Сердце скульптора

Иннидис спешно завершал дела. До отъезда оставалось три недели, а нужно было закончить ещё и очередную скульптуру для сада одной из знатных жительниц соседнего Тиртиса. Ничего сложного или нового в заказе не было, скульптурный эскиз для него и других таких же существовал уже пару лет, но, несмотря на это — или как раз из-за этого — работа продвигалась с трудом. Иннидис даже боялся, что так и не успеет доделать статую, а уже пора будет выезжать, если он не хочет опоздать на корабль. И с одной стороны, он торопился, а с другой — не мог допустить, чтобы спешка стала причиной небрежности, и делал перерывы, давая взгляду отдохнуть, — тогда сразу становились видны погрешности. Над мрамором, как всегда летом, он трудился в саду, при мягком утреннем и ярком дневном свете. Иногда за его работой наблюдал любопытный Ви, — когда не был занят своими обязанностями. Обычно останавливался вдалеке, пока Иннидис, заметив его, не разрешал подойти ближе. Тогда Ви садился прямо на землю, возле оливы неподалёку, и заворожённо смотрел, как он вытёсывает форму. Однажды его прямо под этой оливой и стошнило — такое с ним случалось, как и предупреждала Хатхиши, и если происходило у кого-то на глазах, то Ви расстраивался и как будто чувствовал себя виноватым. Вот и после этого случая несколько дней не подходил вовсе. Впрочем, он и так обычно совсем недолго смотрел за работой Иннидиса — очень скоро ему приходилось возвращаться к своим трудам, которых у него в последнее время прибавилось. Зная, что к Ви вернулись силы, а глину ближайшие полгода-год готовить будет не для кого, Иннидис велел управителю подыскать для него другое занятие. И тот подыскал. Отправил помогать Мори в саду, Орену на заднем дворе и Хидену на конюшне. Ви оказался вроде как на подхвате, но при этом почти весь день был занят. Возиться с лошадьми ему, впрочем, понравилось, и хотя наездником он не был и даже не умел забираться в седло, но в конюшне проводил иногда и часть свободного времени, ласково похлопывая их по шее и угощая поздними яблоками. А вот к собакам Ви любовью так и не воспылал: пусть и примирился с ними, а всё равно обходил стороной. Жил он теперь внизу, в одной комнате с Мори, достаточно просторной для двоих. Было бы неразумно — да и несправедливо по отношению к другим слугам — оставлять его в гостевых покоях, предназначенных всё-таки для гостей, а не для спасённых невольников. Он и так-то в них подзадержался. Одно дело, пока Хатхиши его выхаживала и ей сподручнее было делать это в большом светлом помещении, а не в полуподвальной каморке, другое дело сейчас, когда подопечный почти восстановился. Если бы не глазная хворь, недавно появившаяся сыпь и всё ещё излишняя, хоть уже и не такая болезненная худоба, Ви казался бы вполне здоровым человеком. Двигался он теперь с юношеской прытью и даже не без изящества, без видимых усилий таскал ведра с водой для полива, проворно собирал созревший виноград, чистил конюшню и не казался к концу дня выдохшимся, только в меру утомлённым. Весёлому и охочему до бесед Мори новое соседство пришлось по душе: наконец появился кто-то, с кем можно поболтать перед сном, а то и во время работы, — хотя бы во время сбора винограда. К тому же выяснилось, что Ви знает множество легенд и историй, которые охотно рассказывал здоровяку, а тот, в свою очередь, пересказывал их Чисире. Об этом прознала Каита и между делом сообщила своей госпоже, а через Аннаису это дошло уже и до Иннидиса. Он лишний раз убедился, что о Ви теперь можно не тревожиться. Лиасские вельможи скоро прознали о поездке в далёкий Эшмир, и тут же посыпались просьбы, что оттуда привезти. Удовлетворить их все Иннидис не смог бы при всём желании. Место в сундуке, который поедет с ним в повозке, а затем на корабле, было ограничено, поэтому он дал обещание лишь тем, кому не мог или не хотел отказать. Например, градоначальнику и Роввану Саттерису. Предпоследний перед отъездом вечер Иннидис провёл наверху, в покоях для дружеских пирушек, со старым другом Яккиденом и несколькими приятелями. Пили вино, беседовали то о ерунде, то о более серьёзных вещах, смеялись и грустили, а сладкоголосый Яккиден пел и играл на кифаре. И всё сильнее Иннидису не хотелось уезжать, покидать привычную налаженную жизнь, свой дом и близких ради неизвестности. Он ведь никогда не был склонен к приключениям и не скучал без них. Такая спокойная жизнь кому-то могла бы показаться нудной, но для него выглядела достаточно увлекательной, чтобы не желать встрясок и необычайных событий. Последний день Иннидис посвятил окончательным сборам и конной прогулке с Аннаисой по берегу Тиусы: нескоро он ещё увидит племянницу. Если вообще увидит. Нельзя забывать, что даже сухопутное путешествие не всегда безопасно, а уж морское и подавно. Так что, если вдруг случится худшее, не хотелось бы, чтобы она запомнила дядю суетливо собирающим сундуки. А так в памяти останется эта прогулка. Мастерскую он запер на ключ и забрал его с собой. Пусть лучше там всё покроется толстым слоем пыли, чем что-то поломается, разобьётся или пропадёт. Не то чтобы он не доверял домочадцам — доверял, но после того как у него забрали статую Эйнана, не мог избавиться от опасений: вдруг во время его отсутствия в дом, как и тогда, проникнет кто-то ещё. Слуг, кажется, искренне огорчал его отъезд, к тому же они не знали точно, чего ждать от