Сердце скульптора

Прошло чуть больше месяца, Ви уже трижды получал жалованье, но так и не потратил ни единого медяка. Среди недавних рабов это было привычным явлением. Лишь спустя время они понимали по-настоящему, что деньги и правда можно расходовать и что никто не потребует их обратно. Зато как только осознавали это, зачастую, подобно детям, спускали разом всё до последней монетки на какую-нибудь ерунду — сладости, увеселительные безделицы вроде потешных монет и прочую мелочь. Чтобы научиться тратить заработанное или, наоборот, откладывать на что-то необходимое, тоже требовалось время, для всех разное. Хотя это касалось только рабов по рождению и тех, кто оказался в неволе в раннем детстве. Такие же, как Хатхиши, сразу знали, что им нужно и зачем, — врачевательница первым делом отправилась в лавку за снадобьями. Ещё один — угрюмый озлобленный Гролдан, которого Иннидис даже опасался, настолько угрожающе тот выглядел, — и вовсе пробыл в его доме недолго, а заработанные деньги потратил, чтобы уехать в столицу и попытать счастья там. Как сложилась его дальнейшая судьба, Иннидис не знал и больше никогда о нём не слышал. А вот у рабов по рождению изменения проходили куда сложнее и медленнее. Иннидис обычно и не торопил, давал им время самим решить, когда и к чему они готовы. За десять лет у него побывало шестеро таких, кто помнил себя лишь невольником и никем иным. Сейчас из них здесь оставались только Чисира и Орен, а четверо других смогли начать новую жизнь кто где. Один даже открыл маленькую обувную мастерскую, где шил незамысловатые, а потому недорогие ботинки и сандалии для простонародья и всегда делал хорошую скидку прислуге из его дома. Иннидис и к Ви не приставал бы, не торопил, но на неготовность того тратить жалованье накладывался ещё и страх выходить за ворота. И если бы Иннидис не выгнал его в торговые ряды едва ли не личным приказом, это тянулось бы ещё тьма знает сколько времени. Отправил он его не в одиночку — выделил Мори в сопровождение. Тем более что после случая с собакой эти двое вроде бы сдружились, насколько это вообще возможно с таким, как Ви: тот по-прежнему говорил очень мало и частенько норовил удрать от людей. Но Иннидис заметил, как Мори, смеясь, сгребает его в охапку и треплет по волосам, а Ви улыбается в ответ на какую-то шутку. Оба прислужника выдвинулись к торговым рядам с самого утра. Иннидис увидел в окно, как, выходя за ворота, Ви набросил на голову накидку, полученную ещё тогда, по пути в купальни. Сейчас, когда он достаточно окреп и почувствовал себя лучше, то как будто начал стесняться своего увечья — почти отсутствующего уха и уродливого рубца, сползающего по шее к ключице. Почему-то именно его, а не шрамов на других участках тела, не воспалённых заплывших глаз и не красных пятен, недавно проступивших на лице и шее. Хатхиши сказала, что они не заразны, и что так, вероятно, проявляется утробная хворь. Как бы то ни было, не раз и не два Иннидис замечал за Ви характерные жесты: то он тянул отросшие до висков волосы вниз, словно пытался спрятать за ними остаток левого уха и шрам, то прикрывал это место рукой. Или набрасывал накидку, как сейчас. Аннаиса и слуги вовсю делали ставки, что же Ви купит в торговых рядах. Полезных приобретений вроде одежды, обуви или тканей от него не ожидали. Подобно Иннидису, все имели представление, как это может быть в первый раз. Чисира считала, что Ви купит медовые или инжирные сладости, с ней соглашалась и Каита; Орен почему-то думал, что это будут разноцветные глиняные бусины; конюх Хиден говорил о вырезанных из дерева фигурках животных, а Мори ещё с вечера сказал, что это будут милые тряпичные человечки. Никто не сомневался, что он постарается склонить Ви к их покупке, чтобы выиграть спор. Иннидиса слуги во всё это, конечно, не посвящали, зато племянница рассказывала в подробностях. Неожиданно она же и оказалась ближе всех к истине, предположив, что Ви купит раскрашенные свистульки. Ви пришёл с изготовленной из дерева свирелью. — Дудочка?! — воскликнула Аннаиса, встретив их с Мори у порога: намеренно поджидала. — Зачем тебе дудочка, Ви? Умеешь на ней играть? — Она бесцеремонно забрала свирель у него из рук, покрутила и, не давая времени для ответа, защебетала: — Ничего, я научу, это не так уж сложно. А потом и на сиринге научу — это немного сложнее, но тоже ничего. А как научишься, так будешь играть мне для танцев, а то дядя Инни вечно занят. Пойдем! — Она ухватила его за запястье и потащила за собой. — Только учти, я суровая наставница и спуску тебе не дам. Иннидис уже хотел сказать, чтобы она оставила Ви в покое и вернула свирель, но передумал, заметив, как тот улыбается, что случалось нечасто. А зря. Невзирая на неприглядный облик, улыбка у него была приятная, даже очаровательная по-своему. Чисира с Мори посмотрели им вслед, переглянулись, и девушка весело хихикнула, даже не застеснявшись, чего за ней прежде не отмечалось. Забавно, но появление Ви благотворно сказалось на многих жителях этого дома, хотя сам он ничего для этого не делал, по крайней мере осознанно. Однако случай с собакой помог Чисире разглядеть Мори, а Мори, памятуя, что Ви пугают громкие звуки, приспособился говорить тише, и это отразилось и на его общении с девушкой. Аннаиса развлекалась тем, что вроде как взяла Ви в ученики. Безответный, он покорно сносил её игры в наставницу, и в итоге она сама стала заниматься чуть больше. Желание показать, как играть на свирели, было не первой её прихотью: до этого она пыталась учить Ви отерхейнскому, которым и сама-то не владела. Ещё раньше взялась обучать чтению и письму, но скоро выяснила, что это он и так умеет. Иннидис же не сомневался в этом ещё с той поры, как обратил внимание на грамотную речь спасёныша и его поведение в купальне. Хатхиши хоть и не жила здесь, но, будучи частой гостьей в доме, воспринимала Ви как достойный плод своих трудов. Не так давно она призналась Иннидису, что вытащить его из смерти в жизнь стало для неё настоящим вызовом, и хотя тогда она ни с кем не делилась своими опасениями, добрую половину недели была уверена, что Ви вот-вот спустится в мир теней. «А теперь смотри-ка, ходит, языком ворочает, и даже та жуткая опухоль с глаза ушла! — говорила она и, смеясь, добавляла: — Да этак мы ещё красавца из него сделаем, а?!» Ви по-прежнему помогал ей меньше думать о погибшем сыне. Хотя Хатхиши и расспрашивала о нём: не видел ли он Киуши, не знаком ли. Ви с сожалением отвечал, что не встречал никого с таким именем, но это ничего не значит, ведь многим рабам имена сокращают или заменяют прозвищами. Увы, Иннидис, как и собирался, втайне от неё разузнал об участи Киуши ещё раз. Тот и правда погиб: дожди размыли отвал, груда