Сердце скульптора

Синева клубилась и наползала, заполняя небо, пожирая воздух, изрыгая тяжёлую духоту. У горизонта рыжие лучи заходящего солнца подсвечивали края туч той грязноватой желтизной, которой обычно окрашивается подживающий синяк. Парило ещё с полудня, тогда же притихли птицы и насекомые. Опасную грозу ждали куда раньше, но разразилась она вечером, когда все уже готовились ко сну. Пришлось о нём забыть. Весенние грозы в этой части Иллирина часто сопровождались ураганами, и нельзя было предугадать, насколько разрушительны они окажутся в очередной раз. В позапрошлом году у некоторых домов снесло крыши, и кто-то даже погиб. Осторожность не казалась излишней, и слуги ещё днём закрыли реечные ставни, на всех этажах. Вот только на окошках полуподвальных помещений их не было, а значит, сегодня вечером прислужники не могли чувствовать себя в полной безопасности. Хотя ураганный ветер внизу, у земли, обычно бывал тише, чем у верхних этажей, но как-то раз всё-таки вышиб слюдяное оконце и разметал мебель, вещи и принесённый снаружи сор по комнате. Безопаснее всего — для всех, не только для слуг, — было в аннаисиной танцевальной зале на первом этаже. Она находилась посередине дома, в ней было всего одно окно, сейчас, к тому же, плотно закрытое ставнями.. Здесь обычно и пережидали грозу. Прислужники натаскали подушек для сидения, зажгли лампы, устроили господ на лучших местах, а сами уселись вдоль стен. Снаружи свистел и стонал ветер, колотил ливень с градом, а гром грохотал так, что дом, казалось, подпрыгивал. Аннаиса всякий раз вздрагивала, но удивительным образом наслаждалась собственным страхом. Иначе зачем бы ей просить Ви, чтобы рассказал жуткую историю? — И чтобы в ней тоже была гроза. Ты ведь знаешь такую? Если нет, сам придумай, — сказала она, кивнув на стойку с лирой. Густые тени скрывали лица сидящих у стен, поэтому Иннидис скорее почувствовал, чем увидел, как Ви перевёл взгляд с Аннаисы на него. — Господин? — Я не возражаю, — откликнулся Иннидис. В конце концов, Ви же был рабом для развлечений? Вот пусть и развлекает, пока они все вынуждены тут сидеть. Ви потянулся к лире, а в памяти Иннидиса вдруг всплыл тот день, когда спасёныш только начал вставать и выходить из комнаты. Тогда он точно так же тянул руку к струнам и перепугался, когда его за этим застали. А Иннидис сыграл ему примитивную мелодию, да и ту не слишком умело. Вспоминать об этом теперь было как-то даже неловко... Ви пробежался по струнам, и зала наполнилось звуком. Неторопливо перебирая плектром, он заговорил, и голос его дивно вплетался в мелодию, следуя за ней и околдовывая своим звучанием. — В злые ночи на дорогах у развилок подстерегает неосторожных путников безликая нечисть; в длинный полдень дети солнца испепеляют зазевавшихся... А во время грозы в наши дома стучится безымянный странник с пустыми глазницами и пытается вернуть свои глаза. Множество жизней назад выклевал их мёртвый кондор, повелевающий миром, что за гранью, оскорблённый тем, что осмелился смертный властитель взглянуть на его божественную дочь. Теперь безглазый странник стучит в двери и забирает глаза у тех, кто ему откроет… Дальше прозвучала история о мальчике Ресе, который не послушал предупреждений и открыл дверь призраку, за что и поплатился. Призрак вырвал его глаза, а ослепший мальчик забрёл в реку и утонул. Теперь живёт в воде у мельниц и, тоскуя в одиночестве, заманивает к себе неосторожных и топит. Как и во многих байках о нечисти, жути в ней было достаточно, тем более в полумраке, под медленный, звенящий перебор струн и звуки грозы, сплетавшиеся с приглушённым, но выразительным голосом Ви. Аннаисе понравилось. — Брр, — повела она плечами, поёжилась, но тут же воскликнула: — А теперь давай чего-нибудь любовное! — Лучше в другой раз, госпожа, — возразил Ви. — Мне кажется, гроза уже стихает, ветра и грома совсем не слышно. И правда: по ставням мерно колотили капли дождя, но опасность уже миновала. Ущерб имуществу, если таковой был, можно будет оценить поутру. Иннидис отправил всех спать, и сам тоже поднялся