управителя: это сейчас, при хозяине, он вёл себя хоть строго, но обходительно, а когда хозяин уедет, как знать, не покажет ли крутой нрав. Провожая господина на самом рассвете, прислужники во главе с Ортонаром выстроились у ворот вдоль подъездной дорожки. Кроме Хидена: тот должен был довезти Иннидиса до Зиран-Бадиса, а затем вернуться в Лиас. Аннаиса ещё спала, он не стал её будить — попрощался с ней вчера ближе к ночи. — Пусть вас берегут боги, — обратился он к прислужникам. — И позаботьтесь как следует об этом доме, пока меня не будет. Ортонар пообещал, что за всем проследит и всё будет в порядке, остальные молча поклонились, но Иннидис заметил, как увлажнились глаза Чисиры: всё-таки она привязалась к нему за те пять лет, что прошли со дня, когда он выкупил её у скотоводов. Ви, выпрямившись из поклона, произнёс негромко и чуть печально: — Пусть духи дороги охраняют тебя в пути, господин, возвращайся скорее. — Да, мы будем очень ждать, — вторил Мори. Иннидис кивнул им, забрался в повозку и велел Хидену трогаться. Мимо проносились знакомые дома, аллеи, улицы, но сейчас, уезжая, он видел их словно впервые. Сейчас Иннидису грустно было расставаться с Лиасом, хотя когда он только-только здесь поселился, то думал, будто сразу и навсегда возненавидел этот знойный край. Даже хотел снова куда-нибудь переехать, но сначала не сложилось, а потом он попросту привык. После благодатных высот родного Мадриоки, где он провёл детство и юность, Лиас и правда казался слишком жарким, и спасения от этой жары не находилось. Иннидис до сих пор вспоминал, как хорошо ему было среди лесов и взгорий; он оставался бы в них и поныне, если б только там всё не напоминало об Эйнане, его гибели и о жестокости родителей. В Мадриоки даже в разгар лета воздух был приятно влажен и свеж, и в нём разливались ароматы почвы и чабреца, и сосновой смолы, а зелень оставалась по-весеннему яркой и насыщенной. Там, меж покрытых шелковистыми мхами камней, журчали горные ручьи, а палая хвоя пружинила под ногами и была для них с Эйнаном самым мягким ложем на свете. Он был счастлив там. До тех пор, пока всё не пошло прахом… …Родители подарили Эйнана как напарника для воинских тренировок. Иннидису тогда исполнилось одиннадцать, и он пожелал учиться у старого художника, скульптора и архитектора Амелота, недавно поселившегося поблизости. После долгих споров — мать настаивала, что сын должен готовиться к воинской или чиновничьей карьере, но отец допускал, что он может стать придворным скульптором и ваять для дворцов и храмов, — Иннидису всё-таки позволили начать обучение. При условии, что каждые полгода он станет проводить в родном замке, усиленно занимаясь с наставниками воинским мастерством и другими науками, а в доме ваятеля будет ежедневно упражняться с оружием сам. Для того ему и купили мальчишку-невольника, умевшего обращаться с мечом и палкой. На полгода старше Иннидиса, выходец из северной страны, из небогатого и не очень знатного, но благородного сиаданского рода, Эйнан угодил в рабство меньше года назад. Его захватили зурские работорговцы после одной из приграничных стычек. Выкуп платить было некому — вся семья погибла, вот его и продали в рабство, а с невольничьего рынка в Зуре он уже попал в Иллирин. Родители посчитали, что за неимением лучшего Эйнан мог стать для их сына напарником в тренировках, ведь в доме Амелота других было не найти, тем более что Иннидис едва ли стал бы искать. Отец с матерью это понимали, ведь прекрасно видели, что с раннего детства он в свободную минуту хватался вовсе не за деревянный меч, как другие дети, а за уголь для рисования. О, если бы они знали тогда, во что выльется этот их «подарок», когда Иннидису исполнится шестнадцать! …Среди покрытых шелковистым мхом камней журчал горный ручей, палая хвоя пружинила под ногами, а они с Эйнаном, хохоча, боролись за найденную на тропке серебряную фибулу, оброненную каким-то путником. Иннидису удалось подсечь приятелю ноги, повалить его и, взгромоздившись сверху, крепко ухватить запястья, придавив к земле. Эйнан смеялся, сжимая фибулу в кулаке и пытаясь высвободиться, его волосы разметались, и пожухлые хвоинки, взвившись, запутались в русых прядях. Чтобы не позволить выкрутиться, Иннидис крепче уселся на нём — склонился ниже так, что они оказались лицом к лицу, — и попытался разжать его кулак. Эйнан не поддался. — Осторожно, — хохотнул он, — ещё немного, и ты меня поцелуешь! Их губы и правда находились совсем близко. — Ещё немного, и я решу, что это приглашение, — слегка осипшим голосом парировал Иннидис, чувствуя, как неровно колотится сердце. Эйнан тут же перестал смеяться и, оставив попытки высвободиться, разжал кулак. — Может быть, это оно и есть, — сказал он тихо. Боги, как же Иннидис был счастлив в ту минуту и много минут после! Они упивались друг другом и не могли насытиться, двое жадных до любви мальчишек. Он обожал Эйнана до безумия и собирался дать ему свободу, как только достигнет совершеннолетия и сможет распоряжаться собой и другими. Он хотел быть с ним, свободным, вместе — открыто и навсегда. Но мечты и планы разбились, когда об их связи узнали родители… В дальнейшем это стоило Эйнану жизни. Иннидис не сумел ему помочь — и по сей день не мог себе этого простить. И ни к кому больше, ни к одному из своих немногих любовников, он не испытывал тех чувств, что к Эйнану. Наверное, уже