из камней и почвы поползла, похоронив под собой с дюжину рабов. Что касается самого Иннидиса, то он просто был благодарен Ви, как и всем тем, кого удалось спасти прежде. Каждый из этих несчастных, сам того не ведая, позволял ему не грызть себя ежедневно за то, чего уже не исправить. Аннаиса исполнила своё не то обещание, не то угрозу, и действительно начала учить Ви игре на свирели. На удивление, это даже не наскучило ей спустя неделю, и он делал успехи — то ли потому, что прежде уже играл на этом инструменте, то ли потому, что обычная свирель не так сложна для освоения, а Ви оказался способным к музыке. Простые мелодии он усвоил довольно быстро, и Аннаиса ходила довольная и гордая, то и дело хвастаясь учеником, а точнее, собственными достижениями в наставничестве. Жаль только, что овладеть мелодиями посложнее спасёнышу мешали повреждённые пальцы на правой руке — указательный и средний. Они сгибались с трудом, и оттого Ви просто не мог играть достаточно быстро. Иначе, глядишь, и впрямь спустя время заменил бы Иннидиса — освободил от необходимости сопровождать танцы игрой на лире. Удивительно, что Аннаиса с её причудами и желанием кем-нибудь поруководить до сих пор не попыталась обучить Ви танцевать. Возможно, по себе знала, что для таких занятий требуются выносливость и крепость тела? Ви же до недавнего времени не мог похвастать ни тем, ни другим. Хотя в последние дни Иннидис подметил, что руки его стали рельефнее, поступь легче и увереннее, а осанка ещё прямее. Всё это не могло не радовать. Теперь не придётся выделять кого-то из слуг, чтобы присматривал за ним, когда Иннидис уедет в Эшмир: можно спокойно оставить Ви с остальными домочадцами на попечении управителя, как только таковой найдётся. Ехать за море Иннидис всё-таки собрался, хотя это решение стоило ему сначала многих дней мучительных раздумий, а потом нудной переписки со знакомыми и не очень вельможами, чтобы выяснить об Эшмире как можно больше. Если всё удастся, то его ждёт долгая и небезопасная дорога через весь Иллирин, затем за море и обратно, не говоря уже об уйме истраченных денег. Большой вопрос, стоит ли эта поездка таких сложностей? То есть для себя-то Иннидис решил, что да, стоит, но совсем не по той причине, по которой грезил ею изначально. Разумеется, развить мастерство, узнать новое, научиться ваять искусные маленькие фигурки, как тэнджийский скульптор, казалось очень заманчивым. Но не настолько, чтобы с лёгкостью, будучи уже взрослым мужчиной, бросить дом и налаженный быт, оставить племянницу, поменять свою жизнь почти на год и рисковать в пути без уверенности, что всё получится как надо. Он ведь почти ничего не знал о Сагдирской школе Эшмира — этом удивительном месте, где учат художников. Слышал только, что она привлекает лучших мастеров со всего мира. Его могут туда даже не принять. Тогда он вообще зря проделает весь путь. Пожалуй, он отказался бы от дерзкой затеи, если бы однажды ночью, в очередной раз ворочаясь в раздумьях, не понял истинную причину своего желания. Мастерство, маленькие фигурки — всё это отлично, но на самом деле он просто надеялся, что обучение там, у лучших мастеров, позволит ему наконец-то понять, как он изваял ту статую... Статую, которую у него украли более десяти лет назад… Он жил тогда в пригороде столицы, в жилище куда меньше этого, а изваяние Эйнана, простиравшего вверх связанные руки и готового подняться с колен, стояло в небольшом палисаднике прямо за низкой решетчатой оградой. Эйнан встречал его, когда Иннидис выходил из дома и когда возвращался. Пока в один злополучный день по их улице не проехала пышная процессия из самых высокородных вельмож и даже представителей царской династии. Все высыпали на это посмотреть. И тогда же черноволосая девочка из центра торжественного шествия уронила взгляд на скромный палисадник Иннидиса, посреди которого стояло изваяние. Она указала на скульптуру, сказала всего одно слово: «Хочу», — и двинулась дальше. А уже на следующий день, пока Иннидиса не было, к нему в дом пришли несколько дворцовых стражей, забрали статую, а вместо неё передали через старого слугу деньги. То были хорошие деньги — больше, чем Иннидису когда-либо платили, но в его глазах даже всё золото мира не могло окупить такой потери. Позже он узнал, что та девочка была родственницей царей, и начал писать во дворец послания, пытаясь выяснить судьбу скульптуры, но не получал ответа. Он добивался встречи с придворными вельможами, и пара встреч даже состоялась: ему обещали узнать и сообщить, куда отправили изваяние. Но обещаниями всё и заканчивалось. В глазах сановников и придворной знати Иннидис был всего лишь надоедливым просителем, выходцем из провинции, слишком молодым и недостаточно высокородным и богатым, чтобы всерьёз озаботиться его вопросом. И даже выхоленные прекрасноликие рабы этих господ, сами разодетые и украшенные, словно господа, смотрели на него, как на пустое место. Отчаявшись чего-то добиться и вернуть статую, он по сохранившимся наброскам изваял её ещё раз. И на первый взгляд она получилась такой же, как украденная, но чего-то не хватало, чего-то неуловимого. Вроде бы те же линии, те же черты лица, та же поза, но жизни нет. Это был не Эйнан. Поняв это, Иннидис разбил глиняную основу. Таких попыток было ещё несколько, и все они заканчивались одинаково. Мастерство его росло, но это изваяние ему не поддавалось. Он даже не понимал, как сделал ту статую в первый раз. Помнил только, что был тогда словно не в себе, толком не ел, а спал урывками, иногда обнаруживая себя заснувшим прямо у подножия незаконченного изваяния. Это странное состояние нельзя было назвать вдохновением, скорее оно походило на опьянение, умопомрачение или вовсе душевную хворь. Зато Эйнан вышел совсем как живой, и казалось, будто он вот-вот поднимется на ноги, разорвёт верёвки на запястьях, пронзит его взглядом и по обыкновению скажет что-нибудь откровенно непочтительное. А потом улыбнётся. Никогда ни до, ни после, ни в одной из своих работ Иннидису не удавалось достичь подобного. Хуже всего, что он не знал, как добился этого тогда, и теперь в предстоящей поездке в Эшмир видел последнюю возможность это понять. А поняв, повторить. Ради этого он и писал все те послания и готов был отправиться в опасный путь и расстаться с деньгами, которые до этого долго зарабатывал. Но следовало поспешить, ведь лето уже перевалило за середину, а отплыть было важно до второй половины осени, пока море не начало сильно штормить. Иннидис написал и Уттасу в Зиран-Бадис, и это оказалось удачной мыслью. Он попросил бывшего друга поинтересоваться у его, несомненно, многочисленных приятелей, вдруг у кого-то есть связи в Эшмире, и не согласится ли тогда этот «кто-то» передать с Иннидисом записку своим знакомым эшмирцам, чтобы те помогли устроиться на новом месте. Заодно просил подсказать, где в Эртине или пригороде лучше остановиться, когда он будет там проездом. Уттас откликнулся довольно скоро. На первый вопрос написал, что знаком с купцом, который торгует с Эшмиром, и вроде как тот не против передать такую записку. В ответ на второй вопрос предложил остановиться у него. Иннидис не возражал. Как ни крути, всё же расстались они взаимно и по-доброму, а потому довольно тепло вспоминали друг о друге. Чтобы не обращаться к посыльному дважды, Иннидис одновременно с письмом Уттасу отправил и приглашение для танцовщицы Гитайи. Всё равно это надо было сделать рано или поздно, Аннаиса давно просила. Гитайя, все ещё привлекательная и грациозная женщина лет на десять старше Иннидиса, когда-то была дорогостоящей рабыней для господских радостей, но, как известно, праздная жизнь таких невольников не длится вечно, и теперь госпожа отправляла её обучать танцам то других подходящих рабов, то детей знатных иллиринцев. Гитайя, получив приглашение, приехала через две недели, и ещё две недели провела в доме Иннидиса, ежедневно занимаясь с Аннаисой, что, как всегда, стоило ему недёшево. На это время племянница почти забросила другие занятия. Наставница Ветта была этим не слишком довольна, однако отнеслась снисходительно, понимая, что Гитайя скоро уедет и всё вернётся в привычное русло. Слуги перед этой величественной невольницей немного робели, а Ви, всё ещё терявшийся при незнакомых людях, и вовсе старался не попадаться ей на глаза. Иннидис тоже почти не общался с ней. Она и сама, когда не учила Аннаису, практически всё время проводила в гостевой комнате на втором этаже и мало с кем виделась. После отъезда Гитайи Аннаиса возвратилась к своим занятиям с другими учителями, однако, воодушевлённая, каждый вечер продолжала упражняться в танцах. То и дело, когда Иннидис перед ужином сидел в гостиной, из-за двери до него доносился девчоночий голос, отсчитывающий очередное «тэй-та-тэй, ди-га-ди-га-тэй». Как-то утром, спустя неделю самостоятельных тренировок, Аннаиса созвала домочадцев в комнату, которую давно назначила своей танцевальной. Там почти не было мебели, кроме пары скамеек и нескольких подушек для сидения напротив входа. На стене висели две картины на деревянной основе, когда-то написанные Иннидисом, — портрет сестры и изображение старого кедра во взгорьях родного Мадриоки. Вот и вся обстановка. Племянница собрала всех, кого смогла: свою прислужницу Каиту, Чисиру, Мори, Ви и, конечно же, Иннидиса. Сетия не хотела бросать готовку и потому не явилась — сухощавая кухарка была единственной из слуг, кто с лёгкостью, не поведя и бровью, мог отказать бойкой набалованной Аннаисе. Но если приглашённых в комнату прислужников Аннаиса усадила на скамейки и подушки и с гордостью велела смотреть и наслаждаться зрелищем, то Иннидису поставила табурет, вручила лиру и заставила играть одну из уже знакомых ему и, благо, несложных мелодий, подходящих и для этого танца тоже. Впрочем, такое она устраивала не впервые, и все, кроме Ви, к подобным сборищам привыкли. Ей хотелось похвастаться новыми разученными движениями или целыми танцевальными композициями, и она показывала их всем, кому только могла. Всё начиналось хорошо. Иннидис играл быструю лёгкую мелодию, Аннаиса двигалась стремительно, ноги её проворно переступали по полу, руки взлетали и опускались в такт музыке, кисти плавно изгибались, создавая точный танцевальный рисунок. Но потом она ушла во множественные повороты, а закончив их, не смогла вовремя прийти в нужную позу: покачнулась, выбилась из ритма, и дальше уже все движения пошли невпопад. Она начала торопиться, пытаясь догнать музыку, но оттого только больше путалась и терялась. Запыхавшись, остановилась и сказала: — Дядя, прекрати пока! И начни заново. Незадолго до того места перед поворотами. Он кивнул и сделал, как она сказала. Но снова Аннаиса споткнулась на том же месте, и снова ей пришлось остановиться. — Но у меня получалось, правда! — воскликнула она, раздосадованная. — Давай ещё раз. Но и в следующий раз, и через раз она опять сбивалась. Раскраснелась, глаза заблестели от вот-вот готовых проступить злых слез, и одновременно во взгляде зажглось упрямство. Это было наихудшее сочетание и, насколько Иннидис знал племянницу, теперь уж точно ничем хорошим эта история с танцем закончиться не могла. Он всё-таки попытался: — Милая, может, тебе стоит пропустить эту часть и сразу танцевать дальше? — Нет! У меня ещё вчера всё хорошо получалось! Давай ещё раз! Сейчас уже точно получится! Когда снова не получилось, она чуть не заплакала и ещё сильнее разозлилась. Немудрено: позвала всех похвастаться, а теперь слуги сидят и видят, как у неё что-то не выходит. Хотя если бы она не заостряла так на этом внимание, они бы толком и не заметили ничего, никто из них не разбирался в танцах. — Дядя, ты слишком быстро играешь, поэтому я не успеваю! — истерически вскрикнула она. Иннидис понял: раз Аннаиса начала бросаться обвинениями, значит, точно пора всё это заканчивать, иначе она скоро доведёт и себя, и других. — Наверное, так и есть. Давай я потренируюсь играть в правильном темпе, а завтра повторим. — Нет! Сейчас! Просто играй медленнее! — Хорошо, но если опять не выйдет, отложим на завтра, чтобы я потренировался, — предупредил он. Предсказуемо ничего не вышло. Иннидис хотел отложить лиру, но Аннаиса всё-таки настояла на том, чтобы попробовать ещё — в последний раз. Он приготовился тронуть струны и тут с удивлением услышал голос Ви. — Госпожа, прости мою дерзость, но мне показалось, — негромко и несмело начал он, — что ты, может быть… задерживаешься, медлишь в самом начале каждого оборота и… — он запнулся, но, поняв, что никто его не прерывает, а Аннаиса хоть и нахмурилась, но слушает, продолжил: — Если ты попробуешь немного быстрее закручивать себя… в начале каждого оборота… Тогда будешь успевать сделать их все и прийти в нужную позицию. Наверное, — быстро добавил он. — Мне так кажется. — Хм… Ну ладно, — с сомнением пробормотала Аннаиса, — попробую. И попробовала. На свою голову. И на голову несчастного Ви, который совсем некстати в это влез. Теперь её повело ещё на середине ряда поворотов, и она потеряла равновесие. Остановилась, попыталась ещё раз, уже даже без музыки — с тем же итогом. — Зачем я только тебя послушала! — со слезами на глазах набросилась она на Ви. — Урод безмозглый! Что ты в этом понимаешь?! — Ничего, госпожа… Мне только показалось… Прости… — пролепетал Ви, привычным, но вряд ли осознанным движением прикрывая остаток левого уха и шрам на шее. — Довольно, Аннаиса. — Иннидис встал с табурета и едва