Сердце скульптора

Иннидис ударил по колокольцу несколько раз, прежде чем дверь в воротах открылась. Появившийся в проёме Орен ахнул и склонился в поклоне. — Господин! — воскликнул он со смесью изумления, радости и почему-то лёгкого испуга. — Добро пожаловать домой, да благословит тебя Лаатулла! Орен отчего-то медлил, не впускал, и Иннидис нахмурился: да, конечно, его ждали на два-три месяца позднее, поэтому удивление предсказуемо, но откуда сомнение и боязнь на лице? Что у них тут случилось, пока его не было? — Приветствую, Орен. Поторопись, пожалуйста, — велел он, кивнув на проход. — Да-да, конечно, господин, извини, — затараторил слуга, отодвигаясь в сторону и придерживая перед ним дверь. — Так удивился, что и вовсе растерялся. Как только Иннидис вошёл во двор, сразу же понял, отчего Орен повёл себя так странно. Сад изменился. Хотя ничего в нём не исчезло, зато кое-что прибавилось. Между отцветающими персиковыми деревьями были развешаны пёстрые тканевые фонарики, вдоль дома возведён невысокий, но широкий и длинный дощатый помост, а напротив, среди олив, вот-вот готовых зацвести, стояли клинии и несколько стульев под матерчатыми навесами. На них сидели и возлежали управитель Ортонар, Хатхиши, три девочки, в которых Иннидис узнал подруг Аннаисы на пару лет её младше, и двое мальчишек — её приятелей. В беседке, украшенной гирляндами, он разглядел очень нарядных Мори и Чисиру. Сетия, Каита и конюх Хиден сновали с подносами, на которых лежали закуски. Заметив Иннидиса, слуги засуетились, бросили свои дела, Чисира и Мори вышли из беседки и, встав вдоль гравийной дорожки вместе с остальными, низко поклонились. Знатные детишки и Хатхиши тоже склонили головы, затем раздались многоголосые приветствия. Похоже, его появление прервало какой-то праздник. И если судить по внешнему виду Мори и Чисиры — оба в яркой хлопковой одежде и цветочных ожерельях, — праздник этот был в честь их свадьбы. Аннаиса же в письме обещала его устроить — вот, значит, и устроила. Понятно теперь, почему у Орена был радостно-испуганный вид и почему у остальных слуг вид точно такой же. Зная, что господин предпочитает тишину шумным празднествам, тем более с дороги, они просто-напросто опасались его неудовольствия. Иннидис огляделся. Аннаисы, как и её наставницы, нигде не было видно. Хиден с Ореном быстро внесли сундук в дом и вернулись. Управитель выступил вперёд и почтительно приложил ладонь к груди. — Приветствую, господин. Настоящий дар богов — видеть тебя дома! Мы ждали тебя позже, но счастливы увидеть раньше. — Здравствуй, Ортонар, — рассеянно бросил Иннидис, всё ещё осматриваясь. — Что тут у вас происходит? — О, господин, этот праздник пожелала устроить госпожа Аннаиса в честь свадьбы двух твоих слуг. Я взял на себя смелость позволить ей это. Но, думаю, теперь нам следует посвятить его твоему счастливому возвращению. Разумеется, если ты сочтёшь всё это уместным. В ином случае мы тут же прекратим. Тем более что господин, должно быть, желает отдохнуть с пути? — Нет, я уже отдохнул… А где Аннаиса? К Ортонару подкралась Каита и что-то быстро-быстро проговорила на ухо. Управитель тут же пересказал Иннидису: — Госпожа Аннаиса сейчас готовится танцевать. Она желает тебе всех благ, говорит, что бесконечно счастлива, что ты вернулся, и сожалеет, что не может выйти к тебе сразу, потому что это нарушит… — он оглянулся на Каиту, будто вспоминая слова, — нарушит образ. Она поприветствует тебя в танце. Только если, — поспешно добавил он, — ты не велишь тотчас же прервать всё это. Что ж, племянница, похоже, совсем не изменилась за время его отсутствия. И этот праздник она, конечно, затеяла не столько ради Мори и Чисиры, сколько для того, чтобы показать свои танцы и поиграть со своими маленькими друзьями в высокосветский приём. Её приятельниц постарше здесь не было: девушкам, которых вот-вот начнут звать на настоящие пиры, не к лицу такие игры; уж тем более когда поводом для них становится свадьба каких-то там слуг. Но Аннаису это очевидно не смущало, да и прислугу торжество скорее радовало. Хотя и помост, и навесы наверняка пришлось сооружать самому же Мори, как и перетаскивать клинии и стулья, а Чисира, надо думать, помогала готовить угощение. — Я не возражаю, празднуйте, — сказал Иннидис, глянув на Мори и Чисиру. — Поздравляю, очень за вас рад. — Оба улыбнулись, а он снова обратился к управителю: — Только я немного проголодался с дороги, пусть мне приготовят место и принесут кушанья. Тоже поучаствую в вашем празднике, а то племянница не простит мне, если не увижу её танец. Его слова всех успокоили. Слуги заулыбались, а дети и вовсе возликовали, ведь теперь, когда здесь появился взрослый вельможа, их игра станет правдоподобнее. Иннидису как самому важному «гостю» предложили лучшую клинию напротив помоста. Хатхиши, сидящая на стуле через место от него, задорно подмигнула, а Каита тотчас же принесла поднос с запечённой крольчатиной, сырными лепёшками, медовыми сладостями и небольшой кувшин с вином. Когда суматоха, вызванная