и не испытает… Зачем он только вспомнил об этом сейчас? Внутри привычно шевельнулась боль, которую прошедшие пятнадцать лет ослабили, но так и не изгнали. Только когда Хиден вывел повозку далеко за город, мысли наконец рассеялись, и потянуло в сон. Прошлой ночью уснуть мешало будоражащее разум волнение, и сейчас это сказалось: Иннидис задремал, хотя повозка подпрыгивала на каждой рытвине. Он так и провёл в полудрёме-полубодрствовании всё время до остановки в придорожной таверне. В Зиран-Бадис они прибыли спустя три дня, уже после полудня. И хотя Эртина и её пригороды находились не так далеко от юго-западных окраин Иллирина, но разница в погоде ощущалась. В Лиасе в начале осени все ещё держалась жара, здесь же веяло приятной свежестью. Дом Уттаса стоял в западной части города — не самой привлекательной, но и далеко не самой захолустной: где-то неподалёку даже находилось одно из имений военачальника Нирраса. Небольшой двухэтажный дом из розоватого камня в окружении кустов жасмина выглядел приветливо, под стать самому Уттасу, который в сопровождении двух домашних рабов вышел Иннидису навстречу. — Добро пожаловать, дорогой мой! Счастлив тебя видеть! — восклицал как всегда весёлый и радостный Уттас, одетый в золотистого цвета тунику. — Посмотри на себя, совсем не изменился! — улыбнулся он во весь рот и, взмахнув рукой, пригласил войти. Двое рабов занялись Хиденом, конём и повозкой. — Нет, правда, — на ходу продолжал Уттас, впуская его в дом, — всё так же красив, но до неприличия не украшен. Красоту Иннидиса Уттас постоянно преувеличивал, как и его равнодушие к украшениям, но такой уж он был человек: чего-то среднего для него попросту не существовало, а все его эмоции всегда были как будто немного чересчур. Если он радовался, то бурно, если огорчался, то до мрачного уныния, если кого-то любил или ненавидел, то до умопомрачения. Эта ослепительность чувств сначала привлекла Иннидиса — и она же потом утомила. Но сейчас он был очень рад видеть былого друга таким жизнерадостным и довольным. Комнату для Иннидиса уже подготовили, и они с Уттасом в ней же и провели время за вином, едой и беседой. А ближе к ночи ещё и прошлое вспомнили. Поглаживая любовника по обнажённому плечу, целуя в шею, Иннидис даже подумал, что зря они расстались, ведь вообще-то им неплохо было вместе. Но когда на следующий день в гости к Уттасу завалились с десяток его приятелей, все они до самого утра смеялись, голосили, пели и пили, он решил, что нет, пожалуй, расстались всё-таки не зря. Иннидис провёл в Зиран-Бадисе три дня, и за это время договорился с наёмным возницей, чтобы тот отвёз в портовый город Аккис на востоке Иллирина. Оттуда отходил корабль в Эшмир.

***

Прошли сутки, как за господином закрылись ворота. Вместе с остальными слугами Ви продолжил выполнять обычную, уже хорошо знакомую работу, и вроде всё было как всегда, но в нём самом что-то неуловимо изменилось. Он привычно подновлял подстилку для лошадей, собирал свежую траву для кроликов, поливал деревья в саду, но больше не чувствовал себя в безопасности. Словно из-под ног ушла опора. Он только сейчас понял, что до сих пор чувство защищенности в этом доме ему давал господин. Но теперь господин уехал… Ви не вполне мог доверять своему восприятию, искажённому страхами и памятью о пережитом. Он знал об этом, но знание ничего не меняло — ощущения оставались прежними. Единственное, что можно было сделать, — не поддаваться им. Тем более что до сих пор никто здесь не причинил ему зла. Напротив, в этом доме к нему отнеслись с большим терпением и добротой: и Чисира, и Мори, который стал ему другом, и, конечно, Хатхиши. Ви был за это по-настоящему признателен, он и на ноги-то встал и ходить начал во многом благодаря им. Но от брезгливости к себе и едкого стыда исцеляли только слова и прикосновения господина. То, как вёл себя с ним знатный иллиринец, переплавлялось в мысль, что если уж такой господин дотрагивается до него без гадливости и бережно, то, может, Ви всё же не настолько отвратителен, несмотря на ужасный облик и всё то, что делали с ним на шахте. И хотя он знал, что не виноват в том, что с ним там творили, но чувство было такое, будто причина всё-таки в нём. Доброе отношение господина помогало хоть немного разубедить себя в этом. Ви хотелось рассказать ему обо всём, что он испытал и испытывает, о своих страхах, разочарованиях, надеждах… Конечно, такую дерзость он никогда бы себе не позволил, но подобное желание испытывал всякий раз, когда просил господина о помощи и даже когда не просил, но всё равно получал её. И вот, теперь, когда милосердный скульптор уехал так надолго, тревога выела в душе Ви пустоту, которая быстро заполнялась горечью и мрачными предчувствиями. Он словно бы вернулся в те дни, когда только-только оказался в этом доме и многое воспринимал и видел совсем иначе — не так, как было на самом деле. В то время он как будто находился в своей, какой-то искажённой действительности. Помнил, как ударился лбом обо что-то жёсткое, и череп словно раскололся на множество частей. Он понадеялся, что на этом всё, конец, но сразу же в голове запульсировала боль, а нечто огромное, как опухоль, начало распирать изнутри. И тогда Ви понял, что всё ещё жив, что его просто выбросили из повозки. В колени и локти вонзились мелкие камни. В бок и бедро тоже, но в колени и локти особенно ощутимо. Он