Мурмурации: танец северных птиц

      Время замедляется. Горький дым принимает в свои нежные объятия разум, дрожащий подобно испуганной птице, и каждый новый выдох анестезирует кипящую кровь. Покуда тлеет трубка, сознание, окутанное сизым облаком, успокаивается. Умиротворение длится минуты — и рассеивается в подсвеченной прозрачным утренним туманом личной гостиной, оставляя после себя гнетущую тяжесть мысли.       Праздник равноденствия в Алмалыке оставил послевкусие хуже, чем самое беспощадное похмелье — оно не прошло ни наутро, ни на второй день, не покидает ее до сих пор. Аконит не притронулась к конверту Елены Коростель с той ночи, когда спрятала его подальше от чужих и от своих глаз. «Нужно сжечь его, не глядя. В незнании — благодать», — твердит она самой себе.       И тут же саму себя перебивает: «Но знание — верный союзник».       Аконит выбивает трубку, трет холодными пальцами глаза, будто присыпанные песком. С такой тайной по соседству она перестала спокойно спать — третью ночь подряд часы бьют пять, когда она уже давно на ногах. Так продолжаться не может. Более того, Клара со дня на день вернется к своим обязанностям, а ее пристальный взор — смертельная угроза любому секрету. Сделав долгий решительный вдох, ярманка поднимается с кресла и продирается сквозь морок к гардеробу в спальне.       Панель в стене, прирученная ею за десятки ночных визитов, мягко щелкает и послушно отходит в сторону. Заспанные глаза хуже видят в темноте скрытого коридора, но Аконит не дает себе искать очередной повод отложить эту проблему на потом. Она отсчитывает несущие балки в потолке, останавливается под десятой, нащупывает в стене треснувший кирпич и поспешно выстукивает пальцем руну, заставляя его исчезнуть. Забирает конверт из опустевшей ячейки, возобновляет иллюзию, возвращается в спальню бесшумно и опасливо, как воровка. Весь этот акт не занял и двух минут, но кажется ей преступлением, достойным публичной казни.       Плотная бумага едва подчиняется вспотевшим пальцам. Вскрывать конверт — все равно что снимать кожу с живого существа. Но когда она извлекает его содержимое, оно кажется на удивление тривиальным — обыкновенное письмо, выведенное торопливой рукой Елены.       Аконит слегка похлопывает себя по щекам. Она уже ввязалась в это. Поздно давать заднюю.       «Я постараюсь изложить ситуацию кратко, насколько это возможно, но доходчиво, чтобы у тебя не осталось сомнений в необходимости нашего сотрудничества.       Я убеждена, что Лизаветта Блот намеренно очернила имя моего супруга Льва Коростеля. Более того, у меня нет никаких сомнений, что плачевное физическое и душевное состояние Льва, равно как и преждевременная гибель Виктора Блота — также дело ее рук».       Взбесившись, подступает к горлу тошнота. Выраженная на бумаге, эта мысль, еще не обретя оснований, уже кажется реальной. Аконит хочет снова закурить, и ей приходится силой заставлять себя прочесть далее.       «Тебе известно неутешительное финансовое положение дома Коростель. В роковой день 33.3 зимы 47г. Лев пребывал в имении Блот с намерением обратиться к Лизаветте с прошением об отсрочке платежа по торговому соглашению. Подробности предполагаемой договоренности не были известны мне на тот момент (об этом — далее). Официальная версия событий, принятая на судебном заседании Федерации Магии от 11.2 весны 47г., такова: Лев Коростель, неудовлетворенный итогами переговоров, совершил физическое нападение на Лизаветту Блот и убил вступившегося за нее Виктора Блота, который, в свою очередь, в целях самозащиты нанес ему травму с применением магии, приведшую к параличу тела и онемению разума. Лев признан виновным в убийстве Виктора Блота, равно как в нанесении вреда здоровью Лизаветты Блот с тяжкими последствиями, но, учитывая полученные им увечья, не понес наказания. Отмечу, что активное участие в судебном заседании принимала Марина Лыкова — патрикий Федерации Магии и, как тебе должно быть известно, родная сестра Лизаветты.       Данную версию я считаю несостоятельной. Лев, сколько я его знаю, всегда был человеком исключительно мягкого характера и относился к Лизаветте с уважением, а Виктору был близким другом еще прежде, чем мне. Прямые свидетели кошмарной сцены преступления отсутствуют, и оспорить версию Лизаветты Блот попросту некому. Кроме того, она подтверждается результатами экспертизы, согласно которой нервное поражение Льва стало результатом попадания в головной мозг стрелы, сотворенной рукой Виктора Блота. Однако я имею все основания полагать, что возникший между Львом и Виктором насильственный конфликт стал результатом гнусного заговора супругов Блот, инициатором которого стала Лизаветта. По моему мнению…»       Следующие несколько строк Аконит пробегает глазами. Склонность Елены к паранойе и богатая фантазия всегда усложняли работу с ней. Так и сейчас ее послание, и без того непростое для восприятия и, вопреки ее же словам, вовсе не краткое, утяжеляется перечислением предполагаемых мотивов Лизаветты: начиная попыткой рассорить закадычных друзей из обычной супружеской ревности и заканчивая намерением получить имущество Коростелей в распоряжение дома Блот. Ярманка снова сосредотачивается, когда Елена возвращается к сути:       «Подробности предполагаемой Львом сделки открылись мне слишком поздно — потребовалось время, чтобы привести его в стабильное состояние и справиться с моим личным потрясением. В ходе ревизии собственности мной было обнаружено несоответствие: фамильный ювелирный ансамбль, выполненный из небесного турмалина и особенно дорогой Льву как память о матери, утратил одну из своих составляющих. Вероятнее всего, Лев собирался предложить принадлежащее этому ансамблю колье в качестве залога. Полагаю, что он решил не ставить меня в известность из соображений заботы, и мне ужасно горько осознавать, что его доброта ко мне обернулась такой трагедией.       