его появлением, улеглась, Орен поставил возле помоста табурет. На него уселась только что вышедшая из дома Ветта с лирой в руках, и Иннидис мысленно усмехнулся: так вот кого Аннаиса уговорила сопровождать танцы, пока его не было. И как ей только удалось? Разве что наставнице и самой было в удовольствие всё происходящее. За спиной Ветты встал один из мальчишек — младший отпрыск из рода Заккий. Он держал в руках тамбурин. Похоже, к представлению племянница отнеслась серьёзно, и лишь бы не вышло, как в тот, последний на памяти Иннидиса раз… Ветта тронула струны лиры, и заструилась нежная мелодия. В помещении она звучала бы громче, но то ли Аннаиса решила, что внутри маловато места, то ли по другой причине сочла сад более подходящим для праздника. Струнная музыка лилась и переливалась, растекаясь по саду; чуть позже вступил мальчик с тамбурином, очерчивая ритм, — и тогда появилась Аннаиса. В ярком синем платье, с обвитыми вокруг головы косами, украшенными цветами магнолии, с густо подведёнными глазами, в позвякивающих браслетах на руках и ногах, она взошла на помост, ненадолго замерла — и двинулась в танце. Звон браслетов перекликался со звоном и ударами тамбурина, а звуки лиры словно обволакивали её. Девочка, сейчас больше похожая на девушку, мягкими округлыми жестами вела руками и гнула запястья и пальцы, а её глаза, поднятые у переносицы брови и все движения выражали грусть. Но вот, сделав несколько плавных поворотов, она подбежала к краю помоста, устремляя взгляд и протягивая тонкую руку к крыльцу. Лицо её просияло. Все, как и Иннидис, повернулись туда и проследили за взглядом Аннаисы: со ступенек мягким танцевальным шагом, тоже звеня браслетами на щиколотках и запястьях, высоко держа голову, сходил второй танцовщик, изображавший, должно быть, божественного возлюбленного. О божественности говорили нанесённые хной затейливые плотные узоры на ступнях, кистях и предплечьях. Тончайшая светлая одежда и широкое позолоченное ожерелье, плотно прилегавшее к основанию шеи, оттеняли и подчёркивали смуглую кожу, а бронзовый венец не давал распущенным волосам слишком растрепаться. Когда юноша тоже взошёл на помост, тамбурин зазвучал громче и чётче, а музыка ускорилась и из нежной превратилась в неистовую. Танцовщик сделал с десяток быстрых поворотов и, спружинив ноги, замер в полуприседе, отведя корпус в сторону и приподняв подбородок. Заломил гибкие запястья, сплетая их над собой, а затем одним точным, стремительным, но по-прежнему плавным движением вытянул руку и раскрытые пальцы к возлюбленной. Что делала в это время Аннаиса, Иннидис видел лишь краем глаза. Этот поразительно красивый юноша завладел вниманием настолько, что для племянницы его уже не оставалось. Меднокожий, большеглазый, с удивительно утончёнными и выразительными чертами, с ниспадающими до плеч густыми чёрными волосами, в которые были вплетены тонкие цепочки и кольца, он просто не мог не приковывать взгляд. Даже когда стоял без движения. А уж когда танцевал! Его изящные замысловатые жесты, и молниеносные повороты, и ритм быстрых ног, и движения стройных рук были настолько отточены, что казались лёгкими, будто ничего ему не стоили. И хотя Иннидис понимал, что это неправда, вспоминая мучения Аннаисы, этот танцовщик выглядел так, словно полностью растворялся в танце, целиком предавался ему и сам становился танцем и музыкой. Племяннице ещё многому предстояло научиться… Кто он вообще? Красотой с ним разве что Реммиена смогла бы сравниться, а никого другого с такой же замечательной внешностью Иннидис в Лиасе не знал и не видел. Или видел? Всё-таки угадывалось в этом незнакомце что-то очень знакомое. Что-то в движениях, в чертах лица, в улыбке… А где, кстати, Ви? Он ещё не попадался Иннидису на глаза… Не потому ли, что прямо сейчас находился перед ним? Но нет, нет, это невозможно!.. Хотя, пожалуй, похож… Хотя бы цветом волос и кожи. Вот если б ещё увидеть его поближе… Юноша в танце приближался к возлюбленной, а она мило смущалась и отступала, то отворачивая голову, то бросая на него манящие взгляды. «Догнав» Аннаису, он как будто сорвал с дерева цветок и украсил им её волосы, а затем, в поворотах обойдя возлюбленную с другой стороны, игриво приподнял бровь и улыбнулся. Эта улыбка снова показалась Иннидису знакомой. Слишком знакомой… Тот Ви, каким он видел его в последний раз, примерно так и выглядел бы, если мысленно пририсовать ему длинные волосы, стереть сыпь с лица, убрать опухлость и покраснения с глаз, а потом подвести веки чёрным, как у этого танцора. Да и времени прошло более чем достаточно, чтобы волосы отросли, глазная болезнь излечилась, а тело из худого сделалось стройным… Аннаиса ударила одним запястьем о другое — звон браслетов; танцовщик ударил стопой об пол — тоже звон; следом застучал тамбурин. Такая перекличка браслетов и тамбурина повторялась ещё несколько раз, создавая причудливый ритмический узор, а затем оба танцора ушли в повороты, двигаясь прямо на зрителей. Теперь их улыбки и игривые взгляды