не уронил лиру — в последний миг удержал и поставил, прислонив к стене. — Танцы на сегодня окончены. И я желаю, чтобы ты извинилась перед Ви. — Что?! Нет! — истошно крикнула она, уже открыто обливаясь слезами. — Почему я опять должна извиняться перед твоими слугами?! Я не буду! Она отвернулась, закрыв лицо руками и вздрагивая от рыданий. Слуги сидели, замерев и в испуге отводя глаза. Ви вжался в стену и опустил голову. Всё-таки Иннидис слишком избаловал девчонку, и она совсем не научилась владеть собой. Да его в детстве за такое поведение при отце или матери давно бы отходили хворостиной, и правильно сделали. Аннаисе это тоже не помешало бы, но у него, размазни, рука не поднимется. Остаётся только запереть её в комнате… Иннидис уже открыл рот, чтобы прогнать племянницу наверх, но тут она развернулась и стремглав бросилась к Ви. Рухнула рядом на подушки, обхватила его руками за шею и прильнула. — Ви, прости-прости меня, пожалуйста! — запричитала она, ластясь к нему, как котёнок. — Я совсем не хотела тебя обидеть. Это мой танец уродливый и безмозглый, а вовсе не ты! Иннидису подумалось, что её лихорадочные извинения могут напугать Ви даже больше её ругани. Но зря он опасался. Ви не выказал испуга, напротив: склонился к ней, погладил по голове. — Ну что ты, твой танец был очень красив, госпожа, — произнёс он тёплым мягким голосом, даже не спотыкаясь, вопреки обыкновению. — Я был очень рад его увидеть. И повороты тоже получатся, просто они новые, а ты волновалась. Но даже несмотря на это они были хороши. — Ты очень добрый, Ви… — всхлипнула Аннаиса. — Ви, конечно, добрый, — встрял Иннидис, — а вот я все ещё злой. Поэтому ступай к себе. — Он указал ей на дверь, затем обвёл взглядом слуг. — Вы все можете быть свободны. Благодарю за терпение. Слуги потянулись к выходу, а Аннаиса воскликнула: — Но я же извинилась! И Ви на меня не сердится! — она посмотрела ему в спину: Ви уже выходил из комнаты. — Правда ведь? — Зато я сержусь, — отрезал Иннидис. — Поэтому сейчас иди к себе. Больше она не спорила и, дождавшись, пока за дверью затихнут шаги слуг, понурившись, вышла. Иннидис зашёл к ней через час, чтобы, с одной стороны, дать время успокоиться, а с другой — успеть поговорить прежде, чем придёт Ветта. Вообще-то разговоры с Аннаисой обычно давались ему нелегко, и, когда мог, он с готовностью перекладывал их на её наставницу, но сейчас был не тот случай. Хотя Ветта убедительнее Иннидиса доносила свои мысли, но при нынешней выходке не присутствовала, а значит, Аннаиса наверняка попытается себя выгородить. Вполне искреннее раскаяние перед одним человеком крайне редко мешало ей выставлять себя невиновной перед другими. Аннаиса встретила его расстроенная, но слезы уже высохли, глаза не были красными, а веки припухшими. Она полулежала на тахте, обитой тёмно-зелёным бархатом, и крутила в руках потешные монеты — деревянные кругляши с вырезанными на них смешными картинками. При появлении Инндиниса встала. Комната Аннаисы, пожалуй, была самой изысканной в доме, не считая разве что залы для дружеских пирушек. Вся в нежных, неброских золотисто-зелёных тонах, она словно обрамляла собой яркую красоту своей рыжеволосой хозяйки. И стала таковой эта комната благодаря усилиям самой Аннаисы, которая изумительно разбиралась в убранстве помещений, в сочетании цветов, материй, мебели и комнатных украшений. Казалось бы, в этом больше должен был понимать Иннидис как художник, но почему-то именно в обустройстве покоев был бездарен: никогда не мог с надлежащей ясностью представить, увидеть, охватить пространство целиком, а без этого невозможно создать что-то по-настоящему красивое и утончённое. Она предложила ему кресло, а сама уселась обратно на тахту напротив, выпрямив спину и чинно сложив руки на коленях: приготовилась выслушивать назидания. Иннидис же кресло проигнорировал, вместо этого опустился рядом с ней и призадумался, с чего и как начать беседу. — Ты очень серьёзно относишься к танцам, Аннаиса, и это, пожалуй, хорошо, — заговорил он наконец. — Но иногда ты настолько погружаешься в это своё занятие, что забываешь обо всем и перестаёшь владеть собой, а это уже никуда не годится. — Вот не тебе меня в этом упрекать, — проворчала Аннаиса. — Ты сам как увлечёшься какой-нибудь своей статуей, так ни на кого внимания не обращаешь! Забываешь обо всех обещаниях. Как тогда, с козлиным мальчиком. Козлиным мальчиком Аннаиса прозвала гипсовую скульптуру лесного духа в образе юноши с рожками, которую Иннидис делал пару лет назад и которую она никак не могла ему простить. Он тогда слишком увлёкся и напрочь забыл, что должен забрать племянницу из особняка её подруги и отвезти к портному. В итоге о ней позаботились родители той приятельницы, выделив повозку и возницу из своих рабов, который и доставил её к дому. Впрочем, Аннаиса и без всякого «козлиного мальчика» каждый раз припоминала те проступки своего дяди, которые хоть немного походили на её. Таким образом она думала перенаправить его внимание, и поначалу ей это удавалось, но потом Иннидис сообразил, что и зачем она делает, и перестал поддаваться. Аннаиса всё равно по старой памяти нет-нет да пыталась это провернуть. — Аннаиса, когда я в следующий раз так себя поведу, то выскажешь мне всё, что посчитаешь нужным. Но сегодня мы говорим о тебе. — Убедившись, что прямо сейчас она не собирается с этим спорить, он продолжил: — Ты так сильно разозлилась из-за поворотов, что даже не подумала, что мои слуги вообще-то не обязаны смотреть твои танцы. Они ради этого отвлекаются от работы, которую за них никто не выполнит, и тратят время, за которое им никто не заплатит. Да, я думаю, что им нравится смотреть, как ты танцуешь, однако они вовсе не должны это делать. И уж тем более получать за это оскорбления вместо благодарности. Да ещё такие, будто ты намеренно хотела ударить в больное место. — Да я совсем не хотела обижать Ви! — вскричала Аннаиса. — Я когда говорила это, вовсе не имела в виду, что он урод. То есть он, конечно, такой, но я не поэтому так сказала. Я из злости вообще могла назвать так хоть кого, хоть красавца! А тут просто совпало... ну, это слово с правдой. Я сама огорчилась, когда поняла, что он, наверно, решил, будто я нарочно обозвала его так... — Тебе вообще никак не стоило его обзывать — ни этим словом, ни другими. — Да знаю я, — вздохнула Аннаиса. — Но это ведь уже случилось. И я извинилась, как ты и просил! Хотя я и без твоей просьбы извинилась бы… В этом Иннидис почти не сомневался. Невзирая на горячность и несдержанность, Аннаиса редко обижала кого-то умышленно и была скорее добрым ребёнком. Хотя у его разумной и ласковой сестры и не могла родиться иная дочь. Да и стоило отдать племяннице должное: переехав к Иннидису, она стойко восприняла новость, что, пока живёт здесь, у неё не будет других рабов, помимо Каиты. Только прислужники, которые, случись что, могут и уйти. А ведь наверняка она мысленно сравнивала свою жизнь с жизнями столичных подруг и даже нынешних провинциальных приятельниц. И у тех, и у других было куда больше обслуги и куда больше свободы распоряжаться ею. — Ты извинилась, и это замечательно, — согласился Иннидис. — Но ты также должна понимать, что в следующий раз, когда тобой овладеет подобное буйство, на месте безобидного Ви может оказаться кто-нибудь другой, и тогда одних извинений может не хватить. Что если ты не утерпишь и нагрубишь вельможе? Ладно ещё сейчас: пока ты девочка, тебе многое сойдёт с рук, и скорее мне за тебя достанется. Но если ты не научишься сдержанности, то рано или поздно это проявится и в высшем обществе. В таком случае тебя вряд ли с большой охотой станут приглашать на пиры и праздники. В исполнении Ветты такая угроза обычно хорошо действовала, и довольно долгое время после этого Аннаиса вела себя, как подобает благородной госпоже. Сейчас тоже подействовала, это было заметно по выражению лица, но с Иннидисом она редко могла отказать себе в удовольствии поспорить. — Но ты же сам живёшь не совсем так, как положено знатному человеку. И ничего, тебя это не беспокоит. — Так я, в отличие от тебя, и не мечтаю блистать в обществе. И на пирах бываю куда реже, чем большинство вельмож. Но тебе ведь это не подходит, не так ли? — Так… — сдалась она. — Но с вельможами я была бы осторожнее! Да и до сих пор тоже ничего такого с ними не допускала. — Я правильно тебя понял? — прищурился Иннидис. — Ты, не раздумывая, оскорбляешь слуг, потому что они не могут тебе ответить? А знатного человека побоялась бы? — О боги, да нет же! — всплеснула она руками. — Ты совсем не так меня понял! — А как должен был? Она затруднилась с ответом и нахмурилась. — Ну, не знаю… Не так… Потому что понял он её, конечно, правильно. Но хорошо хоть, что она вроде и сама задумалась об истинной причине своей несдержанности. Может, это как-то на неё повлияет. А может быть, и нет. Иннидису самому непросто было в своё время пересмотреть собственные взгляды, потому что ничего плохого с точки зрения всех вокруг в них не было. В порядке вещей, что можно сколь угодно грубо обращаться с теми, кто намного ниже тебя по статусу и происхождению, а уж с собственными слугами или рабами и подавно, оправдывая это их нерасторопностью, глупостью, плохой работой, а то и вовсе своим дурным настроением. При этом можно чувствовать себя прямолинейным и честным человеком. Но правда в том, что никогда ты не поведёшь себя так по отношению даже к самому никчёмному и тупому вельможе. Впервые он задумался об этом ещё в пору взросления в доме своих родителей. Благодаря Эйнану, общение с которым уже вышло за рамки отношений между господином и рабом. Они тогда о чём-то спорили на отвлечённую тему, и спор шёл довольно мирно, пока Иннидис не почувствовал, что явно в нём проигрывает. Тогда, разозлившись, просто обозвал Эйнана тупоголовым ослом и велел заткнуться и проваливать. Тот послушался, отступил к двери с поклоном и словами «как прикажешь, господин», но, прежде чем уйти, пронзил его своим острым взглядом — он один так умел — и произнёс: «А всё-таки позволь спросить: своим знатным друзьям ты тоже сказал бы эту фразу и таким тоном? Или со мной так можно, потому что я твой раб и ничем не отвечу?» Иннидис тогда скривился, что-то буркнул и отмахнулся, как если бы посчитал сказанное Эйнаном чушью. Но вопрос-то уже прозвучал, был услышан, проник в сознание и посеял сомнения в привычном образе мыслей. Однако чтобы от сомнений прийти к каким-то выводам, понадобился ещё не один месяц, а чтобы эти выводы отразились на поведении — и того больше. Всё же мало-помалу он привык обходиться с рабами и слугами чуть приветливее и любезнее. Со всеми, а не только с Эйнаном, в которого к тому времени уже успел по уши влюбиться. Сначала, правда, опасался, что рабы перестанут его слушать, и немного удивился, обнаружив, что это не так. Хотя повода для удивления вообще-то не было. Сестра, например, в отличие от него и родителей, всегда и со всеми разговаривала спокойно. С самого детства. Даже когда кто-то провинился, чего-то не сделал или сделал неверно, она только придавала голосу строгости, а не кричала и не сыпала обидными словами. К сожалению, своей дочери Суннира передала это качество лишь отчасти. — Дядя, только не рассказывай Ветте, пожалуйста, — умоляюще протянула Аннаиса. — Она снова во мне разочаруется, а я этого не хочу. Он пообещал. *** Иннидис знал, что найти подходящего управляющего будет непросто, и приступил к поискам загодя. Нужен был человек спокойный, уравновешенный, рассудительный, умеющий планировать быт и расходы. Достаточно твёрдый, чтобы Аннаиса не упросила его истратить излишнюю сумму на украшения и ткани, но достаточно щедрый, чтобы не держать её и слуг в чёрном теле и не пренебрегать их потребностями. О том, что это должен быть человек порядочный, честный и ответственный, на которого всецело можно положиться, даже говорить не приходилось, ведь Иннидис, находясь в Эшмире, не сможет его контролировать. Сейчас он впервые жалел, что устроил дом не так, как прочие вельможи или просто богатые люди. У большинства знатных иллиринцев надёжный управитель, будь то свободный или невольник, жил и работал на постоянной основе и отвечал за всю прислугу и быт. Для себя Иннидис прежде не видел в этом необходимости: людей у него было немного, хозяйство небольшое, отслеживанием расходов занимался счетовод, Аннаисе с её нарядами помогала приехавшая с ней рабыня, а учителей подбирала наставница. Найти управителя, к огромному удивлению, помогла жена градоначальника Реммиена. Однажды от неё пришёл посыльный и сообщил, что госпожа прослышала о поисках и что у неё есть хороший человек на примете: его старые хозяева не так давно умерли, а наследники решили продать дом своих родителей. Бывший управитель того особняка как раз собирался приступить к поискам нового места, и госпожа Реммиена могла бы отправить его к Иннидису, чтобы они всё обсудили. Иннидис согласился не раздумывая — от разговора в любом случае хуже не станет. Хотя непонятное расположение Реммиены немного тревожило, он не видел для него причин. Она ведь уже не впервые оказывала ему небольшую услугу, толком не будучи с ним знакома. Но почему? Он не мог заинтересовать её как мужчина, о его предпочтениях все знали. Да и в таком случае она бы сама с ним встретилась, а не прислала бы нарочного. Но чем ещё Иннидис мог быть ей интересен или полезен? Да, пару раз у него заказывали статуи для особняка градоначальника, но