ведёт по ним шершавыми подушечками. И хрипло смеется, потому что на месте фанаток, что точно также оказывались в его объятиях, как он сейчас в объятиях фаната, Джимбо ни разу не был. Под веками – мягкий перебор струн, такой же мягкий и осторожный, как чужие ладони. – Я смотрю, ты не из стеснительных, – в гримерке не так много места, столики стоят рядком, перед ними – небольшие раскладные стулья. Кажется, на некоторых зеркалах – небольшие наклейки в виде звёзд, их любил везде оставлять Дайске. Кажется, парочка была даже на чехле телефона у Джимми, – Точно ли тебя "подбили" на идею с футболкой? В его глазах – насмешка. Но чужой нос он ломать не спешит. Сам ведь позвал. Тем более после изнуряющего концерта ему явно необходима разрядка. Лишь бы кое-кто не распустил руки ещё сильнее, как и остальные фанаты желая стать особенным. Тогда Джимми будет разочарован. Лишняя ответственность ему была ни к чему. Кажется, будто пальцы обжигает жар звезды, что теперь так близко. Хотя казалось, что уделом Кёрли было так и остаться на дальней орбите, получая только отблески чужого света. Мужчина тихо смеется в чужое плечо, опаляя дыханием: – Решил не упускать шанс, – отодвигается чуть дальше, чтобы поймать чужой потемневший взгляд, такой же, как и у него, – и стесняться мне уже поздновато, я почти раздет. Дышать становится тяжелее, будто воздух стал вязкой патокой, что едва ли проталкивается вглубь лёгких. Кёрли коротко оборачивается, явно оценивая обстановку. И подхватывает Джимми под бёдра, сместив руки, будто тот ничего не весит, в два широких шага доходя до гримерного столика. Опускает осторожно, будто Джимми из фарфора или хрусталя, и от неаккуратного движения может покрыться узорами трещин. Под чужими губами тепло, практически горячо, словно жар от концерта не прошёл, а усилился в сто крат. И этот жар приятно прокатывается по телу, будоражит не хуже той энергии, что каждый раз отдавали ему фанаты на концертах. Джимми и не успевает возмутиться, как оказывается на гримерном столике, отчего спина соприкасается с зеркалом, которое он видел уже не раз. Прохладно. Собственная футболка без рукавов едва ли согревает, но ему кажется, что он сейчас задохнётся. В этом обожании, в этих поцелуях. Поцелуи устилают шею, плечи, ямочку между ключицами – только не губы. Голос Джимми хочется слушать, особенно сейчас. Для Кёрли это почти продолжение концерта, с мелодией, звучащей только для него. Со столика летят кисточки, какая-то пудра, рассыпаясь звёздной пылью по полу. Главная звезда сейчас – тихо стонет под чужими прикосновениями, пальцами касается кудряшек, совершенно отличающихся наощупь от девчачьих длинных волос, в которые Джимми вплетал пальцы обычно. Сейчас ласка, которую ему дарят, ощущается иначе. – А я всё ещё одет. Не считаешь это упущением? – выходит хрипче, чем хотелось. Выходит – вместе с особой интонацией, что ни разу не просачивалась в песни. Мужчина прикрывает глаза, кажется, тушь немного подтекает, и после придётся просидеть в гримерке чуть дольше, чтобы поправить макияж.. Чужой голос стекает жаром к низу живота. Как и тихие стоны – Кёрли в восторге от того, как Джимми для него поёт. По-особенному низко и хрипло, лучше, чем на любом из концертов. Прямо перед ним – зеркало, в котором краем глаза мужчина замечает собственное отражение – хаос на голове и тяжело вздымающаяся грудная клетка. Чужие слова доходят медленно, будто сквозь слой воды. Голос проседает до хрипотцы, пускай и не такой певчей, как у солиста: – Считаю несправедливостью, – и руки вторят словам, ползут под майку, поднимая её выше, помогают стянуть через голову, – вот теперь мы в равных условиях. Кёрли не оставляет меток – слишком нагло и глупо делать вид, будто Джимми теперь ему принадлежит – но оставляет мокрые поцелуи везде, куда может дотянуться. Стягивает резинку с чужих волос, и в сочетании с подтёкшей тушью это выглядит крышесносно. Мужчина коротко прихватывает зубами сосок перед тем, как спустить ладони к увитому цепочками ремню, расстегивая. – Можешь оставить её себе, – Джимми усмехается, откидывается головой