Дневник Виктора

Виктор потерял счет времени. Едва проснувшись в своей маленькой комнатушке на втором этаже, мальчик распахнул свои детские глазки и замер, глядя в серое грязное окно и обращаясь куда-то внутрь себя. Его взгляд был тревожным и одновременно печальным. Его пальцы судорожно сжимали вязанное одеяло, которое ему связала мама перед тем, как совсем слечь из-за болезни. Мальчик дотянулся до своей трости и еле встал на ноги, медленно подойдя с сонной головой к своему столику, на котором лежал недавно законченный железный цветок, сделанный из подручных материалов, которые он нашел на улице. Он хотел подарить его маме в знак ее выздоровления, как только она бы поправилась, а точнее, когда бы он сам вылечил ее, ведь лекарь не мог этого сделать. Но как только он взглянул на металлический цветок, одиноко лежащий на столе, освещенный тусклым отблеском света, его будто ударили хлыстом, и он тихо вздрогнул и грустно отвел взгляд в сторону, нехотя взяв кривой цветок в ручку. Пора собираться на похороны… Сейчас ему все было безразлично, как он выглядит со стороны особенно. Кое-как одевшись, по-детски стараясь выглядеть прилично, Виктор хромая спустился вниз, где за столом сидел отчим. Лишь напряженное безразличное лицо и одетый похоронный костюм выражали, что в доме случилась потеря. Он не обратил никакого внимания на мальчика и продолжил пить чай. Он заранее подумал обо всех необходимых деталях ритуала, конечно же ничего не обсудив с ребенком, лишь бросив указ, чтобы тот оделся «поприличней». Все должно пройти, согласно традициям Зауна. Раздался стук в дверь. Несколько друзей с работы, врач и соседи, с которыми у женщины были дружеские отношения, уже собрались, чтобы проститься с усопшей и отправить ее в последний путь. Несколько человек вошли в дом, вместе с Айзеком подняли деревянный короб, в котором лежала Анна, и медленно направились к выходу. За ними ковыляя поплелся Виктор, ощущая свою ненужность и одиночество. Они всей толпой направлялись в ущелье Гундук. Исторически сложилось, что именно здесь, в этом ущелье, с самых первых времен было принято хоронить жителей Зауна. Считается, если прах усопшего после сожжения опускается вниз ущелья, во тьму, он переходит в другой мир. Шествие медленно двигалось по извилистой каменной горной тропе, сопровождаемое тихими женскими нежными пениями народных заунских песен, звуками шагов и цоканья трости. Виктор только смотрел под ноги, опасаясь упасть, запнувшись об острые камни, лежащие повсюду, пребывая мыслями где-то не здесь, не способный ухватиться за мысли прощания и все осознать до конца. Он поднял голову. Ущелье приближалось. Скоро должен показаться погребальный камень и строения. Все двигались уверенно, не останавливаясь. В воздухе чувствовалась пещерная сырость, а мелкие камешки неприятно проминались под ногами. Пахло влажными камнями. Виктор старался разглядывать по дороге каждый камешек в надежде, что сердце перестанет кровоточить, а дыхание успокоится. Наконец за чередой поворотов и спусков, показался ряд погребальных строений, возвышающихся на столпах прямо над широкой черной пропастью ущелья, располагающиеся довольно далеко друг от друга, но остающиеся в поле зрения. Они будто покачивались и трещали, ожидая новоприбывших. Ветер визжал, проходя сквозь дыры склонов скал, доносил запах камней и железа. Мужчины осторожно опустили короб на погребальный камень, вскоре обойдя его со всех сторон и присоединившись к остальной