предназначались уже всем. Досталось и Иннидису. На пару мгновений он встретился взглядом с глазами молодого танцовщика, — и этого хватило, чтобы по спине пробежала волнующая, приятная дрожь. Дотанцевав, племянница и прекрасный незнакомец — или всё-таки Ви? — застыли в позе, похожей на объятия: она впереди, он чуть позади, опустив взгляд, сияющий нежностью, на её макушку. Если не знать, что это только представление, а племяннице всего двенадцать, можно было бы подумать, будто юноша и впрямь в неё влюблен, настолько убедителен он был в своей роли. Отмерев, танцоры изящно поклонились, юноша спустился с помоста и отступил в тень деревьев, Аннаиса тут же вышла из образа и бросилась к Иннидису, и, повиснув у него на шее, заверещала: — Дядя! Как ты вовремя вернулся, я так рада! Тебе понравилось? Правда же? Видел, как я танцую? — Аннаиса… — раздался тихий предупреждающий голос Ветты. Девочка тут же расцепила руки, отступила на шаг и выговорила приветливо и сдержанно: — Я искренне рада твоему возвращению, дядя. Мы все очень по тебе скучали. Надеюсь, ты получил удовольствие от моего танца и наслаждаешься этим праздником, и мне удалось тебя порадовать. Он поднялся с клинии, сам обнял её и сказал, что, конечно же, в восторге от её танца и что тоже очень по ней скучал. И если второе было чистой правдой, то первое — лишь отчасти. Потому что от танца-то Иннидис был в восторге, только вот не от её танца. Её он толком и не увидел… — Сейчас будет ещё один! — воскликнула Аннаиса и, махнув рукой, пошла обратно к помосту. Второй раз она танцевала одна и предстала в образе разгневанной богини. Наряд остался прежним, но цветы с волос исчезли, а косы больше не обвивали голову и свободно падали на спину. Танцовщик же теперь превратился в музыканта: поставил ещё один табурет позади Ветты и мальчика с тамбурином, принёс откуда-то вторую лиру и присоединился к ним. В этот раз Иннидис его не разглядывал — да и не разглядел бы в тени листвы и за спинами других. Теперь он устремил внимание на Аннаису и не смог не отметить, что за минувшие семь месяцев она стала танцевать куда лучше. После танцев дети принялись обсуждать каких-то выдуманных вельмож и вести изысканные, как они сами считали, беседы, втягивая в них и Иннидиса. Ветта, маленький друг Аннаисы и тот странно знакомый незнакомец в это время продолжали играть, чередуя весёлые и печальные мелодии и иногда меняя инструменты. Юным господам вскоре наскучило беседовать, чинно возлежа и восседая, они затеяли забаву с канатом и тут же преобразились из маленьких взрослых обратно в детей. Развлечение заключалась в том, чтобы пройти по верёвке, туго натянутой невысоко над землёй между двумя деревьями, и не упасть. Этим они и занялись, пока Каита и Орен зажигали цветные фонарики, — наступали сумерки, и разноцветные огоньки должны были украсить сад. «Канатаходцы» хохотали и через раз падали. А вот Аннаиса, в отличие от своих друзей, все три раза прошла по верёвке до конца, разве что слегка покачнулась: сказывались занятия танцами, требующие хорошо владеть собственным телом и держать равновесие. Иннидис попивал вино и рассеянно смотрел на веселящихся детей, пока к ним не присоединились великан Мори и молодой танцовщик. Вся рассеянность улетучилась вмиг. Юноша быстро пробежал по канату и остановился с другой стороны, поджидая Мори. Верёвка провисла под мощным телом, танцовщик округлил глаза в деланом испуге и засмеялся, стоило Мори покачнуться и с шутливыми проклятиями соступить на землю. Юноша держал себя так, словно давно знал Мори. И Мори вёл себя так же: подбежал к нему в притворном возмущении, сгрёб в охапку и встрепал волосы, как прежде иной раз делал с Ви… Последние сомнения рассеялись, и всё равно у Иннидиса невольно вырвалось тихое: — Нет… Это не может быть он… — настолько невероятным казалось преображение. Но вот танцовщик — Ви — поправил взлохмаченные рукой Мори чёрные пряди, и на миг обнажился шрам на шее, до этого незаметный за волосами и частично до сих пор прикрытый ожерельем. А в следующий момент Ви знакомым жестом приложил ладонь к шее, натянув и прижав к ней волосы. — Что, хорош, да? — с довольной ухмылкой спросила Хатхиши, подсев к Иннидису и толкнув его под локоть. От неё, конечно, не ускользнуло его потрясение. — Я же говорила, что мы из него ещё красавца сделаем. — Да я глазам своим не верю. — Тебя долго не было, вот и не веришь, — хохотнула Хатхиши. — Мы-то другое дело: его обличье на наших глазах менялось. — Если бы только обличье… — пробормотал он, пристально наблюдая за Ви. Хатхиши откликнулась вопросительным возгласом, но Иннидис не стал пояснять свои слова, а она не уточнила вопрос. Ви все ещё торчал рядом с Мори, и даже мельчайшие его движения — поворот головы, лёгкий жест — были очень изящны, и это наводило на некоторые не самые приятные мысли. Даже странно, что они пришли в голову Иннидиса лишь сейчас, а не когда он заподозрил в танцовщике Ви. Молодой, даже юный невольник, лицо и строение тела которого настолько прекрасны, а движения