в покои. Время было уже за полночь, и он напомнил себе завтра проверить мастерскую: лишь бы там ничего не пострадало. Кроме, разумеется, чистоты, которая пострадала безусловно — за месяцы его отсутствия. Пора бы наконец это исправить и впустить туда прислужников для уборки. А то он как вернулся, так ещё ни разу туда не заглядывал. После ночной грозы утренний воздух был упоительно свежим, душистым, но Иннидис с досадой отметил последствия — всюду валялись ветки и веточки, принесённый ветром сор и ошмётки каких-то построек — наверняка бедняцких хижин, не способных противостоять порывам урагана. На заднем дворе повалило деревянные ограды, разметало бочки, но конюшня, сараи и другие хозяйственные постройки уцелели. Слуги уже вовсю прибирались в саду и на дворе. Мори, как самый сильный, подтаскивал к сараю и сваливал там поломанные тяжёлые ветки — если просушить их и пустить на дрова, то зимой пригодятся. Орен поправлял ограждения, а Хиден проверял, в порядке ли кони, собаки, кролики и домашняя птица. Ви таскал большую плетёную корзину с мелким сором, обхватив её руками. Из корзины он сгружал мусор в кучу, чтобы после сжечь, и шёл собирать новый. Он уже дважды проходил со своей ношей мимо Иннидиса, под её тяжестью чуть отклоняясь назад и слегка прогибаясь в пояснице. Обнажённые руки были напряжены, на них явственно проступали мышцы, а под тонкой шерстяной туникой угадывалась гибкая талия. Чёткие линии тела волей-неволей привлекали внимание. Ви шёл, приподняв точёный подбородок, направив взгляд поверх кромки корзины на тропинку перед собой. В какой-то момент с его ноги чуть не слетела сандалия. Он остановился опустил корзину на землю, наклонился поправить ремешок и снова выпрямился. Всё это вместе — весь его облик и то, как он двигался, — чем-то напоминало танец... Иннидис ощутил смутное раздражение: этот парень что, вообще не способен ходить по-человечески? Кажется, Ви уловил его взгляд, замедлился и повернул голову. — Господин? Я делаю что-то не так? — Нет-нет, Ви, всё в порядке, — спешно ответил Иннидис. — Не отвлекайся, ступай себе. Ви кивнул и все той же раздражающе красивой поступью двинулся дальше. Вот только рабов для утех здесь не хватало! Надо бы отправить его прочь из этого дома, и поскорее. Пусть иногда приходит обучать Аннаису, и довольно. Можно помочь ему устроиться в какую-нибудь лавку или ещё куда... Но для начала нужно раздобыть на него все бумаги, а значит, в ближайшие дни следует наведаться к Роввану Саттерису. Напроситься с визитом к знатному и вечно занятому вельможе удалось только спустя неделю, зато Иннидис застал его в добром расположении духа: Ровван улыбался, шутил и вообще выглядел довольным жизнью. Иннидис не стал ходить вокруг да около — сразу же рассказал и о своей просьбе, и о событиях того далёкого дня, когда полумёртвого Ви привезли к порогу его дома. Даже ни в чём не соврал и почти не слукавил. — Так теперь ты хочешь найти записи об этом рабе? — переспросил Ровван. — И нужно тебе это? Вряд ли кому-то действительно придёт в голову отбирать у тебя какого-то доходягу. Слишком много мороки. Если только… — он с подозрением прищурился. — Моя дочь говорила, что у тебя там появился какой-то красавец-музыкант. Это не тот ли? — уточнил вельможа и сам же ответил: — Хотя как бы он оказался на руднике, верно? — Красавец-музыкант? Пожалуй, никак, — согласился Иннидис. — Хотя этот невольник и правда стал выглядеть не так уж плохо. И он немного играет на свирели. Однако ничего особенного. Думаю, твоя дочь его перехвалила либо имела в виду кого-то ещё. А этот парень, Ви, вполне обычный. В конце концов, кто докажет, что для Иннидиса это не так? Иногда представления о чьей-либо красоте могут сильно отличаться. А игру Ви на более сложных инструментах он мог попросту не слышать, ведь вернулся совсем недавно. — Хочешь и его тоже отпустить? — скучающим голосом проронил Ровван и добавил: — Не обижайся, но всё-таки ты ненормальный, честное слово. Иннидис неопределённо качнул головой, а Ровван пожал плечами. — Ладно. Я передам управителю шахты, чтобы