на прохладную гладь зеркала и это немного отрезвляет. На пару мгновений, чтобы проконтролировать то, что лишних "следов" не будет. В очередной раз попасть на передовик СМИ не хотелось, не в начале тура, им ведь ещё предстояло много работы, – Будет трофей. Кёрли определенно оставит футболку себе. Не как трофей, но напоминание об этом вечере. Настоящим трофеем был сам факт происходящего. Смелее, чем в любых возможных фантазиях. Пальцы лениво скользят по чужому торсу, и Джимми даже немного завидно, ведь он никогда таким сильным не был. Жилистым скорее, но тем лучше, иначе узкие джинсы на нём смотрелись бы комично. Собственная грудная клетка вздымается медленно, с каждым вдохом накаляя выходящий из ноздрей воздух всё сильнее. Сам он не торопится как-то помогать, да и в целом не особо дарит ласку в ответ. Каждый, кого Джимми звал к себе в гримёрку, был лишь быстрым способом снять напряжение после концерта. Ведь не его вина, что они сами соглашаются? Сами берут эту ответственность. В свете гримёрки тёмные глаза солиста не отражают того обожания, что горит в чужих. Лишь довольство. – Обычно это занимает больше времени, – усмехается, хвалит своеобразно, ведь зачастую в этих цепочках чужие пальцы путаются. Под легкие касания пальцев хочется ластиться, выпрашивая еще, как пес у хозяина. Кёрли притягивает Джимми ближе, разводя чужие ноги в стороны, и теперь между ними почти нет расстояния, так, что от каждого вдоха соприкасаются грудные клетки. Мужчине кажется, что он добровольно сгорает заживо. С ним такое впервые – возбуждение, смешанное с искренним восхищением и обожанием, стремление сделать приятно, игнорируя собственные потребности, которые сейчас у Кёрли определённо есть. Рука оттягивает резинку боксеров, приспуская вместе со штанами, проходится по стволу размашисто и плавно, пока другая мягко удерживает чужое бедро. Джимми сейчас – произведение искусства, и Кёрли не может оторвать взгляда. Медленно млеющий и довольный, встрепанный, с идеально очерченными губами, ни разу не поцелованными за этот вечер. По-хорошему Джимми стоило бы вести себя тише, стоило бы вовсе заткнуться, ведь в гримерку могли войти кто угодно из персонала, но он всегда был громким. Матерящимся, хамоватым, грубым. И девушки, ждущие от него романтики в постели, крупно ошибались, когда ждали ответных ласк. Джимми заботился лишь о себе. И сейчас, когда чужие руки касаются так уверенно, когда на него смотрят с чистейшим восторгом, что заставляет сердце играть особую мелодию, солист сдерживаться уж точно не собирается. Стоны громкие, хриплые, они отражаются от стен и от проклятого столика, на котором уместиться довольно сложно. Приходится жаться ближе к чужому торсу, впиваться короткими крашенными ногтями в плечи, подобно девчонке, оставляя на коже небольшие царапины. Тоже ведь своеобразный автограф. Волосы лезут в глаза и Джимми приходится иногда трясти головой, чтобы те сбросить. Сбросить ощущение слишком сильного довольства же не получается. Ему жарко, душно даже, но под чужой неторопливый такт руки он подставляется охотно, пытаясь приподнять бёдра. От чужих стонов спирает дыхание, они ощущаются лучшей похвалой из возможных. Их хочется сцеловать, и Кёрли позволяет себе мягко прикусить чужую губу, отереться о колящий щетиной подбородок. Джимми на вкус, как черный кофе и сигаретный дым. Кёрли все бы отдал, чтобы еще хоть раз ощутить эту горечь на своих губах. Свободная рука вплетается в волосы, перебирает, заправляя мешающие пряди за ухо. Кёрли чуть тянет за них, без слов прося откинуть голову, давая доступ к шее. Под губами мужчина чувствует вибрации голосовых связок, и это ощущается куда жарче, чем он думал. Макушка встречается с поверхностью зеркала, повинуясь чужому движению-просьбе и Джимми устремляет взгляд в потолок, видя перед глазами звёзды. Они мешаются под веками с нотами, переплетаются в забавную композицию, и он думает о том, что обязательно напишет какую-нибудь песню про космос. Потому что чужие прикосновения ощущаются маленькими сверхновыми в груди. Они же вынуждают его прикусывать губу, в