так легки и грациозны, который отлично играет на музыкальных инструментах, великолепно танцует и, скорее всего, неплохо образован, не может быть никем иным, кроме как рабом для господских радостей. Одним из тех, кто развлекает и услаждает высокородных богатых вельмож. Если эта догадка верна — а она, конечно, верна, — то можно вообразить, как дорого стоил такой раб до того, как угодил на шахту. И пусть Иннидис не смог бы назвать точную сумму, он никогда этим не интересовался, но помнил, как кто-то из местной знати жаловался, что не может позволить себе невольника ценою в дом. Наверняка преувеличивал, но вряд ли сильно. Другой вельможа, хвастаясь богатством родича, утверждал, будто у того несколько таких рабов, что действительно считалось немало. В родовом замке Киннеи, например, где вырос Иннидис, раб для утех был всего один. Так что же должно было случиться, чтобы заставить прежних хозяев продать Ви за бесценок на медную шахту вместо того, чтобы выручить за него хорошие деньги? Иннидис находил этому только одно объяснение: та шахта была своего рода наказанием, медленной казнью за некий серьёзный проступок. Хотя сложно представить, чем Ви мог так провиниться, какое преступление совершить, что прежние владельцы забыли о выгоде и решили казнить его подобным образом. Убил кого-то из господ? Ограбил? Изнасиловал? «Подожди, Иннидис, — обратился он к себе, — а почему ты вообще считаешь, что Ви совершил какое-то преступление? Разве Эйнана продали за дурной поступок?» Хотя Эйнан никогда и не стоил таких безумных денег. Никогда не был рабом для развлечений, да и продали его не на рудники: у родителей не было умысла убить его, только услать подальше. Пока Иннидис крутил в голове мысли и спорил с собой, в саду стемнело, а слуги разожгли лампы. Мори вернулся к Чисире, а Ви, Каита и Сетия принялись убирать блюда и подносы со столов. Иннидис не знал, что думать. Само собой, завтра он задаст вопросы самому Ви, но где уверенность, что тот ответит честно? Не пытать же его, в конце концов. Отрешённо глядя вдаль, он не сразу заметил, как герой его раздумий неслышно приблизился и так же неслышно забрал и унёс поднос с опустевшими тарелками. Праздник подошёл к концу.

***

На следующий день у Иннидиса не нашлось ни минутки не только на то, чтобы задать Ви нужные вопросы, но даже чтобы как следует пообщаться с племянницей и Хатхиши, задержавшейся у него. Хотелось бы подробнее рассказать им о поездке и учёбе, расспросить о здешних новостях. В пути он вообще мечтал, что как только вернётся домой, всю неделю будет отдыхать, ничего не делать и болтать с Аннаисой. Но всё это вместе с отдыхом пришлось отложить. С утра он пригласил Ортонара. Думал, ненадолго, а в итоге пробеседовал почти до полудня. Управитель отчитался о делах со свойственной ему скрупулезностью, перечислив все изменения, которые случились за более чем полгода отсутствия Иннидиса. Оказалось, он отправил Чисиру жить в комнату к Мори, как только они поженились. Пояснил, что лучше так, чем если бы эти двое по ночам отлучались из дома: такое почти наверняка сказалось бы на работе не лучшим образом. Хотя Ортонар всё равно думал, что в ближайший год придётся искать на их место новых слуг. Иннидис не мог с этим поспорить: у Мори в деревне была большая семья, множество родичей, наверняка рано или поздно они с Чисирой захотят жить там, особенно если появится ребёнок. Ви от Мори переселили в чуланчик, предварительно освободив тот от хлама. Иннидис знал это помещение: крошечное, с единственным оконцем под самым потолком, оно могло вместить только узкую кровать, сундук и пару табуретов. Зато теперь не приходилось делить комнату с другим слугой. Работа Ви тоже изменилась, ещё месяца три назад. Хотя он по-прежнему трудился в саду, на заднем дворе и в конюшне, но теперь только часть времени. В остальное же учил Аннаису танцевать. — Я посчитал это разумным, господин, — негромко, но убеждённо сообщил Ортонар, чуть подавшись вперёд на светлом деревянном кресле, с которым почти сливался и цветом лица, и цветом туники. Удивительно неприметный и невыразительный человек! — Чем каждый раз приглашать из столицы рабыню-танцовщицу, платить её госпоже немалые деньги, куда легче позволить Ви обучать твою племянницу за его обычное жалованье. Учитывая, что помимо этого он добрую половину недели работает во дворе и доме, как и раньше, то выходит выгодно. Намного дешевле, чем привозить наставницу со стороны. Да и всегда лучше использовать рабов и слуг там, где они приносят наибольшую пользу. Выполнять обычные работы может кто угодно, а учить госпожу танцам — нет. — Не могу не согласиться, — кивнул Иннидис. — Такое решение кажется здравым, но что насчёт Аннаисы? Ви с ней справляется? Всё-таки у моей племянницы не самый лёгкий нрав. — Я не слышал жалоб ни от кого из них, а из того, что видел… Могу сказать, что госпожа Аннаиса до сих пор вела себя с ним вполне дружелюбно. Думаю, если бы что-то пошло не так, я обратил бы внимание. — Тогда пусть всё так и остаётся. И раз