В конверте ты найдешь сережку из того же ансамбля — они были созданы под заказ в полном соответствии друг другу. Найди свидетельство того, что Блот приняла залог, и доброе имя моего супруга будет восстановлено. Ты же получишь свою часть сделки.       О находке незамедлительно сообщи мне любым способом, который не скомпрометирует нашу договоренность».       Последние строки Аконит дочитывает с нервным смехом в уголках рта. Она ждала неопровержимых доказательств злодеяний Лизаветты Блот, но ее собственные страхи, встав в один ряд с личной обидой и подозрениями Елены, теперь кажутся ей лишенными всяких оснований.       Госпожу Коростель сложно винить во мнительности: за ее плечами не стоят влиятельные родственники, а ее дом в самом деле погряз в долгах. Это ее письмо есть ничто иное, как крик о помощи — крик в пустоту, но громкий и отчаянный. Елена, эта несчастная женщина, хваталась за любую возможность облегчить свою ношу: соглашалась на авантюрные сделки и попадала впросак в половине случаев, пыталась сосватать единственную дочь конченым, но состоятельным мерзавцам — а теперь и ярманке. Чего стоит одна лишь попытка выторговать землю Уур-Яршима через Ниту, тогда еще претендентку в ее адъютанты — госпожа Коростель не гнушалась ни комплиментами, откровенной лестью, ни соблазнением. Так и сейчас она не боится выставить себя на посмешище, лишь бы ухватиться за возможность отыскать в столь давнишней истории изъян, который станет для нее утешением. И нет утешения слаще, чем найти — или выдумать — виновника своих бед, в разрешении которых ты остаешься бессилен.       Аконит еще раз перечитывает последние строки письма, а затем вытряхивает на ладонь то, что осталось в конверте. Сережка из холодного золота со вставкой из темно-лазурного камня, переливающегося на свету то в пурпурный, то в зеленоватую бирюзу. Небесный турмалин, названный в честь огней, разливающихся в высоте над горными пиками.       Эта вещица — такая крошечная — жжет руку, и Аконит роняет ее на письменный стол. Письмо Елены Коростель занимается голубым пламенем ее пальцев. Все-таки ни смех, ни обострившаяся заново неприязнь не помогают отделаться от ощущения, что от конверта стоило избавиться, не вскрывая, вместе с сережкой.              Аконит умывается студеной водой и долго рассматривает в зеркале свое лицо. С лета она стала старше. Раннее свидетельство того, что в запасе у нее не так уж много времени… или того, что ей стоит привести в порядок свой режим сна. За два с половиной месяца ее лицо осунулось и обострилось, шерсть потускнела. Глаза и впрямь смотрят сурово, как подметила на балу госпожа Блот. Да еще клыки упрямо и хищно торчат над нижней губой — не удивительно, что на нее косятся с таким предубеждением и опаской. Может, избавиться от них? Или все-таки это придает ей особенный флер?       Ирма, надо думать, посмеется над ней, когда они увидятся. Спросит, почему это графскую адъютантку так плохо кормят, ввернет еще десяток-другой колючих замечаний. И тем не менее мысль о грядущей встрече с подругой снимает долю тяжести с плеч.       Утренняя рутина, подобно раскуренной трубке, приглушает беспокойный стон мыслей. На тревоги не остается времени, когда нужно успеть столько всего: повнимательнее рассмотреть свою выраженную челюсть — нет уж, клыки остаются; зашнуровать корсаж на груди — он проще тех, что надевают под дамское платье, но так или иначе скрадывает силуэт и подчеркивает естественную стать ярманского тела; облачиться в слои одежды — брюки, сорочка, жилет, китель; повязать шейный платок, промокнуть его душистой водой; зачесать волосы так, чтобы не растрепались хотя бы к обеду. Обязательно — карманный циферблат и перчатки. Да еще подарок от госпожи Блот — перстень из закаленной южной стали, украшенный массивным гелиотропом. В утреннем полумраке камень выглядит так, словно у черной земли, поросшей молодой травой, вздулись багровые вены. Аконит, никогда раньше не использовавшая периамы, до сих пор относится к нему скептически — но, стоит признать, на ее руке перстень выглядит внушительно, и графиня не одобрит, если ее презент будет прятаться в шкатулке.       Предрассветный туман за окном незаметно отступает, обнажая подернутый прозрачным инеем сад. Коростелевская сережка убрана с глаз долой — и адъютантские покои выглядят так же, как днем до этого, словно и не случилось никакого страшного преступления.              В то время как Аконит только приступает к своим ежедневным обязанностям, часть населения поместья либо вовсю трудится, либо отходит на покой. Стража скрупулезно осматривает галереи второго этажа и прерывается, чтобы отвесить адъютантке почтительный двухголовый кивок; служанки раскланиваются перед ней, держа в руках стопки свежего белья из прачечной — все должно быть готово к пробуждению графини. В такую рань дворянский дом по-особенному оживляется, чем навевает воспоминания о суете в коридорах Академии в часы перед занятиями, и это отождествление отзывается в Аконит странной, будто неестественной в этих враждебных стенах теплотой.       