пустил тебя глянуть учётные книги. Но сомневаюсь, что ты в них найдёшь что-то вразумительное. Прежние хозяева такую неразбериху там оставили, видят боги! Мне кажется, половину рабов и вовсе не учитывали как надо. Но попробуй. Расскажешь потом. Иннидис добрался до рудника спустя несколько дней и, вопреки опасениям Роввана, быстро нашёл нужную учётную книгу. Она лежала в сундуке в одном из помещений для письмоводства — маленьком и затхлом, с пронзительно скрипящими под ногами половицами. В этой потемневшей помятой книге с поплывшими от влаги строчками он и обнаружил запись о Ви, причём ровно в том месте, где и рассчитывал: на странице за семнадцатое число месяца Кууррина 2465 года. Поступной лист отыскать оказалось сложнее, но нашёлся и он. Только вот сведения в нём оказались до странности неполные, и это бросалось в глаза. Там было указано, что шестнадцатого числа на шахту был продан невольник двадцати лет от роду, именуемый Ви (даже не названо полное имя), по цене в сто семьдесят аисов (почти даром за такого раба), причём поступил он прямиком из дома бывшего владельца рудника — Линнета Друкконена. Получалось, будто владелец продал его сам себе. Очень необычно. И ничего не сказано о том, изначально ли Ви принадлежал господину Друкконену или достался от кого-то. Нет упоминания и о господах из рода Аррити. Вообще ни слова о прежних хозяевах. Никаких больше сведений и о самом невольнике, кроме ещё одного номера и кривой бледной приписки внизу листа, которые на первый взгляд никак не относились к документу. Будто кто-то просто отметил что-то для себя, взяв первый попавшийся под руку листок. Но также эта приписка могла быть и ссылкой на какую-то другую бумагу. Иной человек мог бы не обратить на это внимания, но Иннидис знал, какая путаница иной раз образуется при учёте рабов и что любая мелочь может быть важна. Сейчас, впрочем, для составления купчей и последующего освобождения Ви хватало и тех документов, которые нашлись. Если всё правильно сделать и заручиться согласием Роввана, то вряд ли кто-то станет копаться во всём этом и сомневаться в правомочности сделки. Но всё-таки было интересно, что это за документ такой, на который есть только ссылка, существует ли он и можно ли его каким-то образом найти. Иннидис полагал, что именно в этой, полусокрытой бумаге, и содержатся куда более полные сведения о Ви и его прошлом. И куда более интересные. Но, так или иначе, сперва он должен оформить для себя купчую, а потом уже удовлетворять любопытство. Как Иннидис и предполагал, Ровван Саттерис пошёл навстречу и помог оформить покупку: один немощный раб с рудников для него ничего не стоил, вот он и оказал мелкую услугу знакомому вельможе, к которому и сам неплохо относился и о котором хорошо отзывалась госпожа Реммиена. По крайней мере, именно так истолковал Иннидис слова и согласие Роввана. Купчая была готова уже через день. На её основании Иннидис выписал для Ви освобождение и показал в канцелярии градоначальника, где один из мелких служащих должен будет внести имя бывшего невольника в список свободных. Но только через три дня, а пока писарь просто сделал для себя нужные пометки. Эти три дня отводились на случай, если господин вдруг передумает, ведь после внесения человека в книгу свободных уже ни у кого в Иллирине не будет права снова обратить его в раба. Даже у бывшего хозяина. Даже у правителей страны. Даже если выяснится, что всё было сделано не совсем по закону. В этом случае виновному — бывшему рабу, хозяину, а то и обоим — могут грозить огромные штрафы или заключение, изредка даже казнь, но только не обращение в рабство. Иннидис, конечно, передумывать не собирался, наоборот: чем скорее Ви станет свободным человеком, покинет его дом и заживёт собственной жизнью, тем лучше. Поэтому вручить ему вольную он решил сразу же, не дожидаясь, пока чиновник сделает запись. Главное, потом не забыть проверить, что она точно сделана. Вернувшись из канцелярии далеко за полдень, как раз во время послеобеденного отдыха прислуги, он наткнулся на Мори и Чисиру. Они сидели на мраморной