уж мы заговорили о Ви… — Иннидис помедлил перед следующим вопросом: — Ты не заметил в его поведении никаких странностей? — Не больше, чем у других людей. Но смотря что ты имеешь в виду, господин, — с лёгким удивлением отозвался Ортонар, сплетая тонкие узловатые пальцы у себя на коленях. — Если уточнишь, что тебя интересует, я постараюсь ответить. Ну не спрашивать же теперь, не кажется ли ему, что Ви способен на серьёзное преступление. Сразу возникнет вопрос, почему в голову Иннидиса закрались такие мысли, придётся объяснять. А это и не мысли вовсе, так, домыслы. На опасного преступника, как ни крути, Ви не походил. Ни тогда, ни сейчас. — Ничего определённого я не имел в виду, — отмахнулся Иннидис. — Просто он сильно изменился с того дня, как я видел его в последний раз. Будто другой человек. — Это верно, — усмехнулся управитель. — Но его поведение поменялось не сильно, если ты об этом. Он, конечно, стал посмелее, немного говорливее, но и только. И кстати, утром как раз спрашивал, понадобится ли он тебе, чтобы подготавливать глину, и если да, то когда ему приступать. — Пусть рассчитывает так, чтобы первая часть была готова недели через две. Вряд ли я раньше примусь за работу. — Я распоряжусь, господин. И ещё насчёт Ви… Есть кое-что, о чём я должен сказать. — Он замялся, но всё-таки продолжил, осмотрительно и медленно, помогая себе вялыми жестами: — Я думал озвучить это позднее, но поскольку зашла речь… Мне кажется, я догадываюсь, каким может быть твой ответ, господин, но раз уж мне поручено было следить за твоим домашним имуществом и управлять им, то моя обязанность сообщать тебе обо всех… кхм… возможностях, которые имеются. — Сообщай, я слушаю. — Как я понял, господин, хоть ты и платишь ему жалованье, но Ви всё ещё твой раб, а не наёмный слуга? — Это так, но что из того? — Насколько мне известно, ты приобрёл его, скажем так, за очень скромные деньги. Но теперь уже видно, что это за раб на самом деле. Прежде он наверняка стоил не меньше пятнадцати тысяч, а то и больше. — Сколько-сколько? — не сдержался Иннидис: неужто сравнение с ценой дома было не таким уж преувеличением? Ортонар по-своему понял его возглас. — Сейчас, конечно, за него такие деньги не дадут, всё-таки он немного… хм… подпорчен. Но половину от этой суммы или хотя бы треть выручить, полагаю, можно. Так что продать его будет ещё выгоднее, чем использовать как домашнего работника и учителя танцев для юной госпожи. Половина… Это семь-восемь тысяч аисов, подумать только! Всего лишь немногим меньше его обычного, без приятных внезапностей, годового дохода. И это ведь даже не полная стоимость таких невольников. Безумие! — Об этом не может быть и речи, Ортонар, — вздохнул Иннидис. — Я не стану продавать Ви, и рабом он тоже не навсегда останется. — Я так и подумал, господин. Но обязан был уточнить. Управитель склонил голову, мягко улыбнулся — улыбка осветила и его глаза, — затем перешёл к другим темам. Иннидис слушал, задавал вопросы и отвечал, одновременно умудряясь размышлять, что же ему всё-таки делать с Ви. Надо было сразу решить с его освобождением. Будучи больным и безобразным рабом с шахты, он не привлекал к себе пристального внимания, но теперь-то всё иначе. Однажды кто-нибудь из лиасской знати заметит его, если уже не заметил, и захочет узнать, откуда у Иннидиса такой дорогой невольник. И что самое обидное, в историю о руднике никто не поверит. Зато если выяснится, что бумаг на Ви у него нет, того заберут и продадут на торгах в пользу городской казны, самому же Иннидису назначат немалый штраф. О, если бы он только мог знать заранее, что спасение никому не нужного доходяги обернётся такими сложностями! «А если бы и знал, то что? — спросил себя Иннидис. — Оставил бы его умирать?» Нет, не оставил бы, конечно. Но хотя бы настойчивее требовал замены всех бумаг, а не отложил бы это на потом, не пустил на самотёк. Он ведь отправил запрос на шахту лишь однажды, а не получив ответа, попросту махнул рукой. Какая беспечность! С одобрения Хатхиши можно было бы выдать Ви за Киуши, но это ненадежно хотя бы потому, что возраст заметно отличается: Киуши сейчас уже исполнилось бы сорок, и это указано в его поступном листе и купчей. По всему получалось, что лучше всё-таки раздобыть на Ви нужные бумаги, если они, конечно, не утрачены безвозвратно и не уничтожены. Что-что, а искать нужные сведения и самих рабов Иннидис умел. Научился ещё в юности, когда, словно одержимый, разыскивал своего Эйнана. Именно из-за такого опыта Хатхиши и обратилась к нему за помощью, чтобы найти сына. Как свободная горожанка выкупить-то его она могла сама, а вот выяснить, где он, у неё не получалось. Сейчас, раз шахта перешла в собственность Роввана Саттериса, можно было надеяться, что отыскать нужные сведения и получить документ окажется немного проще, чем это было бы при прежнем владельце. Тем более что Ровван — один из немногих высокородных, кто с симпатией относился к Иннидису. Вероятно, он пойдёт навстречу и пустит просмотреть книги записей, из