пытался найти такое положение тела, чтобы острый гравий не раздирал и без того истёртую израненную кожу, не впивался в неё. И он ползал, возился среди этого щебня, тщетно стараясь нащупать ровное место. Чьи-то руки подняли и потащили, а затем снова бросили на твёрдое, и это снова болью отозвалось в голове и теле. Но в этот раз на жёсткой поверхности хотя бы не было камней. Он чувствовал это, но почти ничего не видел при слабом освещении и заплывшими глазами — только размытые цветные пятна. Вроде бы потом его снова поволокли куда-то и снова бросили, он не понимал куда, но знал, что будут мучить. По-другому не бывало. Единственным милостивым человеком был дряхлый седой лекарь, который раньше подкармливал его, но затем умер. И тогда не осталось никого, кто помогал бы пока ещё живому Ви. Его отдали на растерзание какой-то женщине — так ему показалось. Вместо господина надзирателя его почему-то истязала женщина. Ви был уверен, что мучитель прислал её вместо себя, и она кричала, он не разбирал слов, но знал, что она глумится над ним и угрожает. Она пытала его, терзая раны. Он не видел, что она делает, но было больно, всегда так больно! Она как будто сдирала с ран только-только образовавшуюся корку, ковыряла их, а потом лила солёную воду. Это чтобы он не забывал. Хозяин — так приказал называть себя господин надсмотрщик — тоже любил напоминать о ранах, но не всегда через боль. Как-то раз, ещё в начале, подтянул его на цепи к себе и поднёс мутное маленькое зеркало,. Оттуда смотрело не лицо, а что-то целиком багряно-синее, что-то опухшее и кровоточащее. Это был, конечно, не человек, он был уже не человек… И он заплакал — тогда ещё он мог плакать. «Ну что, псина, как тебе? — спросил тогда хозяин. — Красавец, да? Нравится?» Хозяин очень не любил, когда ему что-то не нравилось, и поэтому Ви быстро-быстро закивал, чтобы хозяин не подумал, будто он недоволен. Сначала, в первые дни или недели, Ви ещё надеялся, что сумеет как-то изменить свою участь, если будет вести себя иначе. Ведь других рабов господин надсмотрщик так не мучил. Другие рабы проводили ночи, заперные в земляных лачугах, а днём тяжело работали на шахте, но их обычно не избивали просто для того чтобы избить. Ви же, когда не работал, сидел на короткой цепи неподалёку от хижины надзирателя, а с другой стороны от входа, тоже на цепи, но длинной, сидел огромный чёрный пёс, и у него была хотя бы конура. У Ви — нет. Иногда надзиратель притравливал этого пса на него, но никогда не позволял подрать слишком сильно. Не хотел, чтобы раб для развлечений умер раньше времени и перестал развлекать. Каждое утро, уходя, хозяин ласкал и кормил своего чёрного пса — и каждое утро бил Ви, лишь изредка подбрасывая какие-нибудь объедки. Так же было и днём, в шахте, и вечерами. Проходя мимо, надзиратель всегда старался посильнее отходить его цепью, плетью или ногами. Ви никак не мог понять, за что. Он умолял прекратить и то плакал, то кричал и ругался, то заискивал, то проклинал. Спрашивал, в чём провинился, чем заслужил всё это, что должен сделать, чтобы хозяин смилостивился. Но за любые попытки что-то выяснить тот мучил его лишь сильнее. И постепенно Ви перестал спрашивать и умолять. Он понял, что с ним просто изначально что-то не так, что он самим своим рождением заслужил всё то, что с ним творится. Ви… Теперь его имя звучало так. Иногда он забывал его, потому что чаще бывал псиной. Но когда-то у него было ещё одно имя, которое теперь было под запретом, и Ви нельзя было произносить его, потому что хозяина это очень злило, и тогда тот наказывал особенно жестоко. Ви не знал, сколько времени просидел вот так, на цепи, прежде чем хозяин куда-то уехал, а его отправили в барак к остальным. Правда, он оказался никчёмным и работал плохо, поэтому там тоже всегда наказывали, а потом решили, что он ни на что не годен, и отдали этой бессердечной женщине. Или это хозяин его отдал? Ви совсем запутался… Но теперь она рвала его незаживающую плоть и кричала. Потом хозяин кого-то подослал… Намеренно подослал господина с добрым голосом и красивым лицом, чтобы его раб расслабился и ошибся. — Как тебя зовут? — спросил этот человек. — Ви, господин… — Ви — и всё? Его проверяли… Но нет, он не ошибся, ведь давно знал, как правильно отвечать. Кивнул, и от этого движения голова сразу закружилась, и в глазах померкло. Первым чувством, которое испытал Ви, когда пришёл в себя и начал ощущать хоть что-то, кроме нескончаемой боли, стала злость: ему не дали умереть, его лечили, чтобы и дальше издеваться. Когда же спутанность сознания ушла, он догадался, что это какие-то другие люди, не связанные с мучителем и шахтой. Но добра от них не ждал: наверняка его выхаживали только для того, чтобы потом сотворить что-нибудь дурное. Только спустя время дошло, что в этом доме ничего по-настоящему страшного ему не грозит. Почему-то он так решил, когда его перенесли в другое место, и там была кровать. Настоящая кровать, как когда-то давно, в той жизни, которую он, никчёмная псина, не заслуживал. И та ужасная кричащая женщина оказалась не всегда кричащей. Иногда она говорила тихо, и тогда Ви различал слова. Иногда говорила ласково, и тогда хотелось заплакать, но не получалось. Она смазывала чем-то обрубок его уха и шрам под ним и называла бедным мальчиком. А он вспоминал, как лишился этого уха, и думал, что, конечно, сам