скамье возле одной из статуй в саду, о чем-то мило беседовали, но, увидев его, прервали разговор и поднялись. Мори предупредительно спросил: — Будут ли какие-то распоряжения, господин? — Нет, отдыхайте. — Он повёл рукой, показывая, что они могут сесть обратно. — Я только хотел спросить, где сейчас Ви. — После обеда я видел, как он отправился к себе. — Опять, что ли, эти свои косы плетёт? — Утром Иннидис обратил внимание, что кос не было, и это значило, что к вечеру они точно появятся. — Не знаю, господин, — ответил Мори, глянув на него с заметным недоумением. Иннидис и сам удивился тому пренебрежению и неприязни, которые услышал в собственном голосе. Прежде он за собой такого не подмечал, ну или хотя бы не выказывал дурного отношения при других. — Мне позвать его? — спросил Мори. — Да… То есть нет, не стоит. Я сам. Памятуя, как Ви когда-то стошнило в ответ на новость о плате за труд, Иннидис решил, что об освобождении лучше сообщит ему в его комнатке, а не в своих покоях. Случись что, это избавит Ви от очередной неловкости, а Чисиру — от дополнительной уборки. Дверь в каморку внизу оказалась приоткрыта. Ви сидел на каменном полу, поставив на сундук перед собой крошечное зеркало и прислонив его к стене. Как Иннидис и думал, он аккуратно вплетал в свои распущенные волосы золотистые нити и закреплял их медными зажимами для волос, которые приобрёл наряду с одеждой на скопленные деньги. На эти сбережения можно было бы сшить несколько комплектов из шерсти, а он предпочёл один, из тонкого хлопка, отделанного тесьмой, который носил вечерами и в те дни, когда учил Аннаису танцам. «Да ещё и эти бесполезные шёлковые шнурки», — с привычным уже раздражением подумал Иннидис, пару раз стукнул о дверь и вошёл, мысленно отметив, что вдвоём здесь едва можно развернуться. — Господин? — Ви поднялся, легко поклонился и замер, придерживая пальцами концы шнурка и одну из недоплетённых тонких кос. — Чем я могу услужить? — Тебе не жаль тратить на это столько времени? — вместо ответа поморщился Иннидис, кивнув на его руку, удерживающую волосы. — Зачем тебе каждый день эти сложные причёски? Я понимаю, если б ты собирался куда-нибудь идти или тебе просто было бы нечем заняться... Но ты почти всё время проводишь в доме и работаешь. А здесь нет тех господ, для которых стоило бы постоянно себя украшать. На лице Ви промелькнули растерянность и беспокойство. — Тебя это раздражает? — в замешательстве спросил он. — Господин, если тебя это раздражает, я могу прекратить. — Нет, Ви. Я спросил только потому, что мне сложно это понять, но я вовсе не думал раздражаться или обвинять тебя. «Ещё как думал, Иннидис, не ври хотя бы себе». — Наверное, я просто так привык, — пожал плечами Ви. — Когда-то это было для меня обычным занятием. Рутинным и даже скучным. Я каждый день заплетал и украшал волосы, сам или с помощью прислужника. С помощью прислужника? Он не ослышался? Право, только в Иллирине такое возможно, чтобы рабам прислуживали другие рабы! — Но сейчас это ещё и успокаивает меня почему-то, — продолжил Ви, мягко коснувшись виска пальцами, — словно упорядочивает мысли. Иначе они носятся туда-сюда, как безумные. Он улыбнулся стеснительно и продолжил вплетать шнурок в косичку, уже не перед зеркалом, а стоя и почти не глядя на результат. Иннидис обратил внимание, что с той стороны, где у него шрам и нет половины уха, Ви вплёл эти нити так часто, что они напоминали бахрому и зрительно как будто утяжеляли и без того густые прямые волосы. Будто он хотел сделать своё увечье как можно менее заметным. Скорее всего, по этой же причине он никогда не собирал волосы в более удобные причёски. Встречаются красивые люди, которых мало заботит собственная внешность или они о ней не задумываются, но Ви к таким очевидно не относился. Должно быть, ему нелегко было принять в себе внешние изменения, ведь наверняка он привык выглядеть идеально, как и прочие рабы для господских радостей. Однако держал он себя совсем не так, как те из них, кого Иннидису доводилось видеть в столице. Он вёл себя едва ли не тише Чисиры, безропотно