которых можно будет узнать номер и вид поступного листа на Ви. А в листе уже будет указано всё остальное: точный или примерный возраст, родился ли он рабом или был захвачен в рабство, кем были предыдущие хозяева, сколько раз, куда и кому его продавали. Если найти этот лист, заполучить его, а затем оформить на его основании купчую — себе же, — то потом можно будет выписать и освобождение. Имя «Ви» наверняка ненастоящее. Скорее всего, это сокращение по первым двум символам: так часто делали в подобных местах. Но пока это неважно, ведь и в учётные книги, надо думать, тоже внесены только прозвище, день поступления и сведения о поступном листе. Вот только проверять всех Ви, побывавших на руднике за последние годы, никакого времени не хватит. Значит, прежде чем лезть в записи, надо, чтобы тот вспомнил, как давно очутился на шахте. — Отправь ко мне Ви сегодня вечером. Пусть придёт сразу, как поужинает, — сказал Иннидис в конце беседы. После управителя приходил счетовод: отчётов накопилось множество, но ничего особенного в них не содержалось. Не считая трат на поездку и обучение, все доходы и расходы не отличались от обычных. Ближе к вечеру Иннидис наведался к градоначальнику, рассказал о своём путешествии и передал заказанные украшения, которые наверняка вскоре обовьют руки и шею Реммиены. Можно было бы отправить к Милладорину браслеты и ожерелья надёжным посыльным, но куда выгоднее было явиться лично: хорошие отношения с градоначальником иногда здорово облегчали жизнь. С теми же соображениями Иннидис посетил и Роввана Саттериса — вручил ему маленький горшочек с чёрным медом, которым так славился Эшмир, и запечатанный кувшин с одним из лучших тамошних вин. Раз уж предстояло просить вельможу о помощи и о том, чтобы закрыл глаза на кое-какие мелкие нарушения, то, опять же, лучше было напомнить о себе лично. У Роввана он пробыл допоздна, у него же и поужинал, рассказывая обо всём, что видел и слышал за морем. Заодно вручил его дочери маленький, с ладонь размером, портрет царя Адданэя: уже давно обещал его сделать и даже сделал, но отдать всё руки не доходили. Вернувшись домой, Иннидис только и мог, что без сил рухнуть на кровать и уснуть. Какая уж там беседа с Ви? Не до него сейчас. И он велел управителю перенести разговор с ним на утро.

***

Иннидис сидел на бархатной подушке в бронзовом кресле, а Ви стоял перед ним посреди покоев, склонив голову и опустив глаза. Ну просто сама скромность! И не скажешь, что ещё позавчера танцевал, бросал на зрителей манящие взгляды и улыбался без всякого стеснения. Сейчас о том танце напоминали только поблёкшие узоры на кистях рук и предплечьях. И ещё волосы: в них, как и тогда, поблескивали цепочки, кольца и золотистые нити, переплетённые с десятком тончайших косичек поверх распущенных волос. Свет падал на него сзади, из окна, заставляя украшения переливаться ещё ярче. Косички были тугие и гладкие, а не растрёпанные, как после сна: значит, заплёл он их этим утром, только что, скорее всего, ещё до завтрака. И не жаль было времени? Остальных украшений на нём, конечно, уже не осталось: раздобытые Аннаисой специально для представления, они вернулись законным владельцам. — Я рад, что ты выздоровел и так сильно преобразился, — начал Иннидис издалека. — В первые минуты я тебя даже не узнал. Взмах ресниц, быстрый взгляд — и снова глаза в пол. — Это стало возможным лишь благодаря твоей доброте, господин, заботе Хатхиши и терпению всех остальных в этом доме. Да вознаградят вас всех боги, господин. А говорит-то как складно! И до чего спокойным, музыкальным голосом... Куда только делась былая прерывистая речь? Иннидис смотрел на этого человека и никак не мог увидеть в нём прежнего Ви. Два образа упорно не желали сложиться в один. Неужели это тот самый доходяга, что лежал на пороге его дома изувеченный, умирающий, смердящий гноем и нечистотами? Который так испугался пса, что чуть не задохнулся и обмочился от ужаса? Тот, кто кричал ночью от страха? В конце концов, неужели это тот самый недотёпа, который сбивчиво, заикаясь, просился где-нибудь искупаться? Которого Аннаиса за глаза называла уродцем? На него намекали только шрамы от собачьих укусов на кистях, видимые вблизи сквозь узоры и совсем незаметные издалека. Но самое странное, что в восприятии Иннидиса тот, прежний, Ви оставался стеснительным, искренним и добрым парнем, достойным сочувствия, а этому, нынешнему, он не доверял и подозревал в двуличии и преступном прошлом. Причём просто так, без причины. Не считать же достойной причиной ничем не подкреплённые измышления! Он и сам осознавал, какая это глупость — разное отношение к вчерашнему и сегодняшнему Ви, ведь человек-то был один и тот же. И либо он бесхитростный и безобидный — и тогда, и сейчас, либо никогда таковым и не был. — Вот что я хочу понять, — перешёл Иннидис к вопросу, ради которого и позвал Ви сюда. — Раньше я полагал, что до рудника ты был обычным домашним рабом. Однако сейчас вижу, что это не так. Ты был рабом для господских утех, верно? Несколько