вряд ли Милладорину могли понадобиться скидки на скульптуры, денег у него было немерено, и он не особенно их считал. Прийти на выручку по доброте душевной Реммиена тоже не могла, потому что добротой не отличалась. Несколько чиновников и вельмож уже поплатились за то, что чем-то ей не угодили. Разве что помочь она решила вовсе не Иннидису, а своему знакомому управителю. Это выглядело вполне правдоподобно, так что он успокоился. И не пожалел. Явившийся через неделю невыразительный бледный человек с тихим голосом и льдисто-серыми глазами, которые теплели всякий раз, стоило ему улыбнуться, произвёл самое приятное впечатление. Он явно разбирался в том, о чём говорил, с уважением и признательностью отзывался о прежних хозяевах и благодушно — о рабах и слугах, которые находились под его началом. Ортонар — так его звали — выразил желание заранее познакомиться со всеми домочадцами и приступить к работе прежде, чем Иннидис уедет. Если, конечно, они сойдутся по условиям. Это позволило бы Иннидису убедиться, что управитель точно ему подходит, а Ортонару постепенно и плавно вникнуть в дела дома и взять их на себя. Разговор шёл в садовой беседке. Они ели мягкий козий сыр и свежие овощи, запивая их сильно разбавленным вином из высокого керамического кувшина. В тени деревьев и под крышей было нежарко, листва приятно шелестела от ветра, и звонко пересвистывались птицы, так что когда гость — будущий управитель — ушёл, Иннидис задержался здесь, наслаждаясь звуками и запахами позднего утра и неожиданным умиротворением. Пока управляющий не нашёлся, он и не подозревал, что эти поиски обременяли и беспокоили его настолько сильно. Сейчас же на душе стало легко, и даже тело расслабилось и отяжелело. Вместо Чисиры забрать блюдо из-под сыра и овощей пришёл почему-то Ви. Затем он же забрал глиняный стакан, оставшийся после гостя. Вернулся и спросил, не нужно ли чего-то ещё. Всё это — забрать блюдо, стакан, задать вопрос — можно было за один раз, а он сделал три захода. Да и вчера, как сейчас припомнил Иннидис, постоянно крутился неподалёку. Дважды приносил в мастерскую глину, которую также можно было доставить за один раз, и интересовался, достаточно ли её или нужно больше. Однажды Ви уже вёл себя подобным образом — когда спрашивал, где бы помыться. Но сейчас его, несомненно, волновало не это: с тех пор как он сходил с Мори на рынок, то и в купальнях побывал уже трижды. В первый раз его сопроводил туда всё тот же Мори, но вернулся один и со словами: «Я его не дождался. Уж не знаю, чего он там так долго делает, но сказал, что дорогу помнит и обратно придёт сам». Второй и третий раз Ви пошёл в купальни в одиночку и снова провёл там длительное время, так что помощь Иннидиса в этом ему уж точно не требовалась. Но что-то всё же его беспокоило. Что-то другое, о чём он опять стеснялся спросить. Даже любопытно, что это могло быть. Как и в прошлый раз, Иннидису пришлось самому начать разговор. Ви как раз подошёл забрать опустевший кувшин и уточнить, не наполнить ли его снова. Иннидис не ответил, зато поинтересовался: — В чём дело, Ви? О чём ты на самом деле хочешь меня спросить? Он опустил взгляд и, помолчав, выдохнул: — О помощи, господин... Попросить. — Что у тебя случилось? Говори, постараюсь помочь. — Я очень боюсь… Но я не хочу так больше! — с надрывом произнёс Ви, ставя кувшин обратно на стол. — Я так устал бояться, господин! — Надеюсь, ты не меня боишься? Ви растерянно заморгал. — Что? Нет, господин, как я могу? Ты настолько добр ко мне и к остальным, разве стал бы я тебя бояться? — Однако ты со вчерашнего дня пугливо наворачиваешь возле меня круги, — с кривой усмешкой пояснил Иннидис, — и страшишься просто подойти и задать вопрос. — Да, но… это не из-за страха. Не потому что боюсь тебя, господин, а по другой причине… не знаю, как объяснить, — он застенчиво улыбнулся, пожал плечами, но всё-таки подобрал слова: — Это от неловкости. Я каждый раз ощущаю себя неловко, если отвлекаю, отрываю тебя от каких-нибудь занятий или даже отдыха. Трачу твоё время. Я не хочу быть в тягость, и поэтому так долго собираюсь с духом о чём-нибудь попросить. — Он сомкнул пальцы на своём запястье в кольцо и тревожным движением прокрутил их. — Мне кажется, что я не имею права, что это ужасная неблагодарность — просить тебя о чем-то после всего, что ты уже сделал, после того, как спас меня. Может быть, господин, для тебя это всё глупо звучит… но это именно то, что я чувствую, даже если это неправильно. Иннидис выслушал его с некоторым удивлением: далеко не все способны открыто и доходчиво описать свои сомнения, и уж тем более странно услышать такую речь от раба, который ещё совсем недавно вообще избегал произносить хоть что-то сверх необходимого. — Послушай, Ви, ты не просил тебя спасать, это было моим решением. А что касается других просьб… В какой-то мере я ответственен и за тебя, и за всех остальных, кто живёт в этом доме и служит мне. До тех пор пока вы здесь, в моих же интересах, чтобы у вас всё было в порядке. И я не думаю, что кто-то из вас стал бы обращаться ко мне из-за ерунды, с которой в силах разобраться сам. Поэтому говори, я слушаю: чего ты боишься, и как я могу тебе с этим помочь. — Собаки, господин… Я боюсь их настолько, что из-за этого не могу заходить на задний двор, а им почти никогда нельзя выходить оттуда. Даже когда я просто слышу их лай, мне хочется скрыться в доме, и я делаю усилие, чтобы не сбежать туда. Но я так устал от этого! — воскликнул он, но тут же, испугавшись, что позвысил голос, умолк на долю минуты. Продолжил тише: — Хотя и сознаю, что эти собаки не причинят мне зла... Мне говорили об этом, и в уме я сам понимаю это. Но ни моё тело, ни моё сердце не слушаются моего же разума, и я ничего не могу с собой поделать. Но я подумал… если бы как-то постепенно, осторожно, понемногу я мог познакомиться с этими овчарками… если бы мне помогли приблизиться к ним и не сбежать… Я просил Мори, но Мори сказал обратиться к тебе, потому что ты, господин, велел им всем не подпускать ко мне собак, и они так и делают. Ещё я узнал, что ты скоро уезжаешь, вместо тебя будет управитель, и как он на это посмотрит?.. И если в ближайшее время я не перестану бояться, то я… то они… — он смешался и, не договорив, умолк. — Я тебя понял, Ви, — сказал Иннидис, прикидывая, как бы устроить ему знакомство с овчарками и ничего не испортить. — Мне кажется, это неплохая мысль, и почему бы нам сразу не попробовать. Судя по предыдущему опыту, если Ви сталкивался со страхом какого-нибудь действия и проходил через него — сам или вынужденно, — то потом уже меньше боялся или вообще не боялся. Так, впервые выйдя в сад по настоянию Хатхиши и с помощью Чисиры, он потом вплоть до случая с