Однако на лестнице Ниту настигает смутное предчувствие. Оно оформляется в опасение, когда она спускается на первый этаж. Здесь слишком тихо. Что-то не так. Гнетущая тишина в ближайших галереях и суетливое сосредоточение звуков за стенами. Ярманка настораживается, вслушивается, и ее ухо ловит наполненные паникой возгласы. Левое крыло. Быстрые шаги, чуткий вдох. Воздух тяжелый. Нехорошо. Стоит Аконит уловить запах гари, она схлопывается в пространстве с разбежавшимся сердцем.       Адвецировать в тесное, набитое испуганной толпой помещение кухни было опрометчиво, но ей везет — оторопевшие от ее внезапного появления слуги отшатываются еще прежде, чем она успевает скомандовать:       — Расступись!       Черный дым застилает глаза. Стена огня разрубила кухню на две неравные части, пламя облизывает ставни, спеша вырваться наружу, и растекается по каменному полу, вынуждая адъютантку отступить на шаг назад. Масло, печная искра — в чем дело? Аконит торопливо осматривается, но не видит источника возгорания. Она резко вскидывает руку, останавливая ворвавшегося с кадушкой воды мясника.       — Все за дверь. Дайте место.       — Госпожа! — вскрикивает кто-то из кухарок. — Там…       — Я сказала, за дверь!       Гневный рык заставляет слуг подчиниться, и, не тратя больше ни секунды, Аконит шагает навстречу огню. Кровь, разгоняясь, бьет в висках, стучит в горле — напористо, вставая противовесом хаотичному треску пламени своим ровным ритмом. Болезненно скалясь, ярманка жадно вдыхает раскаленный воздух и обращает руку к огню, четким перебором пальцев нащупывает вязь бушующей материи. Рывок — оранжевая завеса содрогается и тянется за ее рукой, отступая от ставней. Еще один — огонь, подобно змею, обвивается вокруг ее руки, облизывает ей плечо. В пылу сражения со стихией перстень ощутимо сдавливает ей палец, но, кажется, это делает хватку крепче.       Вглядываясь, Нита осознает, что двоих зажало у глухой стены — остолбеневшие от ужаса, они наблюдают за ней порознь друг от друга. Тем решительнее она душит и смахивает прочь жгучие языки, натягивая их повелевающей рукой, как ловец тянет веревку, накинутую на шею строптивого зверя. Вынужденный подчиниться ей, огонь трепещет, стихает, рассыпается на тусклые лепестки и бесследно растворяется. Вместе с ним тает и черная пелена — Аконит присматривается и узнает в заложниках пожара Анну и Лигу. Женщина, задыхаясь и прижимая к груди трясущиеся руки, осела на пол; мальчик же, судя по виду, невредим, но смертельно напуган. Адъютантка бросается к кухарке, жестом подзывает за собой подмогу.       — Воды, — наказывает она охрипшим от едкого дыма голосом. — Анна?       Женщина поднимает на нее мокрое от слез лицо. Огонь успел укусить ее. Аконит кладет ладонь на ее обожженную руку, вторую — на облизанную страшным жаром щеку. Она с трудом успокаивает пылающую в жилах кровь. Долгий вдох. Ладони ярманки леденеют, мягкий холод успокаивает и пусть не до конца, но унимает боль. Анна издает тихий стон облегчения и дает мяснику напоить себя из ковша, а другим кухаркам — укрыть ее мокрой занавеской. Поднимая беспокойный взгляд, Аконит встречается глазами с Вильей.       — Что произошло?       Вместо ответа кухарка, совершенно посеревшая, смотрит на Лигу. Мальчик готов разрыдаться. Заламывая руки за спиной, он пятится в сторону кладовой и сбегает. Адъютантка не успевает его окликнуть, но понимает, что вызвало пожар — печные дверцы захлопнуты, на одетом копотью полу не видно рассыпанных углей, только глиняные черепки и особенно черное пятно там, где было разлито что-то горючее.       — Пошлите за лекарем, а пока не приедет — побудьте с ней, — убедившись, что Анне полегчало, Нита поднимается. — И приберите тут все.              Лига прячется от нее, забившись в угол меж нагруженных стеллажей и ящиков, дышит так, словно его вот-вот стошнит его собственным сердцем. Аконит не торопится подойти к нему слишком близко, говорит тихо и беззлобно:       — Покажи мне свои руки.       Мальчик задыхается, крупные бусины слез катятся по его щекам.       — Я не хотел. Клянусь, я не нарочно!       — Не кричи, — строго прерывает его адъютантка. — Покажи мне руки.       Лига стискивает зубы и повинуется. Его ладони одеты голубоватым пламенем, как перчатки, и с каждым его всхлипом оно вздрагивает и золотится. Аконит не меняется в лице, но в груди больно сдавливает.       — Не бойся меня. Я не стану тебя наказывать, — ее голос смягчается, и она подходит ближе. — Тебе нужно унять чувства, иначе оно так и будет. Понимаешь?       — Я правда не хотел, госпожа, — всхлипывает Лига, переставая, впрочем, жаться в угол испуганным котенком. — Я не знаю, как это получилось! Я обронил горшок с жиром, и…       Его лицо снова кривится. Ярманка участливо заглядывает ему в глаза:       — И что потом?       — И… потом Анна хотела меня отругать. Не со зла, вы не думайте! Но я ведь не специально…       — И ты испугался?       — Я… рассердился, — давит из себя Лига, и вина тяготит голову на его плечах. — Я не хотел. Я не хочу… этого. Мне оно не нужно.       Мальчик смотрит на свои объятые пламенем руки с ненавистью и страхом. Нита кладет ладонь ему на плечо, и он вздрагивает.       — Не ты выбираешь, — отвечает она, не сразу подобрав слова. — Искра станет тебе соратником, если ты найдешь с ней общий язык. Анна будет в порядке, и ты еще загладишь перед ней вину. Но пока что — голову вверх и не трясись.       