выполнял все его поручения и даже просьбы прислуги, терпеливо относился к капризам Аннаисы... Учитывая его более чем скромное поведение, было совершенно неясно, почему Иннидис, едва успев порадоваться чудесному преображению подопечного, тут же начал испытывать смутное раздражение при взгляде на него. Хотя Ви не сделал ничего плохого и ничем не заслужил его недовольства, ещё и настолько откровенного. Хотя одна догадка насчёт причины всё же крутилась в голове. — Пожалуй, мне стоит кое-что тебе объяснить, — начал Иннидис, проходя вглубь комнаты. — Когда я бывал в Эртине, то встречал в домах высокородных вельмож этих красивых рабов в шелках и драгоценностях. Они вели себя так, будто сами были знатными господами, и смотрели на других с невыразимой спесью. Жалкое зрелище — люди, гордящиеся своими цепями. Признаюсь, когда я понял, что ты был одним из них, то невольно решил, будто и в этом ты на них похож. И начал думать о тебе так же, как о них. Боюсь, это повлияло на моё отношение к тебе, но я был несправедлив. На самом деле я вижу, что ты совсем другой. Ви отвёл взгляд, будто в неуверенности и даже в смятении, но затем вдруг сам посмотрел Иннидису в глаза. — Такой же, — твердо сказал он. — Я такой же. И вёл бы себя точно так же. — Как? — с усмешкой спросил Иннидис. — Кичился чужим богатством и рабским ошейником? — Подчёркивал собою богатство, знатность и великолепие своих хозяев, — ровным голосом ответил Ви. — Такие, как мы, господин… такие, каким был я, рабы в шелках и драгоценностях, лучше всего подсвечиваем родовитость и состоятельность вельможи. Ведь если даже невольники такого господина могут выглядеть и держать себя так... горделиво, то насколько же могущественен и богат он сам! Об этом не принято говорить, но это всегда подразумевается. — И тебе самому не противна была такая жизнь? Иннидис едва успел закончить фразу, как понял: если что и противно, так это сам этот вопрос. Одним своим высказыванием он с ходу осудил всю жизнь Ви, всю целиком, не имея о ней почти никакого представления. Лицо Ви застыло, пальцы замерли, и он опустил руки. Недоплетённая косичка начала расползаться, и у Иннидиса возникло навязчивое желание либо распустить её полностью, либо, наоборот, ухватить и закрепить нитью. — Нет, господин, не была противна. Ведь ничего другого я не знал, — в голосе не слышалось никаких эмоций. — Я изначально предназначался для этой роли. Для того чтобы радовать взоры и ум своих хозяев, украшать собою их дом и подчёркивать их богатство. Меня готовили к этому с рождения. Если это вызывает у тебя презрение, то мне жаль. Меньше всего я хотел бы, чтобы ты меня презирал, но я такой, какой есть, и не могу изменить прошлое. — Я вовсе не презираю тебя, Ви, — как можно мягче сказал Иннидис. — Но мне кажется ужасно несправедливым, что все твои лучшие черты были направлены только на удовлетворение чужих желаний и гордыни. Твой разум, твой нрав и твоя внешность, все твои умения и даже это врождённое изящество… — Не врождённое, — возразил он, глядя уже не на Иннидиса, а куда-то вбок. — Этому меня научили так же, как и всему остальному. Я раньше не задумывался, но потом оказался здесь… Когда моё тело ещё было бессильным, но разум уже проснулся, у меня появилось много времени для мыслей. Я много думал и вспоминал... И лучше бы я этого не делал, господин, потому что теперь не знаю, есть ли во мне хоть что-то моё. — Он запнулся и вскинул испуганный взгляд. — Извини, господин, сам не знаю, зачем говорю тебе всё это… Просто иногда мне начинает казаться, что я… что меня… — он снова запнулся, и следующие слова явно дались ему с трудом: — Вот как дрессируют породистых псов и лошадей, так и меня… дрессировали. И может быть, я весь ненастоящий. И когда я думаю об этом, мне делается страшно. Много ли нужно смелости, чтобы доверить чужому человеку — господину, от которого зависишь, — свои сомнения и страхи? Иннидис не отважился бы… Хотя Ви признавался в своих страхах и раньше — хотя бы тогда, с овчаркой и цепью. ...