виноват, не надо было воровать еду у хозяйского пса. Хозяин отрезал ему ухо в наказание и на его же глазах скормил тому псу. Но Ви было уже всё равно, и вид собаки, пожиравшей часть его тела, не произвёл никакого впечатления. Осознание и ужас пришли позже, когда он уже находился в безопасности у господина Иннидиса, и это воспоминание, наряду с прочими, всплыло в голове. Телесная боль уже не была такой сильной и постоянной, но смертельная усталость всё ещё не оставляла ни на миг. Он даже просыпался изнурённым и разбитым. И хотя постепенно начинал вставать с кровати, каждое движение, даже самое простое, тут же лишало сил. Зачастую Ви жалел, что выжил, ведь был уверен, что в жизни его не ждёт ничего светлого, только мрак воспоминаний и пугающе тёмный туман будущего. Он гадал, что все эти люди потребуют взамен за свою заботу, как решат его использовать и чем это грозит. Такие мысли мучили ровно до того дня, когда господин Иннидис сыграл ему на лире… Ви тогда так испугался, что его застали в той комнате! Приготовился получить ногой или плетью, потому что привык постоянно ждать удара. Всегда и ото всех. Но вместо этого господин сыграл ему на лире, и Ви какой-то частью своего больного разума понял: это потому, что он заметил его страх. Заметил — и решил успокоить. А может быть, даже порадовать. Невероятно, но господин делал это для него. Ради него. Не из необходимости, ведь здоровье Ви от этого не зависело. Господин играл на лире, просто чтобы доставить ему удовольствие. Ви уже и забыл, что такое бывает, а может, никогда и не знал. Ведь в своём прошлом он обычно мог дать людям что-то взамен на их доброту. Но что могло понадобиться от него господину в ту минуту? Ничего. Ви ничего не мог ему дать. Даже толком поблагодарить не мог. А господин всё равно тратил своё время, играл эту мелодию, и она проникала в душу, отзывалась в ней и пробуждала надежду. Ведь Ви так давно не слышал музыку и теперь был ей так рад! Только месяцем позже он понял, что, хотя выжил благодаря усилиям Хатхиши, но впервые захотел жить лишь в тот день, когда зеленоглазый скульптор играл для него на лире… За воспоминаниями, страхами и сомнениями Ви не заметил, что уже несколько минут стоит на месте, замерев с пучками травы в руках. Управитель Ортонар его окликнул: — Эй, парень, ты что там, уснул? Ви вздрогнул, обернулся и едва не выронил траву. — Извини, г-господин… В последние недели он уже перестал заикаться от волнения, но стоило господину Иннидису уехать, и дня не прошло, как все улучшения словно бы обратились вспять. У Ви даже слезы на глазах выступили, настолько он был в себе разочарован. Управитель подошёл ближе, сдвинув брови, и у Ви чаще забилось сердце: этот человек пугал. До сих пор он старался избегать его, не обращаясь напрямую, но теперь, когда между ними уже не стоял господин, так больше не получалось. Ортонар посмотрел внимательно, затем лицо его разгладилось. — Господин Иннидис рассказывал о тебе, Ви, — сказал он. — Говорил, тебе многое довелось пережить, и оттого иногда ты можешь вести себя странно. Я могу это понять, поэтому не стоит так пугаться всякий раз, когда я к тебе обращаюсь. Мне нужно, чтобы ты не ленился и хорошо выполнял свою работу. В этом случае между нами не возникнет недоразумений. Если же я буду тобой недоволен, то это либо скажется на твоём жаловании, либо ты получишь дополнительную работу. И только. Понимаешь? Ви кивнул, хотя понял не вполне, отчего ощутил себя очень глупым. Слова-то все были ясны, но казалось, что управитель хотел сказать ими нечто большее. И точно. Ортонар вздохнул и пояснил: — Я к тому, Ви, что за плохую работу тебя не станут бить, морить голодом, где-то запирать, связывать или причинять ещё какой-то телесный вред. Если ты этого боишься, то знай, что ничего из этого не будет. Но денег ты не досчитаешься. Так понятнее? — Да, господин управитель, теперь я понял, — откликнулся Ви и даже выдавил из себя подобие улыбки: ему действительно стало немного легче. — Я постараюсь хорошо выполнять все поручения. — Тогда сейчас приди в себя и не стой на месте. И вот ещё что: я заметил, что с утра, а иногда и днём, ты готовишь себе кофе. — Да, господин, — настороженно признался Ви. Ортонар неожиданно и с задором усмехнулся. — Я буду благодарен, если с утра ты будешь делать его и мне тоже. С меня зерна для нас обоих, с тебя готовый кофе. Я, видишь ли, люблю этот напиток, но никогда не могу приготовить как следует, а тебе, думаю, дороговато покупать зерна. Так что можем помочь друг другу. Как тебе такой уговор? — Конечно… С удовольствием, господин управитель, — с улыбкой пробормотал он. Настороженность потихоньку уходила. Ви смутно догадывался, что Ортонар для того и предложил этот кофейный обмен, чтобы немного его расслабить. Похоже, среди работников господина Иннидиса просто не было дурных людей. Даже управитель вроде бы оказался совсем не злым человеком. Наверное, в доме великодушного скульптора и не могло быть иначе. Ведь он сам создал у себя этот маленький добрый мир, укрыл за оградой и наверняка брал в услужение только тех людей, которые могли стать его частью. О, как бы Ви обрадовался, если бы господин, вернувшись из поездки, позволил ему и дальше жить и работать здесь! Вряд ли во всем мире найдётся ещё хоть один господский дом, хоть одно место, где к безобразному и слабому рабу отнесутся с таким же милосердием.