мгновений Ви не отвечал и не шевелился, затем кивнул, и с губ сорвалось тихое: — Да, когда-то я был им, господин. — Тогда чем же ты так провинился, что тебя, дорогостоящего невольника, отправили умирать на шахту? Что такого страшного совершил? Нам здесь следует тебя опасаться? Дрогнули и взметнулись ресницы, распахнулись глаза. Взгляд получился дольше, чем в прошлый раз, а в голосе послышались молящие нотки. — Клянусь, господин, я не сделал ничего настолько дурного, чтобы заслужить мучения и смерть на той шахте! И я точно не опасен ни для кого здесь! И вообще не опасен… — Но за что-то же тебя туда отправили? Я желаю понять за что. — Прости, господин, но мне это неизвестно, — с лёгким вздохом сказал Ви, вновь опуская веки. — Я бы тоже очень хотел это понять, но не понимаю… Я не безвинен, конечно, и совершал разные ошибки, но я не преступник и, клянусь всеми богами, никому не причинил настоящего зла. — Ты не можешь совсем не догадываться, — возразил Иннидис. — У тебя должны быть хоть какие-то соображения. Ви замешкался, заколебался, глянул на него с опаской, но всё же решился: — Они есть, господин… Догадки есть. Я вовсе не уверен, но мне кажется, что меня могли отправить на шахту, потому что я знал лишнее… об одном из вельмож. Очень высокородном. Я думаю, они опасались, что я начну болтать. — Тогда тебя легче было бы убить, — фыркнул Иннидис. — К чему такие сложности? — Я правда не знаю, господин! И тоже не понимаю этого. Но других мыслей у меня попросту нет. Поверь мне, пожалуйста! Иннидис побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. — Ладно, Ви, я постараюсь, — вздохнул он. — Ты помнишь, когда очутился на том руднике? Как давно это было? Какой был год, месяц, может быть, даже день? — Очень хорошо помню, господин. Это была середина осени, но всё ещё было очень жарко. А день… тогда было новолуние, потому что небо было ясное и всё в звёздах, но луна не светила. Кажется, это было семнадцатое число. — А год? Какой был год? — Прошлый. 2465 от основания Иллирина. — Подожди… Середина осени 2465-го? Ты уверен? — Да, господин. — Но ко мне тебя привезли во второй половине весны того же года. Получается, ты пробыл на руднике месяцев шесть? В таких местах, конечно, быстро теряют здоровье и живут недолго, но неужели настолько? Ты выглядел так, будто провёл там самое малое год, а скорее и того дольше. Ну или будто тебя намеренно морили голодом и истязали. Что они там с тобой делали, что за полгода довели до такого состояния? Ви неопределённо повёл плечами и ничего не ответил. Иннидис не мог его за это винить: что бы ни делали, делиться этим, должно быть, приятного мало. — Ладно. Значит, новолуние, семнадцатое число месяца Кууррина, — повторил Иннидис для себя, чтобы лучше запомнить. — Молю простить мою дерзость, господин, но позволь спросить, почему ты заинтересовался моим нахождением на шахте? Извини, если мой вопрос неуместен… Тогда я тотчас же и навсегда о нём забуду. Похоже, вместе со здоровьем и красотой к Ви вернулось и умение изъясняться выверенными фразами, как, в общем-то, и положено рабу из хорошего дома и уж тем более рабу для развлечений. Прежний Ви всё-таки вёл себя куда непосредственнее, но это было объяснимо: даже более или менее оправившись телесно, в первое время он всё ещё оставался немного не в себе. Но сейчас к нему уже полностью вернулся рассудок, а вместе с ним и былые привычки. — Мне передали на тебя не все положенные бумаги, — уклончиво ответил Иннидис. — Теперь я намерен их затребовать. Зная точный день поступления, найти их будет проще. — Бумаги? Это чтобы… — он слегка свёл брови, словно обдумывая что-то, и осторожно спросил: — Господин рассматривает возможность продать меня? Они с Ортонаром сговорились, что ли? Этак эти двое, чего доброго, ещё соблазнят его и правда выставить Ви на продажу, как только появятся бумаги. Да и как знать, не спасает ли он его насильно? Может, вытащил с шахты — и на том спасибо? Может, этот невольник вообще предпочёл бы непонятной и незнакомой свободе привычную жизнь в роскошном особняке у высокородных господ, которые не чета Иннидису? Пожалуй, его вполне могли бы купить подобные люди. Пусть не в самый великолепный дом, но в достаточно богатый, ведь даже с учётом изъянов внешности Ви всё равно очень хорош собой, молод и многому обучен. Вёл бы себе там знакомую, почти праздную жизнь, ел изысканную еду, носил драгоценности и взирал свысока на простых смертных вместо того чтобы трудиться на подворье и мешать для него глину. — А ты бы хотел этого? Чтобы тебя продали в богатый дом? По-настоящему богатый, я хочу сказать. Думаю, кое-кто из высокородных вельмож мог бы взять тебя к себе, даже несмотря на… некоторые телесные повреждения. Тем более что ты, как я вижу, умеешь их прятать. — Иннидис кивнул на его разукрашенные руки, а Ви левой ладонью прижал волосы к шее. — Тогда, вероятно, у тебя получилось бы вести почти такую же жизнь, какую ты вёл до шахты. Лицо Ви стало полностью непроницаемым, а интонация сделалась ещё более