тщетных попытках сдержаться хоть сейчас. Когда чужие губы касаются шеи, к которой обычно Джимми вообще никогда не подпускал – боялся, что единственное, что приносило ему хоть что-то приятное в этой жизни, сломается. Боялся, что охрипнет, перестанет брать нужные ноты, да что угодно. Чужие прикосновения необычайно мягкие, и это разнится с острыми ногтями девчонок, что Джимми обычно цеплял. Сейчас острые ногти у него самого. Кёрли плевать на следы на спине, Джимми может оставлять столько меток, сколько захочет. Будто бы сердце Кёрли и так не пропитано его музыкой. Движения становятся быстрее, но всё равно кажутся дразнящими. Кёрли прослеживает подушечками пальцев выступающие вены, дает Джимми прочувствовать каждое касание. Сам коротко отирается о чужое бедро в попытках хоть немного сбросить скопившееся напряжение. Внизу живота становится жарко. И кажется, что воздух между ними раскалён до температуры солнца. Или то было столь близко, что Джимми и не заметил, как оказался на его орбите. – Быстрее, – тихо, не просьба – приказ избалованного славой человека, который Кёрли сейчас лишь использовал. Дыхание дрожит, опаляет кожу шеи, Кёрли ловит легкую вибрацию чужого пульса, быструю и живую, вдыхает её, словно воздух, пьет как воду. В этом моменте хочется остаться навсегда. Или хотя бы навсегда его запомнить. Под его руками пылает свет, согревает ладони. Кёрли разводит чужие колени сильнее, прижимается настолько близко, насколько это возможно. Сам тихо и скуляще стонет от ощущения давления, но это всё, что он себе позволяет. Низ живота поджимается, скованный жаром. Мужчина не знает, как будет добираться до машины в таком состоянии. И как будет её вести. Чужие стоны становятся тише, и Кёрли склоняется к чужому уху, мягко прикусывает, шепчет хрипло: – Не замолкай, пожалуйста. Ты так поёшь... Зрение сужается, сводится на одном единственном человеке – центром вселенной для Кёрли сейчас. И в глазах мужчины – чистое обожание и восторг, и что-то, слишком сильно напоминающее любовь. Джимми хрипло смеётся, выводит на чужой коже пальцами не просто узоры – скрипичные ключи. – Надо же, это для тебя личный концерт, а? – никто раньше не просил его подобного. Обычно из его рта ничего хорошего, кроме песен, не доносилось. Маты, угрозы, иногда откровенная похабщина, за которую его и окрестили оторвой в журналах. Но кому-то, оказывается, приятно слушать и такое. Слушать особые песни, даже если в них иногда проскальзывает фальшь. Возможно, это могло бы его подкупить. Солист прикрывает глаза, прикусывает губу, кажется, что ещё немного – и отгрызёт кусочек, передаст Кёрли часть кумира, которую так хотел отхватить каждый второй. Ему бы, наверное, он был бы не против её подарить. Движения руки становятся резче, развязнее и быстрее. Кёрли позволяет собой командовать, доводит до края свою звезду, сверкающую сейчас только для него, пускай и только в этот вечер. За грань Джимми уходит с тихим, по неправильному мелодичным стоном. Низ живота опаляет и он довольно выдыхает, наконец получая долгожданную разрядку. Теперь, пожалуй, концерт можно было назвать завершённым. Он старается выровнять дыхание, подстроиться под привычный, спокойный ритм, что стучит в сердце, но это оказывается сложнее, чем обычно. Кёрли утыкается в чужое плечо, судорожно дыша, каждой клеткой своего тела чувствуя чужую дрожь, чужое удовольствие, что растекаются в воздухе. Голый торс прочерчивает пара горячих капель. Кёрли хочется растереть их пальцами. Джимми всегда казался чем-то недостижимым, путеводной звездой, до которой не дотянуться. Теперь же он сбито дышал из-за его рук, и каждый тихий, певучий стон был его, Кёрли, заслугой. Посвященная ему песня. Кончики пальцев плавно скользят по чужому бедру, запоминая ощущения, очертания чужого ладного тела. Длинные пальцы Джимми подхватывают маркер, что всё это время лежал около его бедра. Открыть крышечку получается лишь со второго раза, и он тихо матерится под нос, когда второй рукой ведёт к низу чужого живота, опускает легонько ткань джинс, чтобы вывести на чужой коже свои инициалы витиеватым