Лига беспомощно поджимает губы и делает вымученный вдох, сжимая кулаки и разжимая их на выдохе. Ему приходится повторить это несколько раз, прежде чем огонь рассасывается. На детских, но уже грубых от работы ладонях не видно ожогов.       — Видишь, — кивает адъютантка. — Оно не делает тебе вреда. Ты научишься.       Она похлопывает мальчика по плечу, и тот, кажется, наконец верит, что его не ждет наказание. Лига несмело поднимает глаза и тут же опускает их, пряча руки в подмышках.       — Твоя матушка знает? — тише спрашивает Аконит, и мальчик кивает. — А остальные на кухне?       — Теперь уж точно, — его рот плаксиво искривляется. — Меня выгонят, да?       — Не выгонят. Но сегодня будешь отдыхать, — ярманка долго собирается с мыслью. — И о том, что случилось, придется рассказать твоей матери.       Лига всхлипывает, но смиренно кивает. Приобняв его за плечи, Аконит бережно выводит его обратно в кухню. На пороге он застывает и мягко одергивает ее рукав:       — Только прошу вас, — его голос дрожит. — Умоляю, пожалуйста, не говорите госпоже графине.       Нита ожидала увидеть на лице ребенка боязнь хозяйки дома, но то, как стыдливо сбежали от нее его глаза, и то, как он прячет за ней свою тощую фигурку от других кухонных, говорит о другом. Лига не хочет быть как они. Как дворяне. Как Аконит.              Анну уже сопроводили дожидаться лекаря. Лигу у адъютантки забрала другая кухарка, гномка с добрым лицом и рябыми руками, которыми она почти по-матерински обняла мальчишку, прежде чем отвести его прочь. Аконит осталась осматривать китель и, пока не поздно, сводить приставшую к одежде копоть — аккуратные взмахи ладонью возвращают дорогой ткани прежний безупречный вид. Вилья робко подносит ей чашку воды.       — Не будьте жестоки с мальчонкой, — обращается к ней ярманка. — Он только начинает взрослеть. Магия, если не учиться ей с ранних лет — тяжкое испытание для таких юных, как он.       Пока она пьет, Вилья не спускает с нее глаз.       — У вас так же было, госпожа? — девушка беспокойно теребит передник. — Это ведь… ну… Печально. Почти как болезнь…       Ярманка одаривает ее оскорбленным взглядом. Вот как это выглядит в людских глазах?       — Отчасти, — Нита отдает ей чашку. — Возвращайтесь к работе. И держите рты на замке. Не стоит беспокоить госпожу из-за подобного пустяка.       — Конечно, — понятливо склоняет голову Вилья. — Счастье, что вы подоспели так быстро, да хранят вас боги…       Ее благодарности проходят мимо ушей.       — Кларе тоже ни слова. Ей я расскажу сама.       Аконит намеревается уйти, но кухарка вдруг спохватывается:       — Постойте, госпожа…       Вилья мешкает, набираясь смелости, и тянет к лицу Ниты руку с зажатым в ней платком.       — У вас… вот… видите?       Она осторожно отирает контур ярманского лица и показывает испачканный золой платок. К ее бледным щекам с брызгами крупных веснушек приливает краска. Аконит долго смотрит — не на платок, но прямо на Вилью. Прикосновения она не ожидала — тем более, такого нежного. Будучи графской адъютанткой, она вправе сделать выговор и даже оттолкнуть от себя руку зарвавшейся служанки. Но вместо этого Аконит улыбается девушке, едва уловимо склоняя голову к ее руке. Только что перед ней с тихим, застенчивым щелчком приоткрылось окошко.       — Спасибо, Вилья.       Клара говаривала, что их с адъютанткой общий долг — быть глазами и ушами графини. А в подполье, там, куда не добраться экономке, можно увидеть и услышать вещи безусловно полезные, и даже такие, о которых госпоже знать, в сущности, и не обязательно. Нельзя упускать возможность просочиться меж половиц.              Этим утром, согласно расписанию, садовник подготовил розы — графиня пожелала нежно-розовые, как холодный осенний закат. Пользуясь излишком времени и желая остудить голову после инцидента в кухне, Аконит позволяет себе долгую прогулку по тихим закоулкам сада — там, где она может пособирать пушистый качим. В его обрамлении розы как будто одеваются инеем. Расставляя цветы в кабинете госпожи Блот, адъютантка не может избавиться от навязчивого вопроса самой себе.       Это всего лишь цветы. К чему такие милые мелочи? Почему она это делает?       Должно быть, потому, что ей ни разу не сделали замечание на этот счет.       К этому времени графиня, как правило, уже покидает свои покои, посему Аконит входит без стука. Разумеется, череда неурядиц продолжает преследовать ее.       Женщины из прислуги снуют из спальни в личную гостиную и обратно, перестилают постель, готовят дневной наряд для госпожи. Сама Лизаветта, к замешательству адъютантки, еще здесь и даже не переодета — увлеченная чем-то, она склонилась над консольным столиком с самописным пером в руке, пока одна из горничных перебирает и приводит в порядок медь ее волос.       — Ах, Аконит, это вы, — коротко оглядывается графиня, отчего расчесывающая ее служанка на секунду теряется. — Доброго вам утра.       — Прошу прощения, Ваше Превосходительство, — ярманка кланяется, отводя глаза. — Я… Доброго утра и вам. Я зайду позже.       — Нет, что вы. Вы ведь с цветами?       — Точно так.       — Занимайтесь.       Лизаветта больше не поднимает на нее головы, только добавляет с усмешкой:       — Я ведь вас не потревожу?       — Право слово, госпожа…       Получив разрешение, Аконит осторожно переступает порог. Служанки не обращают на нее внимания, и тем не менее их тихая суета сковывает ее, как если бы они знали, как хорошо знакомы ей эти покои. Помня о тайном письме, она украдкой смотрит по уголкам — из чистого любопытства. Вот смеху будет, если то злополучное колье будет лежать на виду.       