почтительной — и ничего не выражающей. — Господин, как бы ты ни посчитал нужным распорядиться мной, я с покорностью приму твою волю. Моя судьба принадлежит тебе, и я не властен решать её сам. — О боги, Ви, — с раздражением отозвался Иннидис, — я и не требовал от тебя что-то решать. Я спросил: хочешь ли ты, чтобы тебя продали в богатый дом. Ты — хочешь? Или нет? Это несложный вопрос, и я рассчитываю услышать ответ. Потому что против твоего желания я ничего делать не стану, пусть тебя это не беспокоит. Ви посмотрел на него исподлобья, а когда ответил, голос его потеплел и стал мягче, а на лицо вернулись эмоции — немного признательности, немного мольбы, немного… обожания? — Если ты только позволишь, господин, и если это тебе не в тягость, то я очень хотел бы остаться здесь, в твоём доме, где все так добры ко мне. И я тоже ко всем привык и привязался. — Но ты ведь осознаёшь, что рабы для развлечений мне здесь не нужны, а значит, тебе и дальше придётся выполнять самую обычную, а иногда и грязную работу? — Да, но это для меня не что-то новое! Я редко когда совсем уж ничего не делал, и я вовсе не лентяй, честное слово. В общем-то, тут сомнений и так не было, он ведь и прежде не отлынивал от работы. — И чем же ты занимался? Раньше, до рудника? И почему Иннидис никогда не спрашивал его об этом? Ведь такое знание могло пригодиться, когда он впервые прикидывал, чем занять своего спасёныша. Ви ответил быстро и с охотой, будто опасался, что иначе его и впрямь сочтут за лентяя. — В детстве я убирал господские комнаты, приводил в порядок одежду хозяев, приносил и уносил еду и напитки, да и просто выполнял мелкие поручения… А потом, когда повзрослел, протирал от пыли мебель и статуи в коридорах, иногда переписывал рукописи… Но ты прав, чаще я играл музыку на праздниках, танцевал, прислуживал на пирах… «…и в господских постелях», — мысленно продолжил Иннидис и мысленно же врезал себе по губам. Не стоит уподобляться сплетнику Мессимоту и смаковать чужие любовные похождения, раз своих нет. И уж тем более не стоит додумывать то, о чём понятия не имеешь. Во-первых, Ви всё-таки ещё довольно молод, он вообще мог не успеть и остаться невинным, а во-вторых, не все вельможи используют своих прекрасных рабов как любовников... Хотя многие всё-таки используют. Увы, слишком поздно Иннидис попытался вернуть себе здравость мышления — воображение оказалось проворнее и уже подсунуло несколько весьма непристойных и пленительных картинок с Ви в главной роли. Теперь от них было так просто не отделаться. — Ты можешь остаться, конечно. Если хочешь. И ты мне вовсе не в тягость, тем более сейчас, когда заменил Гитайю. — На самом деле немного в тягость, но как-то беспричинно, и потому Иннидис не хотел, чтобы это ощущение сказывалось на поведении. — А все бумаги на тебя мне нужны, чтобы выписать вольную. Я ведь уже говорил об этом. Давно, ещё до отъезда, или ты забыл? — Нет, господин, что ты, я не забыл, но… — он виновато улыбнулся и пожал плечами. — Но это было тогда. Я подумал, что сейчас твоё решение могло поменяться. — То есть ты посчитал, — ухмыльнулся Иннидис, — что если сейчас за тебя можно выручить в разы больше денег, чем тогда, то я передумаю? — Да, господин, именно так я и посчитал. Извини меня за это. И спасибо за твою доброту. Я очень рад, что ошибался. — Хорошо, Ви. Ты можешь идти. Ви приложил руку к груди, медленно поклонился и отступил к двери. Иннидис окликнул его уже на выходе: — Хотя подожди! Ви повернул голову — каким-то неуловимо плавным и красивым движением, затем развернулся всем телом. — Да, господин? — Как звучит твоё настоящее имя и кем были твои прежние хозяева? Ви помедлил, тихо произнёс: — Вильдэрин, — и замер, наблюдая за ним, будто ожидая какой-то реакции. — Красивое имя, — пожал плечами Иннидис. — Тебе подходит. Хочешь, мы здесь будем называть тебя так? — Нет-нет, господин, это ни к чему, — быстро откликнулся он. — Пусть лучше остаётся Ви, я уже привык, а остальным проще выговаривать. — Как скажешь. Так а что насчёт хозяев? Иннидису показалось, что Ви молчал слишком долго, словно не зная, как ответить или не желая отвечать. Выражение лица, впрочем, оставалось спокойным. Ну да эти рабы для утех те ещё лицедеи, кто их разберёт, что они на самом деле чувствуют, а что лишь изображают. — Я имею в виду тех, кто владел тобой до шахты, до Линнета Друкконена, — уточнил он вопрос. — Я был рабом рода Аррити, — признался Ви спустя пару мгновений. — Но это очень знаменитый и могущественный род, — удивился Иннидис. — Хотя… раньше таковым был, до всех тех несчастий... А прежде даже династия Уллейта с ним считалась. Может, ты не знаешь, ты тогда, наверное, ещё и не родился, но именно одна из Аррити много лет назад стала женой прежнего царя, а после его смерти и единоличной правительницей. — Мне известно об этом, господин. — Ну да, само собой… Пожалуй, было бы странно, если нет, — пробормотал Иннидис и махнул рукой. — Всё, теперь точно можешь идти. Ви в очередной раз поклонился и скользнул за дверь.