почерком. – А вот и твой заслуженный автограф. Хрипло, сипло почти, потому что отдышаться всё ещё не получается. Звезда потратила слишком много энергии, и ей требовался отдых. Линии маркера холодят разгорячённое тело, подсыхая, и Кёрли с любопытством скашивает взгляд вниз. Он знает этот росчерк – узнал бы его из тысячи похожих. Инициалы, о которых мечтал каждый фанат "Пони". Кёрли всерьез думает заглянуть в тату-салон и выбить их чернилами поверх, чтобы те никогда не смылись. – Спасибо, – выходит хрипло и почти просяще, Кёрли всё ещё на взводе, но больше никак этого не выказывает, – постараюсь сохранить его подольше. – А теперь проваливай. Меня уже наверняка ищут. Только вот произнести эти слова злобно не получается. Не тогда, когда ты почти лежишь на гримёрном столике. Чужой приказ свалить не ранит так, как мог бы – мужчина этого ждал. Он подхватывает чужую ладонь, оставляет поцелуй на запястье, после чего отстраняется, пытаясь хоть как-то выровнять дыхание. Из гримерки он не сбегает, но подхватывает чужую и свою футболку слишком поспешно, одевается на ходу. Почти как сбегающий любовник. Замирает только перед тем, как повернуть дверную ручку, коротко выдыхая: – У тебя просто невозможный голос. И выскальзывает за дверь, тихо прикрыв её за собой. Кёрли слабо понимает, что вообще произошло. Точнее что произошло ему вполне понятно, только вот в это не верится. Черт. Он точно должен написать Ане. В голове – путаница, и Кёрли почти сшибает кого-то из персонала. В груди – зажженное чужим взглядом солнце. В груди – музыка.

***

Успокоиться не получается. Керли сидит в машине уже минут тридцать, не заводя её, не включая свет. Просто пытается хоть отдышаться, чтобы не врезаться в столб и не улететь в кювет по пути домой. Пальцы мнут ткань чужой футболки. Под пальцами – фантомное ощущение чужой кожи. Блять. Парковка уже пуста – даже самые верные фанаты давно на пути домой. Кёрли ёрзает, пытаясь устроиться так, чтобы молния джинс не так сильно давила. Попытка бесполезная и почти смешная. Со стояком он точно не доедет. Но не ночевать же здесь, верно? Пальцы ползут к бляшке ремня, расстегивая. Кёрли чувствует себя подростком в пубертате, а не взрослым человеком, способным контролировать своё тело. Вторая рука всё ещё сжимает футболку, и мужчина тянет её к лицу, утыкается, вдыхая горьковатый запах. Он сам готов назвать себя извращенцем за это, но и пусть. Кёрли приспускает резинку трусов, с тихим скулежом обхватывает член у основания. Ему хватит и пары движений, чтобы закончить, потому что перед глазами чужие влажные губы, мелодично выстанывающие в такт движения его, Кёрли, руки. Большой палец с нажимом проводит по головке, размазывает предэякулят по стволу. Кёрли представляет касание другой руки, куда изящней и тоньше, с небольшими мозолями на подушечках и ногтями, покрашенными чёрным лаком. Сквозь ткань стоны кажутся приглушенными, но в них просяще и жалобно звучит одно и то же имя. Стоит зажмурить глаза, и можно снова увидеть взгляд. Непроницаемая чернота, в которую хочется провалиться, утонуть с головой. И на самом дне – острый и колючий свет. Кёрли помнит эти глаза потемневшими от возбуждения. С собой мужчина не церемонится – движения резкие и размашистые, почти болезненные, быстрее подводящие к разрядке. Это для Джимми он готов был растягивать ласку до бесконечности. Кёрли кончает с чужим вкусом на губах и чужим образом в голове. Вязкие полосы капель оставляют следы на торсе. Он и не заметил, как задрал футболку – но от вида едва заметных в темноте завитушек автографа по позвоночнику пробегает дрожь. Дыхание восстановить сложно, но это уже куда лучше. Кёрли сдавленно матерится, пытаясь найти салфетки, но тут же замирает, поймав мысль за хвост. И тянет с плеча ту самую футболку. Он чувствует себя почти богохульником, когда проводит ей по животу, стирая следы произошедшего. Но не может отрицать, насколько это по-неправильному заводит. Её точно придется стирать. Мужчина откладывает ту на соседнее место, приводит себя в порядок и наконец-то заводит машину. Теперь точно пора домой.