***

Иннидис никогда прежде не был в море и полагал, что основную часть пути проведёт на палубе, глазея на высокие волны, наслаждаясь солёным ветром и наблюдая за чайками и бакланами. Не тут-то было. На палубе он и впрямь провёл большую часть времени, но если в первые часы ещё успел этим насладиться, то потом целыми днями страдал от мучительной тошноты и рвоты и думал, что сдохнет прежде, чем корабль пристанет к берегам Эшмира. В трюме было и того хуже: там мутило не только от качки, но ещё и от тяжёлого удушливого воздуха, в котором стояли запахи прелого тряпья, остатков провизии, крысиного помёта и немытых человеческих тел. Чтобы как-то отвлечься от телесных мук, Иннидис заводил беседы с мореходами, расспрашивал об Эшмире, но узнал немногое. Простые моряки обычно не бывали дальше порта и ближайших к порту таверн, ну а купец, который вёл корабль, равно как и его ближайшие помощники, не горел желанием общаться с назойливым попутчиком и отделывался короткими небрежными фразами. В итоге Иннидис оставил всех в покое и отдался во власть собственных мучений. Постоянно рвало, хотя казалось, что уже нечем, бросало то в пот, то в дрожь, голова болела и кружилась, он почти не мог спать и всё больше убеждался, что в Эшмир вместо него доберётся труп. Он и впрямь чувствовал себя им, когда всё-таки сошёл на берег, под моросящий дождь. Тут же навалились крики моряков и продавцов рыбы, ржание лошадей и скрип телег. Сизые камни портовой площади, испятнанные бурой грязью, блестели от влаги. В воздухе стояла вонь от рыбы, подгнивших водорослей и нечистот, сквозь которую еле пробивался запах печёных мидий. Тут и там сновали люди в шерстяных штанах и рубахах, таскали какие-то мешки и ящики, что-то грузили и выгружали, гомонили на непонятном наречии. Бродили оборванцы, выпрашивая то ли еду, то ли монеты, стояли потасканного вида женщины в на удивление открытых для такой погоды нарядах. Ему, например, было холодно даже в плотном шерстяном плаще и ботинках. Иннидис уселся на свой сундук, который сгрузили на причал корабельные рабы, и уронил голову на руки. И куда он, дурень, собрался? Толком не зная языка, не представляя, куда точно идти или ехать, имея с собой только записку для каких-то знакомых знакомого… и деньги. Деньги, да. Они облегчают почти любую задачу. Только бы не ограбили: усталый чужеземец, с растерянным и удручённым видом сидящий на сундуке, наверняка выглядит лёгкой добычей. Иннидис встал, отряхнулся, одёрнул плащ и властным господским жестом подозвал рябого носильщика: что-что, а уверенность вельмож во всех краях выглядит примерно одинаково. Восклицаниями и немногими знакомыми словами на эшмирском он кое-как объяснился, а потом этот же носильщик за дополнительную монетку помог договориться с извозчиком. Уже к вечеру Иннидиса принял эшмирский купец в своём одноэтажном, но очень длинном доме с толстыми стенами, низкими потолками и узкими маленькими окнами. Эшмир был куда прохладнее Иллирина, и такая постройка помогала сохранять тепло. Прочитав записку, купец понимающе закивал, похлопал себя по груди, обтянутой сребротканым кафтаном, и сразу же указал на место за приземистым столом, возле которого не было ни клиний, ни скамей или табуретов — только овальные войлочные подушки с бахромой по краю. Два раба внесли в дом сундук и придвинули к стене, а пожилая рабыня поставила перед Иннидисом миску с мясной похлёбкой и кувшин с тёплым пряным молочным напитком. Пить такой ему раньше не доводилось, да и сейчас вкуса он почти не ощутил: настолько проголодался и устал, что проглотил всё, толком не распробовав. А потом сразу же уснул на предоставленном ему месте в другом конце дома. У купца и его жены Иннидис провёл несколько дней, после чего отправился дальше, оставив им в дар шёлковые ткани, которыми так славился Иллирин и которые он намеренно захватил с собой, чтобы было чем благодарить состоятельных эшмирцев — не монетки же им давать, как прислуге или простонародью. Купец нарисовал на кусочке старой кожи карту, как добраться до Сагдирской школы, и Иннидис воспользовался ею, объясняясь с очередным извозчиком. Отдохнувший, на этот раз он внимательнее и с куда большим интересом глазел вокруг. Хотя тусклая морось приглушала цвета, портовый город выглядел довольно ярким. Среди пёстрых низких зданий, похожих на жилище купца, встречались многоэтажные дома из жёлтого, красного, белого и голубого камня, а вдоль тёмно-серых мостовых тянулись вечнозелёные пирамиды кипарисов. Эшмирцы, одетые в разноцветные кафтаны, сами по себе были впечатляющим зрелищем. Местная знать явно относилась к одежде столь же внимательно, как иллиринская, только сама эта одежда была другой: многослойная, длиннополая, со множеством пуговиц. Внешне эшмирцы отличались от иллиринцев более широкими лицами и крупными чертами. И если местные женщины выглядели просто рослыми и статными, то многие мужчины казались могучими, прямо как Мори. Сагдирская школа, куда Иннидис добрался на следующие сутки, совсем не напоминала те заведения для учёбы, которые он встречал в Иллирине. Это была вовсе не отдельная постройка — то оказалась целая долина, в которой, словно в городе, стояли дома и домишки, башни и особняки, и в каждом из них текла своя жизнь. Только, в отличие от