В последнюю очередь Аконит меняет цветы на столике, за которым работает Лизаветта. Как только она закончит, сможет уйти. Но внимание ее привлекают рукописи, разбросанные перед госпожой Блот: бегло обозначенные рунические чертежи, пометки аккуратным почерком, тщательные, местами перечеркнутые и переписанные расчеты. Графиня замечает это любопытство, и сосредоточенная складочка между ее бровей разглаживается.       — Что думаете? Так, навскидку.       Лизаветта кутается в кардиган, накинутый поверх ночного платья, и обнимает плечи замерзшими руками. Аконит, в ту же секунду отворачиваясь, возвращается к цветам.       — Навскидку это заклинание выглядит… весьма непросто.       Мягко сказано. Даже в сыром виде оно содержит столько переменных, что Ните сложно прочесть его — заклинания, которые приходилось составлять и модифицировать ей, были куда менее комплексными.       Лизаветта коротко оборачивается к горничным.       — Оставьте нас, — она критически осматривает промежуточные результаты своей работы. — Отвлекитесь, Аконит, цветы от вас не убегут. Мне не помешает свежий взгляд.       Служанки послушными мышками покидают господские покои. Адъютантка заканчивает расставлять полупрозрачные пучки качима между роз и встает по левую руку от своей госпожи. Ее нос ловит запах нагретой постели, пока не смытый с кожи утренней ванной.       — Иссечение сознания? — интересуется Аконит после недолгого изучения самой свежей рукописи. Еще сырыми чернилами выведены преимущественно руны Сердца.       — Можно сказать и так, — Лизаветта делает неопределенный жест рукой. — Памяти, если точнее.       — И вы собираетесь, — ярманка обратным концом пера указывает на порядок начертания рун, — использовать его на себе?       Она переводит оттененный сомнением взгляд на графиню.       — Это выглядит рискованно.       — Конечно, — с досадой соглашается госпожа Блот. — Я совсем голову сломала. Сами понимаете, оно должно выйти безупречно стабильным.       Лизаветта говорит об этом с такой непосредственностью, будто речь идет о затейливой математической задаче или каплях от мигрени. Как ни старается, Нита не может разглядеть в мягкой тени ее лица ничего, кроме ученой сосредоточенности.       Адъютантка указывает пером на пометки к расчетам:       — Вот здесь вы предлагаете вмешаться физически.       — Непосредственное воздействие на гиппокамп, — кивает госпожа Блот.       — Ну, что сказать, — задумчиво вздыхает Аконит. — Вы вряд ли узнаете наверняка, что оно не приведет к нежелательным последствиям, пока не опробуете.       Теплая насмешка в изящном вырезе глаз Лизаветты, принявшей такое безыскусное замечание за шутку, заставляет ярманку зардеться.       — Чем препарировать отдельно взятые части сознания, может, переписать их? — продолжает Аконит. — Воспоминания, которые воспроизводит ваш мозг — это ведь своего рода иллюзия.       — Иллюзия, значит, — хмыкает графиня. — Вы предлагаете активнее задействовать Искру?       Аконит, неожиданно смущенная тем, что графиня всерьез спрашивает ее совета по части магии, пожимает плечами:       — На мой скромный взгляд, это представляется несколько безопаснее. Хотя и не умаляет амбиций вашей затеи.       — Что ж, — подумав, госпожа Блот еще раз осматривает рукопись. — Идея жизнеспособная, хотя и требует доработки. Все-таки Искра… На досуге подберите мне труды для изучения и скорректируйте мое расписание на неделю.       Адъютантка машинально кивает:       — Будет исполнено.       Лизаветта собирает исписанные листы в стопку, за чем Аконит наблюдает краем глаза.       — Осмелюсь спросить, Ваше Превосходительство, — молчание кажется ей неловким. — Для чего вообще вам понадобилось подобное заклинание? Слишком уж… радикальная мера.       Графиня, словно отвлекшись от собственных мыслей, косится на нее, и адъютантка склоняет голову:       — Прошу прощения. Это не мое…       — Знаете, как бывает: иногда скажешь какую-нибудь глупость или сделаешь что-нибудь эдакое… нецелесообразное, — отвечает вдруг графиня с тусклой улыбкой. — Просто потому, что очень хотелось. А потом годами мучаешься, не спишь по ночам.       В пространной растерянности Лизаветта касается пальцами рукописей, будто желая убедиться, что они остаются на своем месте.       — Такие… непростые, как вы говорите, заклинания, как вот это — я могла бы посвятить им свою жизнь. Переводить непостижимые речи Сердца, в которое я влюбилась еще девочкой, на понятный нам язык. Изучать вязь по ниточке… На это ушли бы долгие годы, вся моя жизнь. И я отдала бы их с радостью.       Она замолкает, и лицо ее становится прозрачным и на удивление чистым. Печальный перелив арфы.       — Но это было бы нецелесообразно, — Лизаветта аккуратно выравнивает стопку бумаг пальцем. Голос ее вдруг становится оживленнее. — А потом родился Анхель. За ним — девочки.       Госпожа Блот поднимает глаза на свою адъютантку.       — Иной нарыв проще вырезать, чем дождаться, когда он заживет.       