собакой довольно спокойно ходил туда сам. Однажды побывав в купальнях с Иннидисом и в торговых рядах с Мори, он уже не так опасался выходить за ворота, и как-то раз даже самостоятельно выбрался на городской рынок, где приобрёл совершенно не нужные ему пока гребни для волос и чуток горьких зёрен, из которых делали столь же горький напиток. Не говоря уже о том, что он начал сам посещать купальни и наконец-то перестал вздрагивать от громких звуков, голосов и криков. Это происходило постепенно, не вдруг, но по крайней мере с Хатхиши он уже мог общаться без извечной тревоги и с признательностью, а не дёргаясь каждый раз при очередном её резком высказывании. Теперь, значит, собаки… Почему бы и нет? — Давай вот как сделаем, — начал Иннидис, поднимаясь с места и поворачиваясь к нему. — Ты сходи к Сетии, возьми у неё какое-нибудь лакомство для Байры. Думаю, сначала познакомим тебя с ней, раз именно она тебя тогда так напугала. Наверняка на кухне найдётся для неё какая-нибудь косточка. Затем я отведу тебя. Велю, чтобы собаку предварительно посадили на цепь и… — Нет, господин, только не цепь, прошу! — вдруг взмолился он. — Не надо, пожалуйста. — Что такое, почему? Собаки к ней привычны, не волнуйся. — Я знаю, но… всё равно не надо, — голос его прозвучал так тихо, что пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. — Почему? — переспросил Иннидис. — Ты можешь сказать прямо? Чем тебя беспокоит цепь на собаках? Ви отвёл глаза. — Не на них… на мне… — Что? — в полном недоумении нахмурился Иннидис. — Ты решил, будто я могу… — Нет! Нет, конечно! — быстро воскликнул Ви, снова вскидывая взгляд. Видимо, понял, как прозвучало его признание. — Это всё из-за… Там был надзиратель, — он понизил голос до полушёпота, — ненавидел меня почему-то… называл псиной… и на цепи держал… И теперь мне страшно даже услышать её лязг... — Ви вдруг ссутулился, опустив голову. — Я слишком многого боюсь, как выясняется… Прости меня, господин, я не знал, что боюсь и цепи тоже, пока ты о ней не упомянул... И как знать, что ещё меня напугает? Мне никогда не справиться со всем этим… я и правда только зря тебя отвлекаю. — Чтобы было не зря, давай просто начнём с Байры, как и собирались, — вздохнул Иннидис. — В конце концов, раз уж ты не испугался недавней выходки Аннаисы, — ухмыльнулся он, — то, значит, и со всем остальным постепенно справишься. — Вообще-то я испугался, — с робкой улыбкой признался Ви, — ещё как! Но старался не показать этого, потому что она сама боялась ещё сильнее. Её очень пугало, что у неё и дальше ничего не выйдет. — Так же, как тебя пугает, что ты якобы никогда не справишься «со всем этим»? Ви пожал плечами и дёрнул уголком рта. — Получается, что так. — Ладно, Ви, нам нужно хотя бы попробовать. На цепь я собак сажать не буду, сделаем по-другому. Привязанная к ошейнику верёвка тебя не пугает? — Ви помотал головой, и Иннидис сказал: — Тогда иди к Сетии, возьми у неё лакомство и возвращайся. Буду ждать тебя здесь, а пока скажу, чтобы подготовили Байру. Иннидис велел Орену привязать овчарку к одному из брусьев, на которых висели качели — поодаль от беседки. А вот знакомить собаку с Ви придётся самому. Всё-таки хоть Байре и нравились жители дома, хозяина она видела именно в Иннидисе. Значит, если вдруг что-то пойдёт не так, он проще её успокоит. Ви вернулся с небольшой косточкой с остатками мяса на ней и протянул ему. Весь напряжённый, взвинченный, разве что губы не трясутся. — Нет-нет, это остаётся у тебя, — возразил Иннидис, отодвигая руку с зажатой в ней костью. — Угостишь Байру при знакомстве. Она уже привязана возле качелей. — Словно в подтверждение этих слов, оттуда донёсся лай, и Ви вздрогнул. Иннидис похлопал его по плечу, успокаивая. — Сейчас мы подойдём туда вместе, она крепко привязана и не сорвётся. Ты можешь оставить между вами любое расстояние, которое не будет тебя пугать, необязательно с первого же раза приближаться вплотную. А теперь, если ты готов, то идём. Ви судорожно сглотнул, кивнул и неуверенно двинулся за Иннидисом. За персиковыми деревьями показались качели, и лай стал громче. Привязанная к брусу Байра носилась и прыгала в ожидании хозяина. Они сделали ещё несколько шагов, и тут Ви безотчётно вцепился пальцами в плечо Иннидиса — так сильно и так отчаянно, будто от этого зависела его жизнь. На коже, должно быть, синяки останутся, зато радует, что силы к Ви определённо вернулись. — Ещё не поздно всё отменить, Ви, — сказал Иннидис, отцепив от себя его руку. — Извини, господин, — испугался тот, осознав, что только что сделал. — Если ты не готов, то можешь бросить Байре кость прямо с этого места и уйти. — Н-нет, пожалуйста, — замотал головой Ви. — Этот мой страх, он чрезмерный… и если я сейчас не смогу, то всё так и останется… — Тогда тебе сейчас нужно подойти ещё ближе и присесть так, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Я проделаю всё это вместе с тобой, поэтому не волнуйся. Байра уже вовсю виляла хвостом, радуясь Иннидису и, может, самую малость Ви. Хотя наверняка чуяла его страх, и если б была злобной бойцовой собакой, Иннидис точно не рискнул бы сейчас подвести к ней Ви. Но к счастью, Байра была Байрой, и можно было рассчитывать на успех. — Присядь. Вот здесь, да. — Иннидис слегка надавил ему на плечи и сам тоже опустился рядом. — Теперь протяни ей кость на открытой ладони. Без резких движений, не торопясь. Ви только-только вытянул руку, но тут же снова отдёрнул и зажмурился. — Давай вместе, — сказал Иннидис и подхватил его запястье снизу. Рука была напряжённая, будто окаменевшая, и распрямить её, протянув к собаке, получилось с усилием. Ви зажмурился ещё крепче. Влажная собачья морда обнюхала его ладонь и коснулась, забирая кость, а он со свистом втянул воздух и задержал, будто забыл, как дышать. Иннидис увидел, что пальцы Ви в его руке трясутся, и сжал их, отводя в сторону от грызущей кость и очень довольной собаки. Ви наконец открыл глаза и выдохнул. Он больше не пытался отодвинуться или попятиться, но и не приближался, наблюдая, как Байра разгрызает остатки кости. Наконец собака справилась с угощением и снова принялась виться и неистово вилять хвостом. Иннидис велел ей сидеть, и она притихла. — Хочешь погладить? — спросил он. — Это мы тоже можем сделать вместе, если тебе так будет спокойнее. Ви кивнул, и Иннидис снова взял его руку в свою, провёл его ладонью по мохнатому рыжему боку. — Спасибо, господин, — шепнул Ви. — А можно теперь я сам? Иннидис не возражал, и тот, превозмогая себя, неловко коснулся шерсти кончиками пальцев. Байра, впрочем, оценила — извернулась и лизнула его руку. От Иннидиса не ускользнуло, что первым порывом Ви было отшатнуться, но всё-таки он удержал и себя, и ладонь на месте. А