Мурмурации: танец северных птиц

            Когда на академию опускалась зима, внутренний двор, обычно оживленный и цветущий, пустел. Вистерии и акации дремали в одеялах свежего снега, фонтаны застывали причудливыми ледяными фигурами, и лишь в перерывах между занятиями расчищенные дорожки знавали стук каблуков и копыт — студенты предпочитали нагретые огнем каминов библиотеки и комнаты общежитий.       Только птицы круглый год оставались постоянными обитателями академического сада. Семейство певчих соек держали в тесной беседке, уютно объятой розовыми кустами, и студентам не запрещалось их подкармливать — за счет особенно кротких девушек и юношей птицы жили сыто и довольно.       — Чего бы их не выпустить? — думала вслух Аконит, передавая Валеньке горсть сладкой рябины. — Им летать нужно. Птицы без этого не могут.       — Они и летают, только всегда возвращаются, — улыбнулась Валенька, ловя ягоды в обе ладони. — Но это ведь хорошо. Ты разве не любишь, как они поют?       Из открывшейся клетки птицы выпрыгивали прямо Вале на ладонь. Она смеялась и показывала Ните, как они взъерошивались, щекотно клевали рябину с ее руки, как чуть не подрались за последнюю ягоду. Морозец нежно розовил ей щеки, и ярманка, поддаваясь ее заразительному задору, улыбалась в ответ.       — Летом слышно, как поют дикие соловьи, — посмеивается Аконит. — Те много могут рассказать. А этих жалко — каждый день поют одно и то же.       — Думаешь, им здесь скучно?       Накормив соек досыта, Валенька усадила их обратно в клетку. Они не стали возражать — только одна вцепилась в одетые перчаткой пальчики, требуя добавки, и юная Коростель с любопытством рассматривала нежно-голубые перья, то и дело поднимая на Аконит зеленые глаза, по-детски блестящие от восторга. Нита всегда терялась, когда Валя смотрела на нее так.       С середины осени розы, окружавшие беседку, спали в снегу. Отвернувшись от почти не сводящей с нее глаз Валеньки, Аконит склонилась к ближайшему кусту, легко коснулась пальцами промерзших ветвей. Матушка учила ее распознавать, как бьется Сердце: «Сердцем полнится все живое, и все живое ему подвластно. Искру можно видеть и слышать, но Сердце нужно знать и чувствовать». Это было нелегко, Искра всегда давалась ей куда проще — материю, лишенную жизни, она подчиняла по наитию. Материя живая требовала куда больше внимания и усилий — но тем больше азарта было в том, чтобы познать и приручить ее. Только существ из плоти и крови ее магия не касалась никогда — ей не хотелось испытывать судьбу.       Ее дыхание стало глубже и размереннее. Ните пришлось унять бег собственной крови, чтобы распознать течение жизни под пальцами.       — Что ты делаешь?       Аконит не ответила. Биение ее собственного сердца стихло, как во сне, и, уловив момент, она сделала долгий вдох — полнее, словно пробуждаясь. С каждым новым ее вдохом пробуждались и почки, выпуская бутоны, те разрастались, набирали силу, пока в конце концов не расцвел весь куст. Восторженный вздох Валентины дал знать, что Аконит может убрать руку.       — Нита! — ахнула Валя. — Как красиво!       — Всего один, — ярманка, возвращая дыхание в норму, отряхнула руку от снега. — Ирма справилась бы со всеми.       Упоминание наяны заставило Валю едва заметно обостриться в лице. Она ревновала к их дружбе. Ей нравилось проявлять доброту к ярманке и тем самым вытаскивать ее из тени насмешек и предрассудков, но Ните казалось, будто юная Коростель считала привилегией свое милосердие, от которого подчас отдавало снисхождением. Чувствуя покушение на их с Аконит связь, она пыталась сблизиться с ней еще больше, не подозревая, что у самой Аконит — пусть она в том и не признавалась — это вызывало отторжение. Не имея ничего, кроме собственной магии, ярманка не могла разделить чувств тех, кто привык обладать.       Но Аконит не пристало разбрасываться друзьями, и она продолжила:       — Что же, птицам, наверное, хватит и одного. Роз в снегу они еще не видели.       Аккуратным жестом пальцев, мотивированным уже Искрой, она срезала себе на ладонь один цветок, чтобы вручить его Валеньке. Румянец на щеках девушки стал еще выразительнее.       — И пахнет. В самом деле пахнет! — она с нежностью прижала розу к груди. — Ирма, в отличие от тебя, родилась без Искры, а ты и с ней отлично справляешься. Это поразительно, как ты умеешь.       Аконит не сумела воспротивиться вспыхнувшей гордости, и у нее загорелись уши. Впрочем, снова заметив на себе заискивающий взгляд Вали, она прочистила горло и отвела глаза в сторону.       — Ты слишком меня хвалишь.       — Нет, правда! — Валя тронула рукой ее запястье, но, испугавшись самой себя, тут же отстранилась. — Это несправедливо, знаешь. Что тебя заставили перепроходить первый год.       — Ты же понимаешь, что мои академические успехи здесь ни при чем, — ярманка осунулась. — Будь я хоть трижды превосходной ученицей…       — Но это глупо! Много ли студентов знают и Искру, и Сердце так, как ты? Это талант. Это надо поощрять.       Искра и Сердце, огонь и кровь — две первозданные стихии. Две ветви магии, две ветви жизни — форма и сущее, оболочка и наполнение. Неуловимая вязь магии пронизывает весь Простор, и тому, кто умеет ткать ее, подчиняется только одна из стихий. Вторая же открывается лишь по крупицам — естественное ограничение смертного существа. В считанные разы случается родиться чародеям, способным обращаться сразу с обеими стихиями, и вязь питает их тело и разум — но, горя ярче прочих, они истлевают раньше отведенного им срока.       Валенька заколола розой свои золотистые кудри, прибранные косой, и все же заставила себя взять подругу за руку — выразить ей свое ободрение. Пальцы у нее дрожали.       — Я вот не понимаю, как ты так делаешь, — продолжила она. — Тебя учили там? В общине?       Аконит захотелось вырвать руку, хотя ласковое прикосновение приятно грело. Природа Валиной доброты была ей непонятна. Да, она была молода — четырьмя годами младше Ниты, — но возраст не был помехой графской общности: тогда ее сверстники, иные юные дворяне с одобрением судачили о решении деканата занизить успехи ярманки. Чтобы было неповадно, чтобы академия не превращалась в проходной двор — так они дали понять Ните, и для нее быстро стало нормой не искать дружбы с теми, кто не видит в ней равной. В этом отношении с Ирмой было куда проще — не имея ни земель, ни фамилии, она была лишена врожденной спеси и прекрасно знала, каких трудов стоит заслужить возможность выйти из тени и не умереть в безвестности.       От Валеньки же — безусловной наследницы слабой, но все же фамилии — такого принятия ожидать было бы странно. Быть может, ее мотивировало относительно близкое соседство их родных земель, а может — любопытство, свойственное трепетным сердцам, только-только выбравшимся из-под гнета родительской опеки и заинтригованных всем, что непривычно и недопустимо. Может, она рисовала свою добродетель за счет дружбы с той, от кого отвернулись все остальные — но найти доказательство корыстных помыслов под ее золотыми ресницами не получалось. Так или иначе, Валентина Коростель не стеснялась проявлять свое сочувствие — и, ощущая, как сжимаются на локте ее хрупкие пальцы, Аконит все же не могла не испытывать благодарности.       — Я не уверена, что этому можно научить. Мои уж точно не смогли бы, — с сомнением ответила Аконит. — Когда матушка поняла, что мне, помимо Искры, открылось и Сердце, она объяснила мне, как сама понимает его — но на этом все.       — Выходит, ты родилась и с тем, и с другим, — Валя чуть сильнее сжала ее руку. — Так ведь почти никогда не бывает. Как это получилось?       