Неужели надзиратели и правда держали его на цепи? За что? Зачем? У Иннидиса никогда бы рука не поднялась. — Говорить с такой откровенностью о своих чувствах тебя тоже научили? — спросил он. Ви в недоумении покачал головой. — Нет, конечно. За это мне обычно доставалось. Я и сейчас не должен был… — Он робко улыбнулся и произнёс, явно кого-то цитируя: — Господа не желают знать о твоих мелких переживаниях, им интереснее говорить о себе, а не выслушивать твою ерунду. — Что ж, — развёл руками Иннидис, — если тебя наказывали за это, а ты так и не прекратил, значит, хотя бы эта замечательная черта — твоя собственная. Ви помедлил, словно обдумывая услышанное. — Пожалуй, — наконец произнёс он. — Спасибо тебе, господин, что сказал это. — Вообще-то, если уж по-честному, то и мне тоже не всегда удаётся отличить, что во мне воспитали, а что было свойственно от рождения, — признался Иннидис, опускаясь на стоящий возле узкой кровати табурет. — Я даже не знаю, стал бы я художником, если б меня в своё время не отправили учиться к Амелоту. Ведь всех нас с детства чему-то да учили. — Но не так, — покачал головой Ви. — Свободных людей и обычных невольников обучают каким-то наукам, ремеслу, работе и основным правилам поведения. Но не так, чтобы каждое движение, каждый жест, поворот головы, а иногда и взгляд стали бы настолько… выверенными. И в то же время настолько привычными! Настолько бы въелись в самое нутро, что начали бы выглядеть естественно. Наше обучение этому, как мне сейчас кажется, и правда больше напоминало дрессировку. Но… я опять это делаю, да? — усмехнулся он. — Зачем-то рассказываю о совершенно посторонних и не нужных тебе вещах. — Да, но мне интересно, так что продолжай, — вполне искренне произнёс Иннидис и даже указал рукой на сундук, предлагая сесть. — Как пожелаешь, господин, — склонил голову Ви и, отодвинув маленькое зеркало, опустился на сундук. — Но прерви меня, если наскучит. Я давно не говорил о прошлом и могу увлечься. Ви и впрямь до сих пор избегал лишних упоминаний о своей прежней жизни. Да и вообще без необходимости не вступал в длинные разговоры — по крайней мере, с ним. Поэтому и сегодня, придя сюда и задав первый из своих дурацких вопросов, Иннидис подспудно ожидал, что и в этот раз Ви ответит коротко и попросту прекратит своё занятие, убрав шёлковые нити и медные зажимы подальше. Иннидис же отдаст ему вольную и уйдёт. Но вместо этого сидит здесь, ждёт его рассказа и вовсе не спешит вернуться к своим делам. — Не думаю, что мне захочется тебя прерывать. Но если вдруг, то я скажу. Ви немного помолчал, глядя в пол и будто собираясь с мыслями, затем заговорил: — Это так странно… рассказывать сейчас об этом, вспоминать. Но я помню, что мне никогда нельзя было ходить, сидеть или лежать так, как я хочу. Даже во сне… Если я спал в неприглядной позе, то меня будили и заставляли принимать другое положение. Иногда несколько раз за ночь. До тех пор, пока я не привык. А днём, если видели, что я слишком размахиваю руками, или кусаю губы — была у меня такая привычка в детстве, — или разваливаюсь на скамье, то пресекали это. И так во всем. Некрасивые движения учили заменять другими. Например, если от волнения так и хочется что-то сделать, то можно или провернуть браслет, — он приложил пальцы к запястью и показал как, хотя сейчас браслетов на нём не было, — или потеребить серьгу в ухе, или поиграть прядью волос. — Эти слова он также сопроводил действиями, которые и правда выглядели привлекательно. — Но ни в коем случае было нельзя кусать губы и тем более пальцы, постукивать или трясти ногой, чесаться или покашливать. Если с первого раза не доходило, то наказывали: заставляли стоять всю ночь в какой-нибудь позе, лишали еды или били тростью по ладоням — в зависимости от тяжести проступка. Естественно, я всегда должен был изысканно причёсываться и одеваться. И вообще быть красивым. Это важнее всего. Я помню ещё с детства, как некоторых моих знакомых увозили в другие, не очень хорошие места, если они необратимо повреждали кожу, или при падении у них ломался передний зуб, или случалось что-то ещё. — Он прервался, бросил на