города, все строения здесь были белого цвета, а по проложенным между ними деревянным дорожкам не ездили наёмные извозчики, на улочках не стояли ремесленные мастерские и торговые лавки — всё необходимое сюда завозили и так. Каждое утро, почти одновременно с ударом большого медного колокола, в долину въезжали крытые повозки и останавливались, не достигая первых домов. Возчики сгружали на землю съестные припасы, материалы для работы, всякие необходимые для жизни мелочи, а затем местные прислужники грузили всё это в двухколесные тачки и развозили по разным концам долины. Иногда на повозках приезжали натурщики — чаще всего рабы. Их уводили в дом, который так и назывался: приют для натурщиков. Обучение сложно было назвать привычным. Самые разные мастера, искушённые и не очень, просто работали здесь над своими творениями и, общаясь, перенимали опыт друг друга. Возле знаменитых художников собирались толпы, жаждущие прикоснуться к их дару и почерпнуть что-то для себя. Иногда эти мастера выделяли кого-то и брали себе в ученики или подмастерья. Для учёбы здесь достаточно было только желания и денег, чтобы взять в наём один из местных домиков или комнату в особняке и оплачивать поставки еды, материалов и прочих вещей. По завышенной стоимости, конечно. Зато ни о чём не приходилось беспокоиться, ведь почти всё доставляли к порогу. Питаться можно было в одной из нескольких таверн, либо у себя в жилище. Некоторые привозили с собой слуг или рабов, и те готовили им пищу. Художники, успевшие сдружиться между собой, вечерами нередко собирались либо у кого-нибудь, либо на первом этаже главного особняка, либо в тех же тавернах — выпить вина и повеселиться. Иногда слишком увлекались, и тогда покой и тишину ночной долины взрывали раскатистый смех, громкая ругань или бурные примирения. Управителям школы приходилось вмешиваться и разгонять засидевшихся и забывшихся мастеров, к тому времени, как правило, уже крепко пьяных. Иннидис пару раз тоже побывал на этих сборищах, но, как и у себя в Лиасе, удовольствия от них не испытал. Куда приятнее было общаться один на один или в небольшой компании. Да и не ради развлечений он сюда приехал. Здесь Иннидис увидел многое, чего прежде не встречал: огромные статуи из кости и золота, терракотовые лепные скульптуры и удивительно тонкую резьбу по дереву — не те деревянные болванчики, изготавливаемые иллиринским простонародьем для деревенских обрядов, а целые композиции со сложными формами и ажурными, воздушными узорами. Нашёл он и мастера, который объяснил и показал, как высекать крошечные фигурки из драгоценных камней. У него они выходили не настолько искусными, как у Црахоци Ар-Усуи — до тэнджийца многим было далеко, — но главное, что Иннидис понял основу, и дальше оставалось только пробовать и тренироваться. А вот ответа на главный вопрос он так и не отыскал… Наверное, потому что и вопрос-то не знал как задать, хотя спустя нескольких месяцев уже вполне сносно говорил на эшмирском. До Иннидиса с запозданием дошло, что другие люди не смогут ответить, как ему удалось когда-то изваять столь живую статую и почему не удаётся теперь: ведь они её даже не видели. А он не знал, не помнил, что именно делал тогда с глиняной основой и не мог объяснить. И всё же Иннидис не зря решился сюда приехать. Время пролетало незаметно, а у него появилось множество задумок и новых эскизов, которые он даже не сможет забрать целиком — только самые удачные. Появилась и седая наставница по имени Ки-Аяса — художница, удивительно точно изображавшая людей на холсте, причём так, что полотна эти передавали в них лучшее, словно отражая глубоко скрытый в душах свет. В измученном и будто бы безразличном взгляде усталой матери можно было уловить сердечность и железную волю, в озлобленном мальчишке-бродяге — смелость защитить друга, а в холодном аристократе — потаённое тепло. И человеком Ки-Аяса оказалась необыкновенным. Для каждого у нее находились слова поддержки, улыбка и добрые напутствия. Однажды Иннидис в очередной раз сетовал на потерю статуи Эйнана, и она сказала: «Мне тоже случалось терять дорогие сердцу творения. И тогда я представляла, что неведомыми путями они окажутся именно там, где нужны, где принесут утешение, и что у них есть своё предназначение, неизвестное мне. Такие мысли меня успокаивают. Так может, и твой Эйнан оказался как раз там, где должен был оказаться? Верь в это». Они тогда сидели в её домике, пили медовый чай из керамических чашек с птичьими узорами по ободку, и впоследствии именно этот момент всегда всплывал у Иннидиса в голове при любом воспоминании о Ки-Аясе. Кроме наставницы, у него неожиданно появился ещё и ученик, пусть и всего на несколько месяцев, остававшихся до отъезда. Работы Иннидиса показались этому крупному весёлому парню на удивление живыми, вот он и захотел научиться этому. До сих пор сосредотачивал свои усилия на бюстах и статичных скульптурах, которые у него получались по-настоящему хорошо, не придраться, но вот с передачей движения и правда возникали сложности. Мало-помалу пролетело полгода. Свободные деньги подходили к концу, и к тому же Иннидиса с неимоверной силой потянуло домой. Тем более что начиналась весна — здесь серая и слякотная, мало отличимая от зимы, — а в Иллирине в это время