Аконит не нашлась, что ответить. Благословение, стоившее ей существования в вольных землях. Проклятие, обеспечившее ей шанс получить право голоса, какого еще не знал ее народ. Тихим мурчанием перекатилась под сапогами земля. Ийяре разговаривает с ней, но ничего не рассказывает — и никогда не отвечает, почему сделала ее такой. Образы ее запутанных посланий приходится толковать, и это порождает больше вопросов, чем ответов — но ее эфемерное присутствие никогда не давало Аконит узнать, что есть истинное одиночество.       Пожав плечами, Нита неловко улыбнулась Валеньке:       — Наверное, звезды как-то особенно удачно легли. В конце концов, все привело к тому, что мы с тобой встретились.       Девушка, густо покраснев, отвернулась. Аконит знала, что она воспримет ее слова ближе к сердцу, чем есть на самом деле — но в беспокойной, расселившейся по всему Северу стае шумных озлобленных птиц даже сочувствие Валеньки Коростель не может жить вечно, если его не подкармливать.       — Ты совсем замерзла. Давай вернемся.       — Аконит, скажи…       Цветы застыли в снегу на несколько дней, а затем почернели, как окоченевшая плоть, и осыпались. Розовый куст не сумел пробудиться к весне — отдав все силы на цветение, он так и погиб во сне.              — Аконит.       Крылатая тройка несет так ровно, что даже чашка, в которой не осталось и капли кофе, не дребезжит. Но если высунуть руку в окно кареты, можно коснуться облаков, и сознание, отравленное туманом воспоминаний, дает слабину.       — Аконит, соберитесь, — с каждой секундой растет и обличается раздражение в голосе графини. — Вы сегодня нужны мне во всеоружии.       — Премного извиняюсь, Ваше Превосходительство.       Аконит оправляется, возвращает себе безупречную осанку. Ей не по себе от высоты, на которой они преодолевают дорогу до Алмалыка, поэтому приходится смотреть не на вечереющее небо, такое близкое за стеклом, а в глаза госпоже Блот. Она скрестила руки на груди, бледность лица скрывает только тонирующая пудра, и адъютантка догадывается, что причина ее раздражительности — вовсе не высотная болезнь. Когда Аконит обращает на нее внимание, Лизаветта только больше сводит брови.       — Удивительно, что перелеты вам непривычны. Неужели из Академии вы всегда путешествовали по земле? — фыркает она, впрочем, не давая ярманке ответить. — Вы ведь помните регламент?       — Разумеется, Ваше Превосходительство.       — Как только мы приедем…       — Поздороваться с четой Лыковых.       — После приветствия следует…       — Танцы.       — …коммуникация с дорогими гостями, — поправляет графиня с выраженным неудовольствием. — Ведите себя достойно и не создавайте поводов для нелицеприятных обсуждений. И не вздумайте заблудиться — во дворце у Лыковых мох на стенах не растет.       — Ни в коем случае, Ваше Превосходительство.       — А после ритуала…       — Отправляемся обратно в Хвою как можно скорее.       — Учтите, если вы потеряетесь, я оставлю вас Марине. И вам это не понравится.       — Не сомневаюсь, Ваше Превосходительство.       О том, как должен пройти светский дебют новоиспеченной адъютантки, последние несколько дней Лизаветта говорила без умолку. Видя, что ее наставления отскакивают у Аконит от зубов, она заметно успокаивается, позволяет себе расслабить спину, и только тогда ярманка с видом допустимой праздности отводит взгляд. В бальном платье она видит графиню во второй раз, и выглядит графиня так хорошо, что спирает дыхание: изумрудный бархат отливает черным, колье ему в тон покоится на бирюзе открытой груди, накидка из соболя прячет под собой обнаженные плечи. Госпожа Блот закидывает ногу на ногу, нежно шуршит пышный массив ювелирно расшитой юбки.       — И ради всех богов, не подпускайте ко мне детей, — Лизаветта приосанивается с некоторой наигранностью. — Кавалеров отпугнет, если вокруг меня будет беспрестранно виться мой выводок.       Аконит покорно кивает, хотя волноваться о подобном не нужно ни ей, ни графине. Анхель в одну из их случайных встреч, ставших для Ниты отдушиной, признался, что и ему с сестрами будет спокойнее не видеть матери на балу у тетушки. Вероятнее всего, прежде чем разойтись по каретам и тронуться в путь, они попрощались в последний раз перед следующим семейным воссоединением. И хотя Аконит было бы куда спокойнее ехать в компании юного господина и его супруги — пускай щеголь и наследник, на поверку он оказался вполне приятным молодым человеком, — в присутствии даже единственного своего любимого ребенка графиня была бы еще раздражительнее. Три часа в тесной пороховой бочке — неподходящий аперитив перед балом.       — И я повторю это еще раз, Аконит, — произносит Лизаветта после непродолжительного раздумья. — Что бы ни случилось, сохраняйте достоинство и рассудительность.       Адъютантка не сразу понимает, что имеет в виду госпожа Блот. Ее предупреждение могло бы значить предчувствие некой опасности — Ните известны случаи, когда дворянам приходилось переживать покушение в присутствии сотен гостей. На деле же, понимает она, угроза на подобных мероприятиях может таиться в сущих мелочах: неаккуратная беседа, неосторожный взгляд, недостаточно вежливая улыбка, недостаточно низкий поклон. Аконит проникновенно смотрит графине в глаза и улыбается ей с тем выражением искренней уверенности, которое дозволяется только в такой уединенной и напряженной обстановке:       — Вам не о чем беспокоиться, Ваше Превосходительство. В мои планы не входит очернение вашего славного имени.       Лизаветта долго оценивает, оскорбиться ей на такую фамильярность или все же счесть ее уместной. Адъютантка держится на крючке ее взгляда, сколько требуется, и в конце концов рактарка отпускает ее, разворачивает веер и заглядывает за стекло.       — Смотрите, не растеряйте вашего обаяния. Мы почти на месте.              Уже с воздуха княжеский дворец кажется вдвое, а то и втрое масштабнее усадьбы Блот. Волнение застревает в горле при виде сотен людей — и это не считая тех, кто уже прибыл или только прибывает. Ужасающее множество глаз будет приковано сегодня к новой адъютантке. Аконит вводит саму себя в заблуждение вздохом облегчения, когда крылатые кони наконец касаются земли.       Лакеи-встречающие в четыре руки открывают двери кареты. Адъютантка выходит первой, чтобы подать руку своей госпоже. Недолгое прикосновение по-странному успокаивает, но и поднимает новую волну тревоги. Госпожа Блот посылает ей последний взгляд: «Не подведи меня», — и они вливаются в поток гостей.       Первые шепотки. Ярманка держит голову прямо, но тверже сцепляет руки за спиной.       Лизаветта вдруг с облегчением вздыхает, и адъютантка понимает, к чему он, когда видит у парадной лишь двоих. Князь Лыков с добродушными глазами и в обитой рысьим мехом мантии — слишком теплой для середины осени, но слишком роскошной, чтобы не показаться в ней на собственном приеме — приятным кивком приветствует проходящих мимо него гостей. Тем же занята стоящая подле него девушка, унаследовавшая от него золото кожи.       — Алтан Лыков, — торопливым полушепотом напоминает Лизаветта. — Как только прибудет последний гость, вы и кончика его хвоста не увидите, пока не начнется ритуал. И Нарана…       — Княжна-наследница, — уверенно продолжает Аконит. Графиня утвердительно кивает, ее руки перестают нервно теребить веер.       — Не беседуйте с ней, если она сама не подойдет.       Оказавшись в поле зрения князя, Лизаветта широко улыбается и рисует аккуратный виток хвостом — при встрече с родственниками принято радоваться.       — А вот и моя любимая гостья! — восклицает князь. — Лизанька, наконец мы вас дождались! Вы замечательно похорошели с прошлой зимы.       — Дражайший Алтан! — госпожа Блот подает зятю руку, тот целует ее в знак приветствия и накрывает своей. — Тружусь днем и ночью — столько тягот выпадает на долю одинокой графини. Вы не думали перенести резиденцию поближе к Хвое?       Оба смеются, Лизаветта — куда сдержаннее князя. Краем зрения Аконит замечает на себе взгляд княжны, и та тут же отводит глаза. На вид она не старше Анхеля, что странно — Лизаветта вышла замуж куда позднее своей сестры.       — Нараночка, ты просто цветешь, — обращается к племяннице Лизаветта. Та благодарит ее скромным реверансом.       — Спасибо, тетушка.       — А где же Марина? Неужто княгиня не станет приветствовать гостей?       Князь Алтан не различает насмешки в улыбке графини и объясняет очень простодушно:       — Марина заканчивает приготовления. Не волнуйтесь, Лизанька, вы увидитесь… вскоре, я полагаю.       — Ах, она не готова к вечеру? Занятно. Что ж!       Настроение у Лизаветты совсем исправилось. Не дожидаясь разъяснений, она делает реверанс, и Аконит ее тенью кланяется Лыковым.       — Чудесного вечера, Лизанька! — улыбается князь на прощание. Его наследница молча приветствует следующего гостя.              — «Замечательно похорошели с прошлой зимы», — колко передразнивает Лизаветта, когда хозяин дома остается позади. — Как будто зимой я была плоха.       Графиня отдает свою накидку адъютантке, мягко ведет обнажившимися плечами. У зеркальной стены, где неровным рядком выстроились другие дворяне, она поправляет сложно убранные наверх кудри. Случайные рыжие завитки, едва касающиеся шеи, так и просят рассмотреть их ближе.       — И что еще за приготовления? — со злорадством усмехается госпожа Блот. — Раз княгиня не готова к собственному вечеру, зачем вообще прилагать усилия? В парадную можно отправить ключника, а балом пусть руководят… конюшие, я не знаю. В самом деле!       Лизаветта не ищет диалога — удовольствие ей доставляет один только повод позлословить в адрес старшей сестры. Тем не менее, Аконит находит в зеркале ее взгляд:       — Как знать: может, дождемся госпожу Лыкову к весне, когда и она достаточно похорошеет.       Лизаветта усмехается, но ее глаза вдруг обостряются.       — Аккуратнее. Это все-таки моя сестра. Идемте же.       Аконит очень скоро понимает: графиня не преувеличила, когда предупредила ее не потеряться во дворце. Нелепая высота стен даже ярманку заставляет почувствовать себя головастиком в море; пестрота золотых орнаментов, картин и гобеленов, изображающих столетия сюжетов и поколений крови Лыковых, мешаются в россыпь цветных пятен; вдоль по галереям княжеские дворецкие, громко перебивая друг друга, живописно и раболепно рассказывают восхищенным слушателям, чем успели отличиться за свою жизнь сам князь и вся его родословная. В осином гнезде было бы уютнее и спокойнее, чем здесь.       Иногда пятна самых разных цветов приходят в движение — то оказываются в поле зрения гости, разодетые в зеленое и золотое, медное и алое, все под стать осени, находящейся в самом своем расцвете. Замечая знакомые лица, госпожа Блот делает реверанс, происходит целование рук и короткая, ни к чему не обязывающая, но неизбежная беседа. Ярманский нос тонет в обилии запахов: цветочные, древесные, землистые, они наслаиваются друг на друга, мешаются с запахами тел, от них мутит, подчас приходится задерживать дыхание. Тем не менее, Аконит, вторя реверансам своей госпожи, кланяется, и с каждым поклоном ее голова становится все тяжелее. Ее маленький якорь — сама госпожа Блот и тот мимолетный строгий взгляд, которым она то и дело инспектирует свою адъютантку.       На каждую встречу, кажется, у Лизаветты заготовлен сценарий. Но со временем, когда сама графиня устает и ей как будто становится все равно, диалоги начинают повторяться, отчего каждый короткий разговор кажется Аконит петлей, в которой невозможно не сойти с ума. Она не улавливает смысла слов, но некоторые фразы скачут внутри черепа многослойным эхом:       «Ах, как прелестно!»       «Как вы здравствуете?»       «Непременно вас приглашаю!»       «А что же ритуал? Очень интересно!»       «Первый танец — ваш, раз вы так настаиваете!»       Аконит послушно ждет, когда господская беседа подойдет к концу и она сможет поклониться на прощание. Она сохраняет нейтральную улыбку, давая всем вокруг понять, какая честь для нее — оказаться на таком торжестве. Пусть она лишь придаток своей госпожи — это великая честь. И даже когда она замечает на себе излишне любопытные взгляды, когда слышит смешки и вздохи удивления в густом гвалте разговоров на лестнице и в галереях…       «Погляди-ка, Блот снова в обновках».       «Это что за дикая тварь?»       «А прежний чем не угодил?»       «Ну, в таком-то фраке и медведь за приличного сойдет».       …когда белеют костяшки пальцев сложенных за спиной рук — необходимое выражение признательности остается вырезанным на камне ее лица.              — У вас как будто судорога.       Замечание Лизаветты пробуждает адъютантку. Хаос многоголосья рассасывается в звуках музыки — танцевать еще не начали, но тишине не полагается царить в бальной зале. Графине подносят бокал игристого.       — Считаете, чересчур? — Аконит с усилием расслабляет мышцы лица.       — Да нет, в самый раз. Выглядите очаровательно, — сухо отмечает госпожа Блот, пробуя вино. — Особенно если не знать, какой суровый у вас бывает взгляд.       Графиня и адъютантка проходят вглубь зала, стараясь избегать толпы — вечер только начинается, и Лизаветте нужен краткий перерыв после утомительной череды приветствий. Аконит проверяет, не съехал ли в сторону шейный платок, не расстегнулись ли запонки — занимает руки, пока старательно нащупывает разницу между комплиментом и фигурой речи. Очаровательно.       — Осмелюсь спросить, Ваше Превосходительство, — ярманка едва-едва склоняется ниже, и графиня ведет ухом. — И вас это не оскорбляет?       — Что именно?       Они проплывают мимо еще одного лакея с подносом в руках, и Лизаветта успевает поменять пустой бокал на украшенное засахаренными ягодами пирожное.       — Вы заметили, что присутствие здесь… не вызывает у меня восторга. Мне крайне неловко. Я приношу свои извинения.       Графиня аккуратно надкусывает пирожное и закатывает глаза:       — Госпожа Аконит, я вас умоляю. Как будто бы я хочу здесь находиться.       Лизаветта разворачивает веер. Тьма гостей сгущается: улыбка, реверанс, поклон — безупречные рефлексы.       — И я уверяю вас, — продолжает графиня, — большинство присутствующих здесь солидарны с вами в ваших чувствах. Вглядитесь в толпу и рассмотрите получше эти воодушевленные лица.       Аконит не нуждается в пояснении. Не прошло и часа, но она не раз замечала краем глаза, как быстро тают натянутые улыбки, как бурный восторг встречи сменяется всплесками невроза.       — Отказ от приглашения равносилен оскорблению. Самые удачные знакомства, самые выгодные сделки и самая чистая репутация — не появляйтесь в свете хотя бы полгода, и ничего из этого больше никогда не увидите. А что станется дальше — это вы, я думаю, и сами понимаете. И я это понимаю, и все прочие это понимают, и никому не хочется там оказаться. Дурных примеров за столько лет скопилось достаточно.       Аконит еще не слышала графиню такой серьезной. Той совершенно нечем приукрасить свой рассказ — ни улыбкой, ни шуткой, ни лукавством.       — Так и мое отсутствие будет расценено милой сестрицей как плевок в лицо. Публичный, к тому же. Я себе позволить такое уж никак не могу.       За веером ее приглушенный голос различает лишь ярманка. Госпожа Блот делает паузу, чтобы милейше улыбнуться проходящей мимо группе в нарядных платьях.       — Что касается вас… Вам же просто не повезло находиться в должности моей адъютантки.       — Вынуждена с вами не согласиться. Никак не могу счесть это невезением.       Лизаветта ухмыляется, обдавая веером напудренную шею:       — И правда. Вы, к тому же, сами на это подписались.       — В двух экземплярах, — кивает адъютантка и тут же, не сумев побороть своего любопытства, снова понижает голос: — Зачем вы рассказываете мне все это?       Лизаветта поднимает на нее странный оценивающий взгляд, под которым Нита ощущает себя совершенно без кожи — как в вечер их первого знакомства. С тех самых пор ей никак не удается разгадать графиню.       — Потому что вы решили быть честной со мной, — произносит Лизаветта. — Правда за правду. Вы извинились прежде — за что? За то, что решили не врать мне в лицо? Будьте уверены: если мне понадобится адъютант, который будет лебезить и зубоскалить передо мной, я знаю, где таких искать.       Графиня обрезает нить взгляда, и лицо ее снова, как по команде, расцветает — она замечает в гуще людей кавалера, которому был обещан первый танец.       — Да и не сказала я вам ничего такого, чего вы сами не понимали бы, — успевает шепнуть Лизаветта, пока мужчина не подошел ближе. — Ну вы и лис, господин Кистяк! Я уж было вздумала волноваться, не позабыли ли вы обо мне.       Госпоже Блот целуют руку. Скрипки размеренно и торжественно начинают прелюдию к сервинке, жужжание голосов сменяется синхронным шепотом платьев. Графиня и ее партнер, созвучно с прочими танцующими, отсчитывают рябую гранитную плитку, и сердце зала с возвышенным над гостями оркестром рядами окольцовывают сотни пар. На короткие мгновения бал замирает в ожидании команды.       Пока не начался первый танец, Аконит не теряет госпожу Блот из виду. Прекрасно естественная в этой чуждой Ните церемонии, завораживающе изящная во всем, от очаровательного наклона головы до правильного, как по чертежу, изгиба хвоста, она занимает начальную позицию вместе с держащим ее руку господином. От осознания ярманка едва не корчится: как нелепо смотрелась она тогда, вот так же держа руку графини на выпускном вечере! Как медведь на деревенской ярмарке, выведенный танцевать на всеобщую потеху. Ее взгляд украдкой скользит в сторону. Оставшиеся без господ адъютанты, единицы гостей, пропускающих первый танец, княжеская прислуга — все замерли вместе с танцующими. Холодный и вязкий страх уселся в горле. Наблюдают, шепчет он, наговаривают. Нелепая. Нездешняя.       Сервинка рождается с оглушающим величием. Приходят в движение хороводы пар, и госпожа Блот быстро исчезает в волнующемся водовороте этого единого организма, ожившего так стремительно, дышащего тремя строгими долями и пульсирующего, как кровь в горячих венах. Звучные вздрагивания струн под смычками и заливистые придыхания духовых ритмично смакуются отстукиванием резвых ног. Фраза завершается — и, подчиняясь новому витку сервинки, стучащий и пульсирующий организм движется в обратную сторону. У Аконит схватывает дыхание. Никогда прежде не доводилось ей видеть зрелища настолько торжественного и почему-то — она не может понять, почему — пугающего.       Танец длится долго, на десятой минуте Аконит теряет счет времени. Пока не стих оркестр, она неслышно прохаживается вдоль высочайших стен, вибрирующих от праздничного надрыва, в поисках места для отдыха — графиня настоятельно просила у сестры подготовить ей в восточном углу залы. Незаметно вливаются в торжество опоздавшие гости: пары тут же присоединяются к танцу, прибывшие семьями и в одиночестве сперва также обосновываются, откладывая на потом поиск спутников. Заскучавшие адъютанты прибиваются друг к другу, заводят праздные разговоры или подготавливают почву для бесед между своими господами. Почти все они стихают, если ярманка — приятная улыбка, вежливый кивок головой — оказывается поблизости.       Меховая накидка госпожи Блот ложится на спинку обитого бордовым велюром стула. Аконит выуживает из внутреннего кармана сюртука книжечку с отрывными листами, сверяет список имен господ, просивших у графини разрешения на танец — уже пять человек. Она ставит отметку напротив Кистяка.       Нынешний вечер — первый в череде бесконечных повинностей. Удовольствие танца и радость встречи осядут пылью в уединении общих комнат, золой костров на вольной земле, истлеют в памяти, как и безудержный смех, и долгие объятия, и удобная, будь она проклята, одежда. Дорого ей обошлась эта должность. И тем не менее…       — Ах, вы расположились. Чудесно.       …уже уплочено.       — В танце вы бесподобны, Ваше Превосходительство.       Аконит выдвигает стул, и графиня тут же опускается, незаметно вытягивая уставшие ноги.       — Кистяка вычеркивайте. Он совершенно деревянный — так и не научился двигаться.       Пока адъютантка исполняет поручение, госпожа Блот вновь разворачивает веер. Румянец на щеках выдает в ней росток удовлетворения, особенно различимый на фоне прежней скуки.       — Очень уж мне с вами повезло, госпожа Аконит, — мягкий смешок Лизаветты вводит адъютантку в ступор.       — Что вы имеете в виду?       — Вас замечательно видно в толпе.       От стыда у ярманки краснеют уши. Невозможно определить, насмехается над ней графиня или же это искренний, хотя и своеобразный комплимент.       — Если вы считаете это достоинством, Ваше Превосходительство — пусть будет так.       — О, что случилось? — кокетливо хмыкает госпожа Блот. — Вас обижают другие адъютанты?       — Ни в коем случае, Ваше…       — Вот именно, — твердо обрывает ее графиня — с прежней, впрочем, улыбкой. — Потому что все уже знают, на кого вы работаете. И это окажется очень полезным, когда вы начнете заводить с ними дружбу. А им, уж поверьте, придется с вами дружить.       Схлынывает стыдливая краска. Непоколебимая уверенность в голосе графини вызывает шевеление под кожей, и Аконит узнает его: то же самое она ощущает, когда прислуга беспрекословно повинуется ее словам, когда садовник проглатывает свою дерзость и вынужден кланяться ей.       — Дайте им немного времени оправиться от шока, — заключает Лизаветта. — Вам еще понравится смотреть на них с высоты своего роста.              Бальная зала вибрирует от приятной усталости, накатившей после грандиозной сервинки. Для опоздавших оркестр заводит вритту, размеренный и куда менее продолжительный атрибут каждого светского вечера. Пока госпожа Блот не перевела дух перед следующим танцем, к ней на поклон подходят господа и дамы, и книжечка, которую Аконит не успевает убрать из рук, полнится новыми фамилиями. Адъютантке с трудом верится в то, что ранее говорила ей графиня. Лизаветта естественна в этой стихии — так очаровательно она смеется над чужими остротами, так искренне принимает комплименты. Лишь когда в ее темных глазах совершенно растворяется живой блеск, зажженный танцем, ее маска перестает обманывать ярманку.       Очередной проситель удаляется, и Лизаветта, глядя куда-то ему за спину, вдруг замирает и сереет.       — Ах. Поглядите, кто пожаловал.       Аконит вторит ее взгляду и быстро понимает, что заставило графиню снова помрачнеть. Рактарка с бледно-синей кожей, облаченная в тяжелое и строгое, с высоким воротником, платье в цветах дома Лыковых — красный с золотом, — не уступающее в роскоши одеянию князя. Даже издалека ярманка различает холодную остроту ее взора — такой же бывает у Лизаветты Блот в минуты особой серьезности. Лицо Марины Лыковой обращено прямо к младшей сестре, но окружившие ее дворяне не позволят ей приблизиться в ближайшие несколько минут.       Кисточка хвоста нервно всколыхнула подол Лизаветтиного платья. Графиня синичкой подскакивает на ноги:       — Что-то я засиделась. Давайте прогуляемся.       