Иннидиса мимолётный взгляд, будто ждал, что в образовавшейся паузе господин велит ему прекратить. Но Иннидис молчал, и Ви продолжил: — Нас всех наказывали даже за лёгкую небрежность в одежде, а уж испорченная внешность могла стоить вообще всего. Поэтому мне до сих пор, даже после рудника, мучительно ощущать себя грязным, недостаточно красивым или не так одетым. — Судя по обмолвкам управителя, купальни он и впрямь посещал едва ли не чаще Иннидиса, не жалея на это денег. История с косами и хлопковой одеждой теперь тоже становилась понятнее. — Я знаю, как глупо и странно это, должно быть, выглядит со стороны. Не думай, что я не знаю, господин, — заверил он с беззащитной и оттого обезоруживающей улыбкой. — Но ничего не могу с собой поделать. Наверное, это со мной навсегда. Это как умываться, или принимать пищу, или двигаться… Это что-то, что кажется необходимым и естественным. Как и те движения, которым нас учили с детства и наказывали, если делать их неправильно. Правда! — воскликнул он, вскидывая брови. — Мне даже повернуть голову вот так, — он опустил подбородок к груди и отвёл в сторону, — было нельзя. И так тоже нельзя, — он запрокинул голову чуть вверх и отклонил в другую сторону. — Только так. Теперь он обратил голову ровно вбок, и Иннидис понял. Тонкий профиль очертился так явственно, словно на чеканной монете, и ему захотелось немедленно протянуть руку и провести по нему пальцем, обрисовать эту и без того отчётливую линию: от пробора волос ко лбу, от лба к переносице, к кончику прямого носа и дальше — по губам, подбородку и шее… И ещё кое-что понял Иннидис, отчего тут же проникся к себе едва ли не отвращением. До него наконец дошло, почему похорошевший Ви вызывал у него неясное раздражение, и что причина была вовсе не в Ви, а в нём самом. И даже не одна, а несколько причин. Во-первых, Ви был когда-то Вильдэрином, одним из рабов для развлечений, поведение и надменные взгляды которых в своё время так возмутили Иннидиса. Но почему возмутили? Ведь он спокойно принимал такое же отношение от более знатных вельмож, — пожимал плечами и жил дальше. Но заносчивость рабов изрядно злила. Потому что… Что? Он считал их настолько хуже себя, что они попросту были не вправе, недостойны так на него смотреть? Потому что были ниже его по статусу, происхождению? Вот что на самом деле вызывало неприязнь. Но не проявлял ли он в таком случае сам того высокомерия, которое так презирал? Эту мысль сложно было осознать до конца, она рушила многие его представления о себе, но теперь, когда зародилась в голове, от неё было уже не так просто избавиться. Но и этим всё не ограничивалось. Вторая причина собственного раздражения оказалась ещё более постыдной. Она открылась в то мгновение, когда он поймал себя на том, что хочет прикоснуться к Ви, очертить пальцами лицо. И в этом, в общем-то, не было ничего удивительного. Как и многих иллиринцев, Иннидиса завораживала красота; к тому же он был скульптором и воспринимал её особенно остро. На тех рабов он тоже смотрел с восхищением и, пожалуй, даже с желанием. И злило его не столько их поведение, сколько понимание, что никогда, никогда, никогда ни один из этих невольников не будет принадлежать ему. Не только оттого, что они стоят безумных денег, — хотя и не без этого — но и потому, что покупка раба для собственного удовольствия противоречила бы всем принципам, которые Иннидис сам для себя установил. И, наконец, третья причина всё-таки заключалась в самом Ви, хотя его сложно было за это винить. Мало того, что спасённый невольник оказался настолько прекрасен, что даже увечье и шрамы на теле не смогли испортить его красоту, так он к тому же был славным и милым человеком. И сейчас этот человек живым соблазном находился здесь, в его доме и под его властью. Ведь стоит только Иннидису захотеть, и Ви, один из тех прекрасных недоступных рабов, будет всецело принадлежать ему. Надо всего лишь порвать на клочки вольную и, пока не поздно, отменить запись о ней в канцелярии градоначальника Конечно, поступить так значило бы предать то, во что он уверовал