всё уже расцветало и благоухало. Он всегда любил это весеннее время у себя в саду и совершенно не хотел его пропустить, вернувшись сразу в жаркое лето. В конце концов, он уже получил от Сагдирской школы почти всё, что хотел, кроме главного. Но его он здесь и не получит. Если ответ и существует, то скрывается, должно быть, где-то в нём самом. Обратный путь вышел не менее мучительным, чем путь в Эшмир, но теперь Иннидис хотя бы знал, чего ожидать от морского путешествия, и был готов к страданиям. А вот к шторму — нет, так что перепугался не на шутку, когда корабль вместе с ним швыряло, как песчинку. Тёмное грозовое небо сливалось с грохочущими волнами, и только вспышки молний на мгновение выхватывали очертания людей и парусов, в которых свистел ветер. Судно раскачивалось и кренилось, ледяная вода хлестала через борт, и в какой-то момент Иннидис был уверен, что очередной удар волны вырвет из рук веревку, за которую он держался из последних сил окоченевшими пальцами. Перекинутая через запястья, она рассекала кожу, ладони от неё саднило, но он старался не замечать. Корабль скрипел, трещал, и порою казалось, что вот-вот разломится пополам. Но всё-таки уцелел — и корабль, и Иннидис. Когда судно выбралось из шторма, он без сил упал на палубу, всё ещё не выпуская верёвку из рук. Моряки потешались, разудало хвастаясь: «Э-э, да разве ж это шторм?! Так, ветерок подул». Иннидис же боялся поверить, что смерть осталась позади, а впереди, сквозь пелену над морем, уже проглядывает туманной полосой побережье родного Иллирина. Большую часть пути от портового Аккиса он проспал, то трясясь в наёмной повозке, то беря внаём комнату на постоялом дворе. Добравшись же до Зиран-Бадиса, столичного пригорода, снова остановился в доме Уттаса. Помимо былого возлюбленного, там его встретило письмо от Аннаисы, написанное ещё три месяца назад и ожидавшее нераспечатанным. Иннидис вскрыл и прочёл его с таким нетерпением, что рассмешил Уттаса. Племянница по своему обыкновению пересказывала городские новости и сплетни: по желанию госпожи Реммиены ещё одного чиновника отправили в отставку, заменив другим, владелец медной шахты, откуда привезли Ви, погиб, а его наследники продали шахту Роввану Саттерису, так что теперь тот стал ещё богаче и влиятельнее. «Это хорошая новость», — отметил Иннидис. Господин Мирран Заккий был замечен выходящим от дочери ремесленника Таскои. Поговаривают, что Мирран — отец её внебрачного сына. Царь Адданэй скоро посетит город Тиртис, а это так близко от Лиаса, что они все, даже слуги, собираются съездить туда, посмотреть на царя. Кроме Ви: тот почему-то отказался. Ещё говорят, что война с Отерхейном с каждым днём все ближе, что дикий кхан собирает свои орды, чтобы напасть на Иллирин. Аннаису это очень пугало, но всё равно она была уверена, что иллиринцы всех победят. В конце письма она сообщала о домочадцах и домашних делах, и эту часть Иннидис прочёл с особенным интересом. «Чисира и Мори весной собираются пожениться. А я же говорила, помнишь? И я устрою им самый великолепный праздник, какой они только видели! У Хатхиши среди её больных появился настоящий вельможа, и он платит ей много денег, так что теперь она стала богаче и начала носить красивые украшения, а не свои костяшки с деревяшками. Ветта мной полностью довольна и гордится, как много я знаю и умею и насколько изысканно себя веду. Как самая благороднейшая госпожа, так она говорит. — Это явное преувеличение вызвало у Иннидиса улыбку, так что он даже перечитал забавную строчку дважды, прежде чем продолжил. — Ви оживает на глазах, ты бы только видел! И он уже великолепно играет на музыкальных инструментах. А Каита всегда пересказывает мне страшные легенды, которые от него слышит. Мне он почему-то их не рассказывает, только слугам. Моя подруга Силлета (помнишь её?), пока была у нас, слетела с качелей, но ничего серьёзного, только ушиблась. — Ох уж эти качели! Так он до них и не добрался! — Хиден каждый день проезжает лошадей, а я ему помогаю. Мы ездим вдоль Тиусы, она сейчас разлилась, так что иногда рысим прямо по воде, и мне это нравится. По тебе мы все скучаем, так что возвращайся скорее, тем более что Ортонар слишком строгий». «А тебе, дядя, можно на голову сесть», — угадывалось в последней строчке, и Иннидис не удержался от усмешки. В этот раз он не стал задерживаться у Уттаса ещё на день и сразу же, как только отоспался и пришёл в себя, отправился дальше с наёмным извозчиком. Не терпелось скорее попасть домой, все мысли были об этом, и всё-таки по пути он обратил внимание и на взлетевшие цены, и на обывателей, везущих тачки, забитые снедью. Как всегда в ожидании встрясок, люди пытались запастись необходимым — тревога из-за возможной войны, о которой писала Аннаиса, и впрямь ощущалась. До Лиаса Иннидис не доехал совсем чуть-чуть. Опустилась вечерняя мгла, и невыносимо захотелось спать. Желательно в кровати, а не в трясущейся повозке. Он велел извозчику завернуть на постоялый двор, и там проспал до самого утра. Проснувшись, они продолжили путь, и скоро въехали в благоухающий весенними цветами Лиас. Возле дома Иннидис расплатился с возницей и, сгрузив с его помощью сундук, отпустил повозку восвояси. Затем шагнул к воротам и ударил по подвешенному там колокольцу.