Она юрко ныряет в оживающую массу гостей, еле заметно покачивая головой в такт музыке, чтобы хоть как-то себя развеселить. Аконит едва поспевает за ней, но, чтобы не показаться неуклюжей и ненароком не растолкать дворян локтями, ей приходится упустить госпожу Блот из виду. Голоса вразнобой, облитые духами тела и одежды — все это никуда не делось, и измученную гримасу приходится маскировать дежурной улыбкой.       Найти Лизаветту удается, кажется, чудом. Сбежав от непрошеного внимания старшей сестры, она вклинилась в кружок щебечущих по-рактарски дворян, при одном лишь взгляде на который Ните почти неловко становиться рядом со своей госпожой. Мужчины и женщины, один наряднее другого, душевно держатся за руки в знак приветствия, передают по кругу комплименты, улыбаются в возбужденном нетерпении, когда разговор вдруг начинает происходить почти шепотом — Аконит не понимает ни слова, но обращает внимание на скользкие взгляды по сторонам и догадывается, что в этот самый момент кого-то закапывают живьем под курганом свежих сплетен.       Змеиный клубок начинает рассыпаться от звука чужих шагов, и Аконит узнает женщину, встреченную прежде в галереях — второй танец Лизаветта отдала ей.       — Я прошу прощения, — одетая в камзол дворянка галантно улыбается, и рактарская речь мгновенно стихает, как того требует этикет: приличия не позволяют разговаривать на языке, которого не знает хотя бы один участник дискуссии. — Госпожа Блот, я как раз за вами. Разумеется, если вы не передумали.       — Госпожа Заньская! Ну что вы, — Лизаветта подает женщине руку. — Это было бы совершенно не по-добрососедски.       Она прощается с компанией беседующих и позволяет увести себя в сторону. Следуя за ней, Аконит ведет ухом — шепот продолжается и, очевидно, теперь предметом бурного обсуждения стала уже сама Лизаветта и ее обновки. Слово «ярманка», отчетливо различимое даже в торопливом чириканьи, не пролетает мимо.       — …и непременно дайте знать, если вам потребуются услуги проверенного оценщика, — по мере удаления от кружка сплетников адъютантка переключает внимание на другой разговор. — Я с радостью посоветую вам нужного человека. Этот случай с Арамом… ужасно некрасиво.       Судя по тону, госпоже Заньской известны не все подробности неудачных переговоров. Госпожа Блот душевно вздыхает:       — Как это мило с вашей стороны! Буду иметь в виду ваше щедрое предложение.       Госпожа Блот одинаково прелестно улыбается как мужчинам, так и женщинам — и ни те, ни другие, будь в них хоть капля интереса, не могут сопротивляться ее очарованию. Замечая, как меняется лицо госпожи Заньской, когда госпожа Блот касается ее руки в знак признательности, Аконит стискивает зубы.       Непринужденный аккомпанемент вечера вновь трансформируются в прелюдию к танцу: на сей раз будут плясать четраш, задорный и шустрый. Спасовавшие гости стекаются ближе к стенам, давая место танцующим.       — Госпожа Аконит, — обращается к адъютантке Лизаветта. — Вам ни к чему всюду следовать за мной. Мне довольно и одного хвоста.       Благодарный поклон. Адъютантка удаляется и, проиграв битву с самой собой, коротко оборачивается через плечо.       Одно утешение — знать, что за каждой ласковой улыбкой и каждым игривым взглядом, который графиня адресует всем своим собеседникам, не стоит ровным счетом ничего. И все же разжать челюсти никак не получается.              Солнце скрылось, оставив на прощание тающую оранжевую бахрому на горизонте. Ночи отныне будут становиться длиннее и холоднее. В непосредственной близости от дворца сад подсвечивает льющийся из высоких окон свет, но чем дальше, тем больше его симметричные формы утопают в сумерках, обращаясь в камень наподобие древних святилищ, еще встречающихся тут и там по всему Северу. На балконе, откуда видна вся необъятная величина сада, тише, чем в самой зале, но народу, тем не менее, хватает: гости, предвкушающе переговариваясь, наблюдают за последними, скорее показательными, приготовлениями к ритуалу.       В парадной зоне сада обустроена обширная круглая площадка — земля здесь выложена белым фигурным камнем, и сетка зазоров в кладке напоминает сложную корневую систему, а в центре возведен полый столб с вырезанными в нем сигилами. Двое молодых людей — рактар и последыш — закладывают огонь в лампады, установленные по диаметру площадки, и этот процесс контролирует девушка, в которой Аконит издали узнает княжну Нарану. Все участники процессии облачены в красные накидки поверх вечернего платья.       В звуки вритты вмешивается неохотно подавляемый смех и перешептывания. С недобрым предчувствием адъютантка оборачивается взглянуть, в чем дело. Четверо юношей, с рогами и без, увлеченно подначивают друг друга, беззастенчиво глядя на ярманку. Одеты по-дворянски, но очень уж молоды — студенты, сыновья кого-то из дорогих гостей. Видя, что привлекли к себе внимание, они подталкивают в спину одного из рактаров, и тот с ухмылкой кивает ей.       — Доброго вечера, уважаемая.       О, как ей знаком этот тон. Кровь закипает, шерсть на загривке встает дыбом, но Аконит может только обходительно улыбнуться и поприветствовать знатного юнца поклоном.       — Господин. Чем могу быть обязана?       — Вы с госпожой Блот, не так ли?       — Совершенно верно, господин. Вы хотели спросить разрешения на танец?       Оставшаяся позади троица едва не взрывается смехом. Ее собеседник коротко оглядывается на них и скалится в улыбке.       — Так точно, — кивает он, но прежде, чем Аконит успевает достать записную книжку, продолжает: — Не соблаговолите ли подарить мне следующий танец?       Больших усилий стоит Ните удержать на лице выражение вежливого недопонимания. Товарищи насмешливого господина зажимают руками гогочущие рты. Адъютантам принимать участие в увеселительных мероприятиях не полагается, но не должно и отказывать вышестоящему лицу. Аконит, однако, еще не растеряла остатков достоинства.       — Ну так?       — При всем уважении, достопочтенный господин, — произносит она тише, чтобы не выдать гневной дрожи в голосе. — Никак не могу допустить, чтобы такой достойный молодой человек стал предметом нелестного обсуждения.       Достопочтенный господин подбирает ответ — он, судя по всему, был уверен, что его выходка не встретит отказа. Его спутники чуть не плачут от смеха за его спиной: им все равно, кого высмеивать — ярманку или собственного товарища. Пользуясь замешательством, адъютантка снова нижайше кланяется.       — Прошу меня извинить.       Она уходит прочь широким шагом. Не первый раз ее пытаются выставить на посмешище, и если лица и фамилии прочих участников конфузной сцены забываются на удивление быстро, ее позорную роль будут смаковать до тех пор, пока не истлеют ее кости. Она слышит обрывки смеха и фырканья, и злость подкатывает к горлу приступом тошноты.       Ей удается прошмыгнуть за тяжелую портьеру, отделяющую балкон от залы. От музыки укачивает, свет и золото выжигают глаза, своды потолков обрушиваются на голову, нарядная масса толпы зажимает в угол. Смех и шепот, на рактарском, на общем, она тонет и задыхается в этом тошнотворном ропоте. Все здесь пропитано ядом. Ей не сбежать отсюда.       И тем не менее.              Аконит дожидается следующего танца, ищет тени в нишах, прячется за учтивыми улыбками. Она запрещает себе всматриваться в массу людей — чувства, которые вызывает в ней вид танцующей в чужих руках госпожи Блот, откликаются в ней стыдом и презрением к самой себе. Ей удается покинуть зал, когда оркестр возвращается к работе. Несколько раз при встрече с уважаемыми гостями в долгих галереях ей пригождается заготовленное оправдание: ее так манит неописуемая красота и аккуратность местной природы, она еще не видала таких великолепно ухоженных садов. Подозрительные дворяне съедают и даже не просят добавки, находя такое объяснение удовлетворительным — чего еще ожидать от дикарки, — и более не утруждают себя разговорами с новоявленной свету адъютанткой.       