ещё через минуту подполз ближе и, замирая от страха, дал Байре обнюхать себя, своё лицо. Невероятно, учитывая, что прежде другие псы кусали его за голову и руки. Иннидис не представлял, какой ужас Ви сейчас испытывает, но сам ощутил гордость за него и даже толику восхищения. С силой духа у вроде бы робкого спасёныша точно всё было в порядке. Когда Орен уводил собаку, Ви, кажется, почти перестал её бояться, по крайней мере, прежнего ужаса во взгляде не читалось, а руки больше не дрожали. После он так рассыпался в благодарностях, а лицо так сияло от радости, что неловко стало уже Иннидису. Особенно когда Ви в порыве исступленного ликования вдруг преклонил колени и припал губами к его руке. — Прекрати, — поморщился Иннидис, высвобождая руку. — Отблагодарить можно как-нибудь иначе. — Как? — тут же спросил Ви, поднимаясь, но Иннидис-то брякнул это просто так, не задумываясь. Теперь пришлось задуматься. И в самом деле, лучший способ избавить человека от рвущейся наружу, восторженной и потому чрезмерной благодарности — дать ему возможность чем-то отплатить. Но что Иннидису вообще может понадобиться от Ви? Разве только… Он опустил взгляд на его ноги, вспомнив, что однажды думал сделать с них наброски, как только спасёныш окрепнет. Кажется, этот день настал. — Мне нужно, чтобы ты немного попозировал у меня в мастерской. Хочу сделать наброски твоих ступней. Если Ви и удивился, то виду не подал и только спросил, когда. — Да хоть сейчас, если общение с собакой не слишком тебя вымотало, — подумав, ответил Иннидис. — Время ещё раннее, до вечера как раз успеем, даже если прервёмся на еду. — С радостью, господин, — тут же согласился Ви. — Да, и вот ещё что. — Иннидис глянул на него построже и добавил в голос холода. — Этого хождения возле меня, — он покрутил рукой в воздухе, выписывая окружность, — я больше видеть не желаю. Меня не волнует, насколько тебе неловко, но в следующий раз подходи и спрашивай прямо, когда тебе что-то нужно. Не надо нарезать вокруг меня бесконечные круги, это раздражает. — Извини, господин. Конечно, я больше не стану так делать. — Я верю тебе, — вернулся Иннидис к прежней беззлобной интонации. — Теперь ступай и всё-таки отдохни немного, перекуси чего-нибудь, потом иди в мастерскую, я там как раз всё подготовлю. Ви поклонился и ушёл, а Иннидис ещё немного поторчал в саду, прежде чем самому подняться в мастерскую. Вспомнив, в какой позе Ви лежал в тот раз, когда заснул у него, и как были расположены его ступни, Иннидис кивнул на клинию. — Забирайся туда. Да-да, прямо с ногами, — подтвердил он в ответ на неуверенный взгляд. — И положи их друг на друга. Ви сделал, как было сказано, и с первого же раза принял нужное положение — подперев голову рукой, лёг на клинию и вытянул ноги, чуть согнув их в коленях. — Да, отлично. — Иннидис положил на приготовленную заранее подставку лист грубой бумаги и уголь для рисования и снова обратился к Ви: — Оставайся так, я сейчас. Он метнулся за широкой чашей с водой, в которую обычно окунал руки при работе с глиной — сейчас вода там была ещё чистой. Поставив её рядом с клинией, смочил в ней небольшую шерстяную тряпицу: Ви немного запачкал ноги, пока возился с глиной, а потом с собакой, и теперь по верху ступней ползли серые пыльные разводы. На черно-белом рисунке будут выглядеть непонятно, как тень от чего-то. Совсем некстати. Стоило прикоснуться влажной тканью к ступням Ви, как тот, ошеломлённый, отдёрнул их и приподнялся, мучительно краснея. — Что ты, господин… Я бы сам… Ты бы сказал, я б вымыл их заранее… Просто не заметил грязь, извини. — Да у меня совсем из головы вылетело, — отмахнулся Иннидис, снова подтягивая к себе его ногу и обтирая тряпицей. — А сейчас я уже начал и так будет быстрее. Всё в порядке, не стесняйся. Ему легко было говорить, а вот его несчастный натурщик, кажется, не знал, куда деваться от смущения. До Иннидиса только сейчас дошло, что он поступил опрометчиво, не подумав о реакции Ви на свои действия. Парню-то невдомёк, что для Иннидиса он сейчас что-то вроде корзины, подноса с фруктами, гипсового бюста или любого другого предмета, который нужно подготовить, прежде чем делать с него набросок. Впрочем, отыгрывать назад было уже поздно, поэтому Иннидис тупо повторил: — Ничего страшного, всё в порядке, — и как можно скорее омыл его ноги, стараясь не замечать отчаянной неловкости, которую Ви явно испытывал. Закончив с этим, он закатал его штаны до колен, мимолётом отметив, что коленки у него уже не такие острые, как в прошлый раз. После этого наконец приступил к работе, тут же позабыв о замешательстве, в котором Ви до сих пор находился. Иннидис сделал несколько набросков, с разных ракурсов, с разным положением ног — по его просьбе натурщик дважды сменял позу. Где-то к середине первого наброска Ви всё-таки справился со смущением и даже начал любопытничать. — Можно спросить, господин, для чего ты рисуешь отдельно ноги? — Для тренировки, — пожал плечами Иннидис. — Чтобы потом лучше получались. Но вообще это любых частей тела касается. — А почему сейчас именно ноги? — Твои? Потому что они красивы. Подъём высокий, пальцы ровные и длинные, ступни и щиколотки узкие. А я мало того что иллиринец, — рассмеялся он, — так ещё и художник, так что люблю всё красивое. Ви помолчал, а спустя несколько мгновений выдал странную фразу: — В таком случае жаль, что я могу порадовать твой взгляд только стопами. Иннидис даже оторвался от своей работы и от его ног и посмотрел на лицо, предполагая увидеть, может быть, горькую усмешку, говорящую, что спасёныш невесело пошутил. Но нет, тот выглядел совершенно серьёзным. — Ты не обязан радовать ничьи взгляды, Ви, даже мои, — покачал головой Иннидис. — Но я бы этого хотел… — Меня ты радуешь уже тем, что я вижу тебя живым и почти здоровым. — Спасибо, господин, — улыбнулся Ви, а когда Иннидис уже вернулся к своему наброску, вдруг воскликнул: — Я вспомнил! Анахаман из Мератара тоже вырисовывал отдельные части тела, и он уделял таким наброскам не меньше внимания, чем основным своим работам. — Тебе-то откуда об этом известно, Ви? — не сдержал Иннидис удивления. — Анахаман, безусловно, великий художник, но далеко не самый знаменитый и прославленный. — Я… читал о нем, господин. — Твои прежние хозяева доверяли тебе книги? — Они давали мне переписывать некоторые из манускриптов, господин. Поэтому… — Переписывать? — Да. У меня хороший почерк… Был. Он с сожалением приподнял правую руку, на которой пальцы сгибались не до конца. Однако сами эти пальцы, как и вся кисть, тоже были довольно красивы. Даже странно, что прежде Иннидис этого не замечал. — Теряюсь в догадках, чем ещё ты меня удивишь, Ви, — добродушно усмехнулся он и снова вернулся к наброску.