толпе, которая стояла с другой стороны камня прямо перед ним. Собравшись вместе, люди начали церемонию прощания с Анной. Они по очереди подходили к камню, говорили прощальные речи. Врач, заметив Виктора со стороны, лишь снисходительно, печально улыбнулся. Это был единственный человек, обративший на ребенка хоть какое-то внимание. Он подошел к мальчику, коснувшись его плеча, подбадривая, и направился к своей очереди высказать сожаления о потере и добрые слова на прощанье. Настала очередь Виктора. Остальные немного отошли в сторону, чтобы сын мог проститься с покойной. Мальчик похромал к открытому гробу, сжимая в руках железный цветок для мамы. Встав рядом с гробом и увидев умиротворенное лицо Анны, Виктор задрожал как лист на ветру. Его мама сейчас просто лежала с закрытыми глазами, будто спала, такая красивая, такая родная. Она не могла умереть! Вот же она! Он дотронулся до маминой руки, невзирая на клокочущие внутри чувства, в надежде что она сейчас проснется от глубокого сна и откроет свои глаза. Ее пальцы были холодными и затвердевшими, словно лед, а лицо так и осталось неподвижным. Мальчик пытался сдержать слезы, но его выдавал трясущийся подбородок. Он не хотел плакать при всех этих малознакомых чужих ему людях. Наконец Виктор не выдержал, и слезы покатились ручьем по его детским щекам, но он только шмыгнул носиком и постарался быстро вытереть их рукавом, а затем, внимательно осмотрев цветок, опустил его в гроб маме прямо в сжатые руки. –Это тебе, мам. Я думаю, тебе бы он понравился… -проговорил Виктор тихим голосом так, чтобы только мама его могла услышать, и никто больше. – Я хотел подарить его тебе, когда бы ты выздоровела… Он так и стоял, сжав край стенки гроба, смотря на маму и не решаясь уйти, а слезы тихо катились по его щекам. Из-за слез он ничего не видел перед собой, образ мамы размывался. Он прикрыл глаза. Его захлестывала разрывающая боль, с которой он не мог справиться. Тогда к мальчику из толпы подошёл врач и осторожно взял его за плечи, вернув мысли мальчика в момент. Виктор вздрогнул, немного засуетился и отступил в сторону, продолжая вытирать слезы и шмыгать носиком. Гроб затрещал, когда его вновь подняли и понесли к железным сооружениям. Его затащили внутрь, закрыв крышкой, а затем подожгли. Огонь вздымался высоко над небом ущелья, а сажа летела по сторонам и опускалась вниз. Вся толпа тихо запела прощальную песню, всматриваясь во тьму между скал. Когда погребение было окончено, толпа пошла обратно. У Виктора началось головокружение, а ноги перестали слушаться. Видимо из-за переутомления и переживаний силы решили покинуть его. Он запинался почти за каждый камень, устало волоча ноги и опираясь на трость, встречаясь с жалостливыми и презрительными взглядами. Он со стороны мог слышать, как разные люди его обсуждали. –Посмотри на него, он еле ходит. Что с ним будет? –Айзек оставит его у себя, не знаешь? –Бедная Анна, как она справлялась с ним? От этого мальчику становилось еще больнее и обиднее. Вместо того, чтобы оказать ему минимальную поддержку, они презрительно жалели его как неполноценного слабого инвалида. В Зауне не жаловали калек, как, впрочем, и в Пилтовере… Дрожь у Виктора понемногу отступала, а ноги, до этого ватные, теперь обрели опору, земля стала твердой, и он смог идти гораздо увереннее. Он не покажет им своей слабости, они ему не нужны! Не нужны ни их сочувствие, ни поддержка! Закончив с похоронами, они все отправились на трапезу в честь умершей.