На деле же, как и ожидалось, вблизи сад не слишком отличается от любого другого. Удаляясь от парадных дверей, Аконит теряется на запутанных ветвистых дорожках, там, где уже едва слышно музыку и совсем не слышно разговоров. В уединении частокола из декоративного можжевельника, под наблюдением одних только ранних звезд она шумно глотает холодный воздух.       Она была готова к этому. Она сама выгрызла себе аттестацию, сама надела адъютантский китель, своей рукой подписала бумаги. Многие ли из ее людей зашли так далеко? Она первая. И пускай они наслаждаются тихими ночами, в то время как она будет достигать таких высот, которых не видел еще никто из них.       Ведь так?       Глубокий вдох. Удушье страха и унижений.       Дайте им оправиться от шока.       Знакомый тонкий голос пронзает виски, как пущенная из засады стрела:       — Нита?       Аконит отшатывается, вглядывается в темноту. Ничего, кроме дыхания вечной зелени.       — Валя? Что ты здесь…       — Думала, не увижу тебя!       Аконит делает шаг в сторону голоса, недоверчиво щурясь. Сворачивает с дорожки, проходит сквозь можжевельник. Коростели, как правило, не приезжают в Алмалык, отдавая предпочтение вечерам в родной Семиросе — с чего бы им быть здесь именно сегодня?       — Если хочешь поговорить, зачем тебе…       Ярманка не успевает закончить. У птичьего фонтанчика, прочищая избавленное от иллюзии горло, ее ждет не та Коростель, которую она предполагала увидеть.       — …прятаться? — заканчивает Елена уже своим голосом, куда более взрослым. — Потому что ты слишком упрямая, чтобы ловить тебя в открытую.       — Ни к чему тебе меня ловить, — ощетинивается ярманка. — Я больше ни ложки твоего дерьма не проглочу.       Она резко ведет плечами, намереваясь уйти, но Елена, приближаясь к ней в два стремительных шага, обхватывает обеими руками ее запястье.       — Нет, постой же! — шепотом настаивает госпожа Коростель. — Ты уже вляпалась по уши, так перестань быть идиоткой и просто выслушай меня. Мне нужно тебя предупредить.       — Не твоя забота, куда я вляпалась, — отрезает Аконит, готовясь смахнуть руки Елены, как обнаглевшую муху.       — Хочешь закончить, как другие ее адъютанты?       Нита замирает. Оскал презрения не сходит с ее лица, но Елена понимает, что нащупала нужный нерв, и отпускает ее. Не зная, как продолжить разговор, она осматривает ярманку с головы до ног.       — И как она тебя наряжает, ты только посмотри.       — Действительно, что за лишние расходы, — выплевывает Аконит. Надо бы поскорее перейти к делу, но им с Еленой так и не выдалось случая поговорить по душам. — Госпоже Блот стоило последовать твоему примеру и спрятать меня подальше от чужих глаз.       — Я берегла тебя, — цедит госпожа Коростель. — Одно дело — студентка, но адъютантка… Тут сегодня только и разговоров, что о тебе. Твою выходку на выпускном тоже припоминают…       Сердце так и норовит выскочить через глотку. Стыд притворяется злобой и изливается рыком:       — Избавь меня от своей жалости. Чего ты хочешь от меня?       Елена старается угомонить дыхание. Она нервничает, заламывает пальцы, избегает смотреть в глаза. Она никогда не была так уж искусна в переговорах.       — Ты видела, что случилось со Львом.       Льва Коростеля Нита видела всего раз — прикованная к постели оболочка человека со стеклянными глазами, он никогда не реагировал на чужое присутствие в своих покоях и изрыгал остатки разума леденящим кровь мычанием. Валентину разговоры об отце вгоняли в слезы. Елена скорбела по еще не умершему мужу и настойчиво искала утешения в молодой, горячей крови.       — Как это относится к адъютантам госпожи Блот — ко мне в частности? — кривя рот, вопрошает ярманка.       — Мой Лёвушка — только один пример того, что станется, если перейти ей дорогу, — Елена старательно подбирает слова, но они выскакивают, не дожидаясь ее разрешения. — Это она сделала его таким. Утверждала, что он напал первым, убил Виктора. Он никогда бы…       От беспокойства и без того бледная Елена становится совсем серой.       — Это очень громкие обвинения, — Аконит давит из себя недоверие. — Что ты такое говоришь?       — В суде ей поверили. Разумеется, ей поверили — сестра в Федерации, — Коростель не отвечает на замечание, нервно сдавливает костяшки пальцев. — Я не верю. Она вышла несчастной вдовой, а на нашей фамилии — клеймо убийцы. Он не мог, ты понимаешь? Это чудовищно!       Невроз Елены заразителен. Аконит проглатывает зародыш тревоги. Ком в горле не дает дышать.       — Что происходит с ее адъютантами — я не знаю. Никто не знает. Они перестают появляться на людях, а потом она вдруг показывается с кем-то другим, — Елена оглядывается по сторонам. — Зря ты пошла к ней. Из всех людей…       — Чьими стараниями?! — рявкает Аконит, без промедления хватаясь за первую же возможность сменить тему. — Это ты меня растоптала. По-твоему, я должна была…       — Перестань, — прерывает ее Елена, тревожась, что Аконит ускользает из ее рук. — Я могу сделать так, чтобы тебе не пришлось больше ходить у нее на поводке.       Судя по виду госпожи Коростель, она сама едва верит своим словам. Ярманка смотрит на нее с презрительным недоумением и не может удержать смешок:       — Ты? Я вела твою документацию. Что ты…       — Ты станешь консортом. Графиней, Аконит.       Весь этот разговор все больше напоминает лихорадочный сон. Ничего из сказанного Еленой не укладывается в голове.       — До адъютантов никому нет дела. Получишь титул — и вместе с ним протекцию Федерации, — с вымученной твердостью продолжает Коростель. — И никогда больше не будешь ходить на поводке ни у кого.       Нита силится выдавить из себя еще один едкий смешок. Ей становится не до смеха, когда перед глазами всплывает два образа: измученное лицо оценщика и холодный взгляд Лизаветты, затягивающей незримую удавку на ее горле.       — Ты все еще замужем.       — А Валентина — нет.       Аконит не верит своим ушам. Она смеряет Елену полным искреннего отвращения взглядом. Вид у графини совершенно серьезный — и от нее разит отчаянием.       — И за какие услуги ты выставляешь свою дочь на торги? — холодно произносит ярманка.       — Это не торг. Она все еще плачет по тебе, — Елена отводит глаза, будто речь идет о чем-то невероятно постыдном. — Ты раздобудешь мне доказательства невиновности моего мужа. Возьми. Все — здесь.       Она протягивает ярманке плотно перевязанный конверт без печатей и подписей. Ее беспокойные пальцы совсем измяли вощеную бумагу. Взгляд Аконит ожесточается. Это уже даже не смешно.       — В прошлый раз ты собиралась приписать Семиросе земли Уур-Яршима — моей рукой, но от своего имени. Теперь хочешь, чтобы я заложила собственную голову и предала женщину, по твоим же словам, настолько опасную, что и дышать рядом с ней нельзя — чтобы очистить твое имя…       Бурный поток ее речи прерывает протяжный вой церемониального рога. Много чего еще ей хотелось сказать — но долг требует возвращаться, поэтому Аконит заканчивает лаконично:       — Меня от тебя тошнит.       Развернуться, оставить Елену упиваться собственным бредом и сопроводить госпожу Блот к ритуалу — вот и вся ее работа. Но паралич страха и нездорового любопытства сковывает ее ноги. Она рывком забирает конверт, и Коростель выдыхает с невероятным облегчением. Надменный тон возвращается к ней:       — Ты еще сама приползешь ко мне. Поторопись, пока твой срок не вышел.       