ещё в юности и в чём был убеждён до сих пор: ни один человек не должен быть собственностью другого. Но разве кто может запретить воображению рисовать самые безумные и соблазнительные картинки? Выходит, всё это время он жаждал обладать Ви, но не мог и не хотел себе этого позволить. Тот был одновременно так близок — и так недосягаем. Именно эта невозможность и порождала раздражение. «Да ты просто паршивый лицемер», — обругал себя Иннидис. Вслух же сказал: — Я буду напоминать себе о твоём рассказе, когда мне в следующий раз захочется осудить тех рабов. Я рад, что ты им поделился. В конце концов, легко сочувствовать тем, кто выглядит измученным и несчастным. Куда сложнее понять, что в сострадании могут нуждаться и те, кто внешне кажется довольным жизнью. Ви помотал головой и слегка нахмурился. — Но своим рассказом я вовсе не пытался вызвать жалость к себе, господин. Мне просто очень захотелось объяснить, откуда во мне взялось всё то, что вызывает у тебя... неудовольствие, и почему мне сложно что-то с этим сделать. Но я всё равно постараюсь, если ты этого желаешь, — с убеждённостью произнёс он. — И да… пусть то натаскивание в детстве мне совсем не нравилось... Зато нравилось многое другое! Когда нас учили танцам и музыке, изящной словесности и истории, каллиграфии и другим искусствам. И в основном моя жизнь была мне по душе. Конечно, я не думал тогда, что однажды окажусь на шахте и что там ждёт такой кошмар! Мне жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя, господин, за то, что ты спас меня оттуда! Но раньше, до шахты, большую часть времени я чувствовал себя счастливым и редко сталкивался с дурным отношением. — И тем не менее твой господин отправил тебя на рудник… Лицо Ви затуманила печаль, и он тихо покачал головой. — Не господин. Госпожа. И она никогда бы так со мной не поступила. Нет, это сделали другие люди, но я уже говорил, что не знаю почему. Но я точно ничем этого не заслужил. Никто такого не заслуживает. — Той твоей госпоже известно, что с тобой случилось? Ви опустил голову так низко, что лицо скрылось за волосами. — Нет, — глухо ответил он. — Она умерла ещё до этого. — Мне жаль. Если она была добра к тебе, то... Ви не дослушал — или вовсе не слышал. Он вдруг резко вскинул голову и выпалил: — Я так любил её! Его взгляд полыхнул, но тут же погас, и Ви снова спрятал лицо за волосами, словно испугавшись или устыдившись своего порыва. Иннидис притворился, что не придал этому значения, чтобы не усугублять чувство неловкости. Вместо этого сказал: — Ви, тебе не нужно менять поведение только для того, чтобы угодить мне. Тем более что твои… привычки не вызывают у меня неудовольствия. Теперь уже нет. И ты можешь не беспокоиться, что кто-то ещё куда-то тебя продаст. Больше никто не сможет этого сделать, даже я. Потому что… вот, — он протянул ему свёрнутый в трубочку пергамент, — это твоё освобождение. Я пришёл, чтобы просто отдать его тебе, и не думал, что беседа затянется. — Иннидис усмехнулся. — Возьми его. И там внутри ещё поступной лист, который… Ви не дал ему договорить. Он распахнул свои огромные чёрные глаза ещё шире и в приступе ликующей благодарности, совсем как в прошлый раз, пал к его ногам и прильнул губами к руке. Только теперь это ощущалось совсем иначе. Мягкие прохладные волосы скользнули по пальцам, приятно щекоча, а прикосновение тёплых влажных губ отозвалось во всем теле. Он хотел бы, чтобы губы Ви переместились с кисти на запястье, а потом выше, но усилием воли Иннидис высвободил руку и даже отстранился. — Прекрати, Ви, — немного ворчливо сказал он, хоть это оказалось и непросто. — Я ведь уже говорил, что благодарность можно выражать как-то иначе. Ви поднялся с колен и улыбнулся, как показалось Иннидису, немного дразнящей улыбкой. — Если изволишь, господин, я могу снова побыть твоим натурщиком. И в этот раз обещаю вымыть ноги заранее. — О боги, Ви, — буркнул Иннидис, разворачиваясь к двери и сам не понимая, что имел в виду этой фразой. На самом деле ему просто хотелось как можно скорее покинуть эту комнату и не искушать себя и судьбу.