***

В последние дни серый холодный дождь лил не переставая, а промозглый ветер дул между скалистых вершин, проносясь мимо обрыва, рядом с которым сидел маленький мальчик, неотрывно смотря вниз, будто прямо сейчас собирается прыгнуть в эту тьму. Его лицо ничего не выражало, кроме глубоко спрятанной тяжелой скорби и боли. Лицо будто застыло как у статуи, которая только изображала жизнь, имитировала, а по факту была пустым и безжизненным камнем. В похожем месте он в последний раз попрощался с мамой. Точнее с тем, что от нее осталось. Поэтому теперь, полностью осиротевший мальчик, замкнувшийся в себе, часто садился на край обрыва и просто смотрел вдаль безжизненными глазами, ведь домой теперь не хотелось возвращаться. Ему вновь хотелось вдохнуть покой чистого прохладного воздуха первых весенних дней как прежде, чтобы мама ждала его дома и улыбалась, а ее нежная мягкая рука ложилась на его каштановые волосы и как обычно гладила их, перебирая тонкими женскими пальцами детские локоны. Он вновь хотел ощутить тепло и мягкость ее тела, когда прижимался к ней, а она обнимала его, ощутить ее запах и раствориться в ней, довериться, почувствовать снова безопасность, почувствовать, что он не один в этом жестоком равнодушном мире, и чтобы разъедающая его пустота перестала разрастаться. Он не хотел оставаться с болью наедине, но он оставался. Ему некуда было деться от нее и некуда было деться от самого себя. Он устал. Весна была их любимым временем года, когда мама готовила что-нибудь вкусное и накрывала на стол, в доме было тепло и светло. Теперь в доме пусто и холодно, во всех смыслах. Теперь дом казался скорее заброшенным, чем обжитым. Теперь это даже не дом, а лишь место, куда можно прийти и переночевать, не более. Даже его комната стала будто мертвой серой коробкой. После похорон отчим чаще всего вообще отсутствовал, и Виктор оставался абсолютно один. Хотя Виктору так было даже спокойнее, он чувствовал, что это намного безопаснее для него не сталкиваться с этим мужчиной. Отчим терпел его и еле сдерживался, чтобы не выкинуть мальчишку на улицу или продать кому-нибудь подороже. Хотя кому можно продать подороже маленького хрупкого калеку? Виктор прекрасно чувствовал отношение отчима к нему, его презрение и ненависть. Айзек брал дополнительные смены, чтобы больше себя занять, отвлечься и не думать ни о чем, в том числе, мозолящем ему глаза сопляке, раздражающего его своей кривой хромотой, будто сейчас упадет, и жалостливым щенячьим личиком, будто сейчас расплачется. Жалкий дрянной мальчишка, раздражающий его своей неполноценностью и инвалидностью, слабостью и беззащитностью. Айзек презирал людей слабее себя самого, особенно инвалидов, стариков и детей. По его мнению, это были недо-люди, недостойные, неполноценные. И почему бы его не выкинуть к чертям собачьим, не избавиться и жить свободно? Но он пообещал… Пообещал умирающей на тот момент женщине, что он не бросит мальчишку на произвол судьбы. Она, задыхающаяся, в муках, со слезами на глазах, когда еще Виктор не пришел домой и ей оказывали помощь, чтобы спасти, на последнем издыхании, схватив его мускулистую сильную руку, умоляла его пообещать. И он пообещал, при этом тяжело вздохнув и едва ли не закатив глаза. «Пообещай мне, что ты позаботишься о моем мальчике, Айзек, умоляю, пожалуйста!» После его обещания она вымученно улыбнулась от боли и уже не приходила в себя почти до самого конца. И только когда сын взял ее руку, она снова пришла в сознание и все, на что у нее хватило сил, это попросить у него прощение. Прощение за то, что сделала его больным с рождения и обрекла его такого на тяжелую жизнь, за то, что родила его в Зауне, за то, что не смогла обеспечить его достойной жизнью, за бедность, а теперь за то, что оставляет его совсем одного… А в это время на столе, перед серым окошком на втором этаже бедного заунского дома, заваленным механическими деталями, инструментами и мелким металлоломом, в стороне одиноко лежал отброшенный в сторону полу-раскрытый блокнот, а в нем виднелась последняя на тот момент надпись: «Мама умерла» Она лишь немного размывалась множеством высохших круглых следов влаги...