Едва дослушав, Аконит растворяется в сумеречной дымке с глухим хлопком. Будь проклят этот вечер.              Она встречается с Лизаветтой на главной дворцовой лестнице. В такой толкучке графиня находит ее первой.       — Госпожа Аконит, где вы пропадаете? Я испугалась было, вы опоздаете! — отчитывает Ниту госпожа Блот. После сварливой Елены она кажется сущей прелестью. — А вообще, знаете, не могу вас винить. Сколько раз мне чуть не оттоптали хвост — это ужас.       Отголосок кокетливой улыбки проглядывает сквозь усталость на ее лице.       Это она сделала его таким.       Аконит помогает графине укутаться в меховую накидку, не позволяя словам Елены пробудить задремавшую в ней тревогу.       — Глубоко сожалею, Ваше Превосходительство.       — Рано. Вечер еще не окончен.       Второй зов рога настигает их уже под открытым небом. Госпоже Блот и ее адъютантке удается оказаться в первых рядах площадки, где уже завершились приготовления. В преддверии ритуала вечер небывало стихает — потрескивает огонь в лампадах, взволнованно шелестят голоса. От этого волнения сам воздух становится гуще, даже Аконит замечает это — под шерстью пробегают мурашки.       — Вам доводилось ранее наблюдать сезонные ритуалы, госпожа Аконит? — тихо спрашивает Лизаветта.       — Такие — навряд ли, Ваше Превосходительство.       Для ярманов магия — лишь одна из многочисленных составляющих жизнеустройства, а не ресурс, который так ценится за пределами общин. В Академии же каждое солнцестояние и равноденствие отмечались особенно грандиозным балом, но сакральным смыслам этих дат не уделялось так уж много внимания.       — Столько традиций — и именно эти с каждым годом устаревают все больше, — произносит госпожа Блот с неожиданной горечью. Ее глаза, ловя молчаливую пляску пламени, совершенно чернеют.       Рог воет в третий раз, и от этого протяжного, надрывного вопля у Аконит сдавливает в груди. Он врывается в позолоченный вечер подобно удушающему дыханию древнего склепа — чужеродно, сердито и властно. Гудят жилы, будто сама магия — Искра и Сердце — пробуждается, отзываясь на этот прорвавшийся сквозь века зов. Предчувствие чего-то волнительного и пугающего становится осязаемым.       Покуда длится вой, на площадку стекаются фигуры в красных накидках. Нарана Лыкова становится в центре у столба, и рог смолкает, но тишина не воцаряется. В неровном и зычном дребезжании воздуха Аконит узнает рев оленя. И точно: из глубины сада свита из пятерых молодых людей, тоже в красном, приводит животное. Ярманке становится не по себе. Высокий и мощный, с тяжелыми рогами, само воплощение прекрасной дикой силы, олень, ведомый под уздцы молодым рактаром, выглядит униженным. На железном удиле и в уголках его рта взбилась бурая пена. Он вскидывает свою непокорную голову, и ведущий его юнец дергает за узду, взывая к послушанию. Он упирается копытами в камень, и остальные четверо хлопают его по крупу, тянут ремни на груди, принуждая ступать в ногу с ними. Его лишенные осознания глаза полны ужаса. Глаза участников процессии полны скуки и нетерпения скорее вернуться к танцам.       Аконит замечает, что госпожа Блот едва заметно опускает голову, и это дает ей понять: так быть не должно.       Пока оленя подводят в центр площадки, Нарана подносит к лицу сложенные чашей ладони.       — На закате поры огня да придет заря поры крови.       Княжна выдыхает, и в ее ладонях формируется подвижный сгусток пламени. Она отдает огонь испещренному сигилами столбу, и письмена загораются, напитываются изнутри жаром и светом. Огонь обрушивается на землю и распространяется дальше, заполняет зазоры в камне, почти облизывает ноги наблюдающим.       — Да вострепещет под холодной луной Сердце, вскормленное солнцем.       Когда сетка огня перестает расти, Нарана забирает поводья. Ее лицо, и прежде равнодушное, не меняется. Она привязывает оленя к горящему изнутри столбу — треск раскаленного камня приводит зверя в исступление — и возносит руку с зажатым в ней кинжалом.       — Новая кровь взамен старой.       Юноши и девушки, сопровождавшие оленя, внемлют ее команде, и такие же кинжалы сверкают в их руках. У Аконит вырывается резкий вздох, шерсть встает дыбом.       Сакральное убийство животного — то немногое, что с начала времен было общим у двух исконных северных культур. У ярманов этот обычай вышел за рамки церемонии. Аконит помнит охотников Уур-Яршима: мясо они добывали быстро и тихо, не давая зверю испугаться, а для кровавой схватки выбирали исключительно равного себе. На ее глазах подруга-охотница баюкала и утешала умирающую олениху, которую не сумела подстрелить с первого раза, и благодарила ее, прежде чем одним точным росчерком ножа избавить ее от страданий. Каждое дитя заслуживает уходить в спокойствии — так учит Ийяре, одна на всех Мать.       Олень ревет и изворачивается. Кинжалы в руках юных магов не попадают в цель, впустую режут кожу и рвут жесткие мускулы. Уважаемые гости молча наблюдают за истязанием. Девушки и юноши, пытаясь совладать с до смерти испуганным зверем, выругиваются себе под нос, от злости тычут его под ребра, с насмешкой уворачиваются от ударов копытом. Среди них — зубоскал, желавший высмеять Ниту приглашением на танец.       Аконит осознает написанное на ее лице возмущение, когда обнаруживает на себе взгляд госпожи Блот. К ее удивлению, графиня смотрит на нее с пониманием. Так быть не должно.       Как бы то ни было, кровопускание происходит. Оленья кровь стекает в огонь и поглощает его, ознаменовывая начало новой поры. Силы жертвенного зверя иссякают, и в конце концов он перестает сопротивляться, едва держится на ногах. Тогда Нарана берет его под головой, коротко заглядывает в его обезумевшие глаза — и последним взмахом кинжала вскрывает ему горло. Тяжелая багровая река в один миг окрашивает белый камень. Ритуал окончен.       Княжеская чета Лыковых рукоплещет, им вторят уважаемые гости. Лизаветта Блот остается неподвижна.              Аконит сомневается долго. Публика возвращается к музыке и увеселениям, но графиня не проронила ни слова.       — Я так понимаю, вам не представилось случая отдать все обещанные танцы, — наконец собирается с духом адъютантка. В ее записной книжке еще осталось несколько неотмеченных фамилий — так странно, что ее беспокоит подобная мелочь.       — Управятся как-нибудь и без меня, — холодно отвечает ей Лизаветта. — Лошади будут готовы через десять минут — и мы не пробудем здесь ни секундой дольше.       Согласно традиции, после ритуала полагается еще одна сервинка. Госпожа Блот игнорирует сбор танцующих и остается у дверей бальной залы. Она не видит необходимости заводить разговор, и Аконит, не переча ее молчанию, тихо наблюдает за приготовлениями к танцу.       Елены нигде не видно. Конверт жжет внутренний карман сюртука.       Кого ярманка замечает, так это княжну Нарану, а рядом с ней — другую фигуру, хорошо знакомую. Даже в вечернем платье Катарина не лишена своей обычной твердости. Между ней и двоюродной сестрой происходит некий важный разговор, предмет которого чрезвычайно волнует Ниту, и тот факт, что из ее кабинета после вторжения туда Катарины (а из всех детей графини подозрения адъютантки падают только на нее) ничего не пропало, лишь подпитывает ее беспокойство.       Впрочем, ей велели не влезать в дела семьи.       Вдруг ярманка содрогается. Склонившись, она тихо окликает Лизаветту:       — Ваше Превосходительство…       — Пускай.       Госпожа Блот не встречает Марину ни теплым рукопожатием, ни реверансом, ни даже вымученной улыбкой.       — Лиза, — возвещает княгиня Лыкова вместо приветствия. — Я предполагала, что ты давно растеряла весь стыд, но чтоб до такой степени?       Из двух сестер именно младшая больше пошла в мать. Но если в Лизаветте острота и мягкость родительских черт удивительным образом сочетаются, формируя притягательную полярную гармонию, в Марине они усреднились, отчего так явственно лезет наружу устойчивость и непреклонность ее характера. Всем своим видом она напоминает тяжелое темное небо, которое никак не может разразиться грозой.       — Беру пример с дорогой сестрицы, — Лизаветта натягивает ядовитую улыбку, как броню. — Отчего же хозяйка дома пропустила первый танец? Неужели объятия любимого супруга тебя больше не греют?       — Счастье любит тишину, — Марина с готовностью отбивает подначки младшей сестры. — Но тебе почем знать — ты всегда ставила эпатаж превыше всего. Пока я слежу, чтобы праздник прошел без инцидентов, ты развлекаешься, как душе угодно, и бегаешь от меня, как напроказничавшая девчонка. Это, по-твоему, порядочное поведение?       Ните неуютно, будто отчитывают лично ее — очень уж знаком ей этот попрекающий тон. Она тайком всматривается вглубь галереи, не объявят ли госпоже Блот, что карета подана.       — О, так ты считаешь, никаких инцидентов не было?       Лизаветта сохраняет улыбку, но держится натянутой струной, готовой лопнуть. Княгиня вдруг переводит взгляд на ярманку, и под тяжестью ее осуждения у той слабеют колени.       — Скажем так: все, что могла, я предотвратила.       — И эта омерзительная резня — так и было задумано?       — Я не понимаю твоих претензий, Лиза, — госпожа Лыкова устало моргает. — Ритуал прошел согласно всем правилам.       — Согласно правилам, возглавлять процессию должен умелый маг Сердца, — надлом в голосе госпожи Блот выражает личное оскорбление, — который будет в состоянии успокоить жертву. Ты вообще видела, как все прошло? Это же просто кошмарное издевательство. К скоту на забое — и то больше уважения.       — Ты же видела, какой он огромный. Попробуй-ка усмирить зверя с таким диким нравом.       Резкий смешок теряется в звуках музыки по ту сторону открытой двери.       — Так вот где ты пропадала! Что, Нарана не управилась бы без маменькиной помощи? Это таких магов теперь выпускает Школа Стекла? — Лизаветте все сложнее контролировать свой тон, и она переходит на шипящий полушепот. — Хотя как по мне, она даже не пыталась. Много говорит о ее воспитании.       — Нарана воспитана безупречно.       — Значит, ее невежество — это твоя непосредственная вина. К чему вообще проводить ритуал, если никому нет дела до того, какое значение он имеет? Сделай всем одолжение — в следующем году вместо этого пригласи фокусников. Вот тогда и никаких инцидентов не будет, и гости повеселятся!       Марина то ли не находит, что ответить, то ли не считает нужным. Лизаветта пользуется ее молчанием:       — И что-то я не вижу, чтобы священную плоть подавали к столу. Согласно правилам, знаешь.       — Мы почтили Сердце достаточно, — морщится Марина. — Поедание сырого мяса — это какое-то варварское излишество.       — Излишество! — графиня задыхается от возмущения. — Зверь погиб в мучениях — так еще и напрасно! А ты…       — Слишком много гонора для той, кто так любит скандальные выходки, — жестко прерывает сестру княгиня. — Кого ты приведешь с собой в следующий раз? Болотницу? Виверну?       Одно дело — графские насмешки и презрительные взгляды других адъютантов. Совсем другое — выговор от княгини. Аконит до боли стискивает зубы.       — Столько достойных молодых претендентов — и ты выбираешь это, — с нескрываемым презрением Марина косится на ярманку.       — В самом деле? Покажи мне их! — от гнева у Лизаветты вздрагивают плечи. — Виверна и та будет достойнее, чем все эти избалованные щенки вместе взятые. Покажи мне хоть одного, у кого умений и ответственности больше, чем пустого самомнения. Потому что все, что вижу я — это скудоумный молодняк, издевающийся над священным животным.       У Аконит загорается лицо. Даже если госпожа Блот отстаивает собственную честь, никто еще не вступался за нее так смело.       — Чего ожидать от них, если даже ты — ты, княгиня, будь ты проклята! — не осознаешь, каким щедрым даром мы наделены. О каком вообще достоинстве может идти речь, когда вы все воспринимаете его как должное?!       Праведный гнев Лизаветты раскачивает сердце в груди ее адъютантки. Своим ожесточенным шепотом она перекрикивает и отголоски светских бесед, и топот сервинки, по-странному резонирующей с ее словами своим уравновешенным, кастрированным мотивом и завораживающей синхронностью, выдрессированной сотнями, тысячами официальных вечеров — эхо первородного празднества, позабытого, обрезанного и деформированного до неузнаваемости, но неустанно рвущегося наружу из-под пластов времени.       — Магия вырождается, Марина, — произносит Лизаветта. — Что Федерация думает по этому поводу? Что ты думаешь по этому поводу? Да ничего. Всем страшно смотреть дальше своего носа. Все слишком удобно устроились, чтобы что-то менять. Продолжайте срезать лишнее — и через пару поколений от нашего наследия останутся одни огрызки.       Напускное кокетство, веселье, осмотрительность — в споре со старшей сестрой Лизаветта Блот потеряла личину безупречности. Аконит не может заставить себя отвернуться от нее. Эти же слова, высказанные в адрес княгини кем-то другим, неизбежно навлекли бы суровое наказание. Но Лизаветта — ее родная кровь. Потому Марина выдерживает паузу, проглатывая и переваривая слова сестры — что-то едва заметно колеблется за фасадом непроницаемости. Однако ее ответ бьет подобно долгожданному грому:       — Покуда тебе так хочется изменений, начни с себя. Честной женщине твоего возраста не к лицу так долго оставаться незамужней.       Лизаветта бледнеет — ни пудра, ни теплый свет галереи не могут скрыть этого. Ей совершенно нечего сказать.       Марина продолжает, и слова ее звучат еще громче:       — Покуда ты, Лизанька, перестала носить траур, мне только в радость будет подыскать для тебя стоящего кандидата.       Рыжая кисточка хвоста яростно подбивает подол платья. Кажется, если бы не лакей, принесший весть о том, что карета наконец готова, графиня свернула бы Марине шею.       — Чудесного вечера, дорогая сестрица.       — Доброй дороги, Лиза.              Воистину вечер открытий, думает Аконит, и одно из них — среди холодных облаков в чудовищной дали от земли гораздо приятнее, чем в княжеском дворце. Тишина давит и замедляет время, но адъютантка не смеет нарушить ее неуместным вопросом или фальшиво непринужденной беседой.       Как ни присматривается, она никак не может понять, кто находится с ней в одной карете. За один вечер она увидела три разных Лизаветты Блот: с одной она хорошо знакома, вторая мерещится ей в тенях параноидальных домыслов. Третья же наконец прерывает молчание, воцарившееся после прощания с госпожой Лыковой:       — Чтобы вы понимали, Аконит — я действительно стою на том, что сказала. Если моя сестра видит в вас лишь способ эпатировать публику — это говорит больше о ней, чем обо мне или о вас.       Аконит теряет дар речи. Графиня не смотрит на нее, но это не убавляет веса ее слов.       — Я… искренне благодарю вас, госпожа Блот, — наконец находится ярманка. — Вам не стоило…       — Ваша должность — не подачка с моей стороны, — жестко перебивает ее Лизаветта. — Я не жалею о своем выборе.       Она смотрит прямо. В темноте ее глаз — могильный холод и языки ритуального пламени.       — На вас и дальше будут смотреть. За каждым вашим шагом всегда будут следить. Я — пристальнее всех. Докажите, что вам есть, что показать.