Аконит смотрит сквозь бирюзовую кожу, прямо в толщу ледяной воды, ищет под ее поверхностью и вдовью тоску, и нечто оставленное, потерянное давно, еще прежде мужа, и необратимо разрастающуюся гидру золотых цепей, на которой взрастили Лизаветту Блот, на которой теперь она сама растит своих детей. Она неминуемо вспоминает ту Лизаветту, которая, облаченная в праздничное платье, стояла пред ней манифестацией презрения к свету, в лучах которого, по злой иронии, так привыкла купаться, и угрожающе шевелится под черной водой левиафан, внушающий трепет и самой Аконит. Он пульсирует, как ужасающий хоровод из сотен, тысяч, миллионов застрявших в его зубах северян, и перекусывает хребет всем, кто бы ни осмелился вырваться из хватки его стальных челюстей. Их общий дом, общий покровитель, общий заклятый враг — огромный, вечный, непобедимый, ненасытный.       Волна поднимается в груди адъютантки. Она ищет слова, но что ей сказать? Что она имеет право сказать?       Пальцы задумчивой графини касаются бумаг на столе почти невесомо. Аконит так и не может найтись, что ответить ей на невиданное доселе откровение. Что говорит громче слов? Ее ладонь движется к руке госпожи Блот — медленно, как в трансе.       — О, кстати говоря.       Манящий темный океан схлынывает. Аконит замечает собственную руку, когда чувствует на ней взгляд графини, и леденеет, осознавая, что избежала катастрофы.       — Что вы скажете насчет периама? Чувствуете разницу, не правда ли?       Аконит только рада сменить тему. Она с демонстративной придирчивостью осматривает перстень на большом пальце. Даже облизанный огнем, он остался совершенно невредим. Графиня не должна узнать про пожар.       — Если честно, пока не поняла, Ваше Превосходительство, — уклончиво отвечает ярманка.       — Камень должен укрепить вашу связь с Сердцем. А Искру — сделать стабильнее. Неужели разница совсем незаметна?       Только сейчас Аконит осознает: огонь, первородная стихия Искры, в самом деле подчинился ей проще. То была не равная битва, но укрощение, властное и жесткое подавление.       — Повседневное обращение не охватывает всего потенциала этого инструмента, — продолжает врать адъютантка. — А что касается Сердца, наша с ним связь достаточно крепка. Левая рука не перестает быть моей конечностью из-за того, что я увереннее владею правой.       Любопытствующая искорка в темных глазах, легкий наклон головы. Ярманка слышит, как скользнула по полу кисточка хвоста госпожи.       — Так вы, значит…       Графиня не завершает своего вопроса. В неожиданном душевном подъеме она делает виток запястьем, и одна из оставленных ее адъютанткой роз чахнет, словно ее срезали уже неделю как.       — Продемонстрируйте-ка.       Опешившая, Аконит с непониманием смотрит то на розу, то на госпожу Блот, и та подгоняет ее нетерпеливым кивком. Под пристальным надзором у Ниты потеют ладони. Она прихватывает увядший бутон пальцами, прикрывает глаза. Теплое дыхание. Несколько долгих вдохов — и цветок вновь оживает. Как только ярманка отнимает руку, Лизаветта шустро обходит ее с другой стороны.       — Я вижу, в чем проблема.       Повинуясь ее немому приказу, в считанные секунды вся цветочная композиция лишается жизни. Кровь нервно стучит у Аконит в горле.       — Во-первых, никаких касаний. Если Сердце действительно сильно в вас, вам это ни к чему.       Тонкая ладонь ложится Ните на грудь под ключицами. Резкий вдох, кровь с новой силой приливает к лицу. Лизаветта мягко отталкивает ее, заставляя шагнуть назад, и не убирает руки. Аконит — набитая ватой кукла — подчиняется.       — Во-вторых, — продолжает графиня, — кто вас учил? Вы дышите совсем неправильно.       Ее ладонь скользит ниже, слегка надавливает в центр грудной клетки. Резвое сердце, долбясь о ребра, просится ей в руку. Проклятье.       — Вы слишком торопитесь, — Лизаветта не дожидается ответа, и голос ее будто становится тише, когда она ощущает бешеное сердцебиение. — Ну же. Не волнуйтесь.       В груди у Аконит разливается жар. Застывшая, она вовсе перестает дышать, словно надеется таким образом остановить время и рассмотреть — так близко — тяжелые волны волос, румяную полноту губ. Две маленьких веснушки спрятались в ложбинке груди под кружевной каймой ночного платья. Насилу она поднимает лицо и заставляет себя глотнуть воздуха.       — Медленнее, — комментирует графиня. Ее ладонь сопротивляется наполняющейся кислородом груди. — Вам мало просто дышать. Вы должны всем своим естеством вплестись в канву бытия.       Легкие наполняются до отказа. Аконит старается задержать дыхание, но поспешно выдыхает дрожащим горлом.       — Нет. Не верю, что такое большое тело вмещает в себя так мало, — Лизаветта недовольна. — Давайте я покажу.       Шерсть встает дыбом — графиня берет адъютантку за руку и, зеркально тому, как ранее сделала она сама, кладет ее на грудь себе. Обе ее ладони прижимают ладонь ярманки, давая той послушать ровный метроном.       — Земля не проглатывает дождевую воду залпом. Она терпеливо вбирает ее, пропитывается ею сполна.       Она замирает. Не закрывает глаза, не тянет носом, и чуть не минуту спустя Аконит с изумлением понимает, что под ее ладонью все это время аккумулируется воздух. Задерживая его в груди, Лизаветта шепчет:       — …и с тем же терпением земля отдает.       Оставаясь статичной, она выдыхает столь же долго и незаметно, и по мере того, как опустошаются ее легкие, погибшие цветы, все как один, наполняются жизнью. Ошеломленная, Аконит едва не отдергивает руку.       — Это поразительно, — не сдерживается адъютантка. — На вас посмотреть — это так легко…       Лизаветта понимающе улыбается и утекает ей за спину. Стоит ей прерваться, цветы вянут вновь. Ее ладонь снова сторожит дыхание Ниты.       — Теперь вы. Начните постепенно.       Первый вдох — взволнованный, как перед неудобной просьбой. Пальцы графини поддевают застежки кителя, намекая, что нужно быть тише. Заново. Второй вдох — тихий и осторожный. Как делала это госпожа Блот?       Ладони еще полнятся теплом тела Лизаветты.       Аконит сбивается.       — Вы уверены, что моих нынешних навыков недостаточно? — выдыхает она с отчаянием. Рука на груди мучит ее.       — От вас я жду только лучшего, — настаивает Лизаветта. — Что есть Сердце для вас, Аконит? Не отвечайте. Прислушайтесь к нему.       Как можно отказом ответить на слова, в которых столько веры? Нита старательно прогоняет свое сознание — прочь из этих покоев, прочь с чужой для нее земли.       Третий вдох. Она — земная жила. Каждая клетка ее тела напитана кровью Матери. Она чувствует свои разрастающиеся легкие, свои пальцы, каждую внутренность и каждый позвонок. Она задерживается, и все ее существо рассыпается в животворящую пыль. Выдох — старательный, долгий, она движется, как безостановочное течение бытия, ищет, к чему ей прикоснуться, и наконец, отдав всю себя, оседает.       — Неплохо. Очень неплохо.       Убитые Лизаветтой розы оклемались, посветлели, хотя и не ожили до конца. Вчерашние цветы, оставленные подле них ворохом, выглядят так, будто их срезали только что.       — Все еще чересчур торопитесь на выдохе. Оттого не хватает аккуратности, — Лизаветта наконец отпускает ее, и Аконит проглатывает вздох облегчения и разочарования. Графиня внимательно осматривает предмет опытов и удовлетворенно кивает. — Вы можете быть эффективнее. Мы продолжим вашу практику.       Адъютантка благодарит ее долгим поклоном. Ее кожа по-прежнему мягко вибрирует, приятно и знакомо. Ласковая дрожь земли.       — Спасибо, Ваше Превосходительство. Ваши объяснения… бесценны. Правда, спасибо.       Глаза Лизаветты по-странному вспыхивают.       — Тонкое искусство, не правда ли? — она больше не смотрит на Ниту терпеливой наставницей. На ее губах коротко оседает пылкий вздох. — Становиться частью всего, что растет и дышит. Направлять. Подчинять.       Обеими руками госпожа Блот приобнимает ладонь своей адъютантки.       — Вы знаете, Аконит, — ее пальцы, сминая перчатку, сжимаются чуть сильнее, — вы меня несказанно обрадовали.       Ласковая дрожь на коже вдруг обращается покалыванием, и необъяснимый страх взрастает от ног до головы. Живая плоть — вот что растет и дышит. Плоть слаба и податлива. Аконит видела своими глазами, как Лизаветта подчиняет ее.       — Я прошу меня извинить, Ваше Превосходительство, — ярманка заставляет себя вынуть руку и торопливо кланяется. — Мне должно вернуться к обязанностям. Последние приготовления перед приездом гостьи.       — Разумеется. Не смею более вас задерживать.       Графиня, вопреки обыкновенной своей привычке, не сразу забывает об адъютантке. У самого порога Аконит все еще чувствует ее взгляд и улавливает в нем что-то взволнованное, что-то… голодное. Тлеет укол тревоги, медленной поступью отходит нехорошее предчувствие. Впервые Аконит замечает, чтобы женщина, вводящая ее чувства в такое смятение — ужас и вожделение, ненависть и сочувствие — смотрела на нее так. Бирюзу лица Лизаветты нежно розовит румянец — так она выглядит после удачных ночных визитов.              Ирма явилась в поместье Блот в самое что ни на есть благоприятное время. Час на знакомство и предварительное обсуждение дела, затем — менее формальная беседа за обедом, а за ним последует размещение в гостевых покоях, отдых, подготовительные мероприятия, если в них будет необходимость. Что-что, но подать себя она умела, когда того требовали обстоятельства — или ее кошелек.       В ожидании графини Ирма расположилась — если не сказать развалилась — на диванчике малой гостиной. По совету Аконит ей подали чай из цветков жасмина и белой смородины — ее любимый. Впрочем, даже это не побуждает наяну разделить с подругой тихую радость встречи.       — Ну и видок у тебя, — первые слова Ирмы, адресованные Аконит с момента приезда. — Странно, что тебе харю не разнесло — на графских-то харчах.       Уплетая бисквиты с брусникой в сиропе, она не сводит с ярманки испытующего взгляда и сердито покачивает ногой.       — Не бери в голову. Тяжелое утро, — Аконит и не ожидала теплого приветствия, но все равно отвечает с явным разочарованием.       — Ты бы хоть присела, — Ирма с вызовом кивает на пустое место рядом с собой. — В ногах правды нет.       Нита стыдливо воротит нос:       — Мне не положено.       — А, понятно. Команды от хозяйки не поступало.       Каждое слово Ирмы сочится обидой, которую, кажется, она мариновала с того момента, как получила приглашение.       — Кстати, где она?       — Госп… — слишком формально. Это только пуще взбесит ее. — На конной прогулке. Вернется с минуты на минуту.       — На прогулке она, — фыркает наяна. — Не забудь включить ожидание в ценник, секретутка.       Аконит даже не скрывает тяжелого вздоха. У Ирмы, конечно, есть полное право злиться на нее, но выяснение отношений могло бы подождать.       — Как прошла поездка? — адъютантка пробует перевести тему, пока гостья делает долгий глоток чая.       — Ну уж поскучнее, чем у тебя, — чашка звонко возвращается на блюдце. — Тебе, поди, так радостно было съебаться из Академии. Большой день был, да?       — Ирма, честное слово! — взмаливается, понижая голос, Аконит. — Я все тебе объясню, правда. Только не сейчас.       — А чего тут объяснять? Ты унюхала кусок пожирнее и кинулась на него. А все остальное — в жопу. И меня, и наши планы — все в жопу.       — Какие планы, Ирма? Ждать, пока ты доучишься, и езжать в Луга? Чего ради?       — Мы придумали бы! — от возмущения магистрантка вдруг подскакивает на ноги. — Вместе! Все лучше, чем эта проклятая мясорубка.       За одну секунду за стеклышками ее очков вспыхивает и отчаяние, и искреннее непонимание, и второстепенное переживание за подругу, по своей воле оказавшейся в самом сердце змеиного гнезда. Впрочем, все, что можно было бы принять за сочувствие, быстро укрывается тяжелой обидой.       — А ты, чем держать слово, снова прибилась к графской юбке. Так теперь еще меня в это ввязываешь.       — Рассказывай тоже! — уязвленно парирует Аконит. — Полгода назад ты бы убила за такую работу.       — Ну спасибо, блять, большое!       В злой насмешке Ирма делает ломаный реверанс и кривит собранные бантом губы. Аконит почти находит это смешным — совсем такое же лицо бывало у ее подруги, когда они вздорили и год, и два, и пять лет назад, и ни один спор, даже самый жаркий, не стал серьезным испытанием их дружбы. Тем не менее, снежный ком негодования уже набрал скорость, и Нита не унимается:       — И вообще, что мне было делать? Отказаться?! — у нее подавленно садится голос. — Нет у меня столько времени, чтобы протирать штаны у лужан. Или еще год-другой мозолить глаза преподавателям, как некоторые.       Этот личный укол наливает худые щеки наяны густым изумрудом.       — Зато есть время наступать на старые грабли, — выплевывает она сквозь зубы. — Знаешь, скажи спасибо этой карге Коростель. Она-то не стала тебе пыль в глаза пускать. Вышвырнула тебя, еще лета не прошло.       Оскорбление в ответ на оскорбление. Аконит, рыча, настораживается против подруги, угрожающе шагает к ней:       — Я ушла. Сама.       — И отсюда ты тоже непременно вылетишь, — Ирма шипит и тычет пальцем ярманке в плечо. — И побежишь ко мне плакаться, а я только рассмеюсь в твою мерзкую блохастую рожу. Потому что я всегда говорила тебе: они все одинаковые, и ты, дерьмо мышиное, ничего с этим не сделаешь.       — Да как скажешь, — Нита, скалясь, сбрасывает с себя ее руку. — Только к тому моменту, если он и настанет, ты будешь мытарствовать в Лугах, выгрызая любую работу, по уши в долгах…       — …и с чистой, мать ее, совестью! Потому что буду знать, что не продала свою задницу за… — подбирая слова, Ирма оживленно вскидывает обе руки, — разукрашенные хоромы и лобзание в десны со всей этой… дворянской шелупонью!       Обе испепеляют друг друга взглядом, воздух в стенах гостиной тяжелеет от их измотанного руганью дыхания. В конце концов Ирма одергивает помявшийся жилет и обрушивается в кресло, закрываясь от Ниты крестом рук на груди:       — Поверить, блять, не могу.       Аконит не может сказать, что злит ее больше: то, как самая близкая подруга, ее соратница, ее последняя союзница пренебрегает ее выбором — рискованным, но уже сделанным, — или то, что сама Аконит явственно видит зерно неопровержимой истины в ее резких словах. Отрицать, что Ирма права — полнейшая глупость.       Но в то же время безропотно согласиться с ней и повернуть назад — самая настоящая трусость.       — Не смей меня судить, — Аконит тяжело смотрит на Ирму, распрямляясь в полный рост. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.       Магистрантка отвечает ей таким же долгим и мрачным взглядом из-под очков.       — Да ебись ты конем, Нита. Глаза б мои тебя не видели.       — Вот и славно, — отрезает ярманка — невпопад, только бы последнее слово осталось за ней.       Ожидание продолжается в молчании до тех пор, пока Аконит не улавливает приближающиеся шаги. Не глядя на Ирму, она нехотя предупреждает:       — Идет. Перчатки надень.       — Что, шавка издалека свою хозяйку чует?       Ирма, тем не менее, успевает подняться на ноги и привести себя в соответствующий этикету вид как раз к тому моменту, когда перед графиней распахивают двери. Лучезарная, госпожа Блот одаривает гостью радушной улыбкой.       — Госпожа Ирма! Добро пожаловать.       Магистрантка целует графине руку — не без уважения, но с излишней формальностью.       — Ваше Превосходительство, — она кивает. — Очень вас благодарю за приглашение и надеюсь на плодотворное сотрудничество.       — У вас изможденный вид, — с сожалением отмечает госпожа Блот. — Тяжелая дорога? Или, может, вас встретили неподобающим образом?       Графиня чуть поворачивает голову в сторону своей адъютантки — чистое кокетство, ничего более, но этого достаточно, чтобы Ирма опасливо улыбнулась.       — Ерунда, Ваше Превосходительство. Почему бы нам не перейти сразу к делу?       — Молодежь вечно куда-то спешит! — деланно смеется графиня. — Что ж, как вам угодно.       Госпожа Блот присаживается, Ирма — следом за ней. Адъютантка остается наблюдать.       — Итак, — Лизаветта закидывает ногу на ногу. — Расскажите, почему госпожа Аконит предложила мне обратиться именно к вам.       Напряжение вибрирует под кожей. Последние переговоры в этой комнате завершились страшной пыткой. Никто, кроме самой Лизаветты, не знает, что кроется за ее очаровательной улыбкой, вводящей Ирму в заметное смятение.       Готовясь к худшему, Аконит держится настороже. Однако страх и сомнение стали бы свидетельством того, что в их скоротечном, но жестоком столкновении Ирма одержала верх.       И из чистого упрямства Аконит отбрасывает и то, и другое.