Сердце скульптора

Чисира и Каита очистили мастерскую от пыли и паутины, скопившихся за многие месяцы, а Иннидис, отдохнув после долгой дороги и придя в себя от новых впечатлений, наконец вернулся к работе. Вроде бы вернулся. Только вроде. Прошло уже несколько недель, но море новых планов не помогало, а до странного мешало ему. Идеи и желания спорили между собой, и Иннидис то хватался за наброски для будущих рисунков или статуй, то принимался расписывать рельефную вазу из светлой глины, которую сам же и изготовил, то начинал и не заканчивал высекать маленькие фигурки из опала и хризолита. Они так и стояли, незавершённые, на одной из полок, ожидая своего часа. Вот и сейчас он отложил начатый набросок, для которого просил позировать девочку десяти лет из семьи кожевенников, встреченную им на днях в Мастеровом переулке. Она привлекла внимание огромными ярко-синими глазами на бронзово-смуглом лице, обрамленном чёрными кудряшками. Необычное сочетание, а он как раз хотел потренироваться писать портреты в цвете, как Ки-Аяса. И тут глаза эти, словно на заказ! Однако продвигался набросок с трудом, и неясно было, в чём же дело. Вроде бы присутствовало всё что надо: и вдохновение, и понимание, что делать и как, и умение, и терпеливая натурщица, — но работа не шла. Такое, впрочем, случалось с Иннидисом и прежде: когда мыслей о будущих творениях становилось слишком много и представлялись они слишком ярко, то все силы словно бы уходили в воображение, и для созидания их уже не оставалось. Этот период надо было просто переждать: рано или поздно мысли всегда успокаивались и начинали приносить плоды. Иннидис заплатил девочке два аиса и отпустил восвояси, попросив прийти снова через день. Может быть, тогда всё получится, да поможет ему Лаатулла. Убрав незаконченный набросок в плоский металлический сундук, Иннидис вернулся к подставке. Думая о чем-то неважном — если бы попытался отследить свои мысли, то вряд ли вспомнил, что крутилось в голове минуту назад, — он почти неосознанно водрузил на подставку потемневший от времени, но чистый лист, и столь же безотчётно принялся водить по нему углём. На бумаге вырисовался юноша, подозрительно напоминающий Ви. Иннидис быстрыми густыми штрихами перечеркнул рисунок и, вздохнув, откинулся на спинку бронзового стула. Вот ведь, ещё этой головной боли ему не хватало! С тех пор как он понял причину своей мнимой неприязни к Ви, всё стало только хуже. Потому что теперь вместо раздражения Иннидисом владело болезненное наваждение, порой доходящее до абсурда. Пару дней назад, например, он зашёл вечером в мастерскую забрать забытый поясной нож, и ему вдруг на удивление ясно представилось, как через стену, из гостевой комнаты, доносятся крики Ви, которому приснился кошмар. Как тогда. И неважно, что Ви давно уже жил внизу, а гостевая комната пустовала. Разве воображению когда-нибудь мешала действительность? И вот уже Иннидис со всей отчётливостью рисовал в голове чувственную сцену: он врывался в гостевую комнату, как тогда, успокаивал Ви, а потом ласкал его тело, снимал с него одежду, целовал губы и спускался ниже. А Ви смотрел на него своими бесстыдными и прекрасными глазами — как сейчас, не как тогда, — запрокидывал голову, выгибал спину и тянулся навстречу... Тьфу, бездна! И что он вообще так на нём помешался? Подумаешь, красивенький. Разве мало смазливых юнцов на свете? Иннидис просто давно ни с кем не был, вот и поддался сладострастным мечтаниям. Нужно всего-то съездить на пару дней в крупный, не чета Лиасу, Тиртис, посетить там театральное представление, прогуляться по Лунной площади, познакомиться с кем-нибудь и провести вместе время. Это избавит от назойливых фантазий о собственном прислужнике. Вот если бы Ви не был вчерашним невольником и сегодняшним слугой, тогда ещё можно было бы сознаться в своём влечении. И то, памятуя его слова о госпоже — женщине, которую тот любил, — стоило бы десять раз подумать, прежде чем делать это. Но Ви всё-таки был недавним рабом, причём рабом с рождения, и, несомненно, до сих пор ощущал себя таковым, невзирая на вольную. К сожалению, осознание и принятие свободы приходит к таким людям далеко не сразу, и им ещё долго кажется, будто господин владеет ими всецело и может распоряжаться каким угодно образом. И если Иннидис скажет о своих чувственных желаниях или хотя бы намекнёт, Ви, скорее всего, не откажет. Взращённый в представлении, что его основная задача — так или иначе ублажать господ, он просто не посмеет отказать. Значит, нужно вести себя крайне осторожно и ничем не выдать, что хочет от прислужника чего-то ещё, помимо обычной работы. Иначе, если тот заметит интерес и, чтобы угодить, сам предложит себя, будет очень сложно не поддаться соблазну. И пусть Иннидис всё равно удержится, не позволит себе быть с человеком без его на то искреннего, а не вынужденного согласия, но зачем же подвергать себя лишним испытаниям? По этой же причине он и в публичные дома не ходил, не будучи уверен, что тамошние прелестники находятся в них по собственной охоте. В таких его суждениях, конечно, тоже был «виноват» Эйнан. Иногда Иннидису казалось, что погибший возлюбленный повлиял на него куда сильнее родителей и всех наставников вместе взятых. И скорее всего, так оно и было. Иннидис хорошо помнил тот день, когда они сидели на перекинутом через шумную речушку бревне. Эйнан как-то очень по-детски раскачивал стройными загорелыми ногами и говорил, что в стране, откуда он родом, рабства не существует. И не просто не существует — оно там вне закона. И потому никто не может заставить другого человека делать что-то без его на то воли. Иннидису подобный мир казался настолько немыслимым, что он даже решил, будто друг привирает. Ведь как при таком порядке вещей жить знатным господам, кто будет заботиться об их домах и детях, одежде и лошадях, еде и разных незаметных на первый взгляд мелочах? Кто будет трудиться на полях и в рудниках? Наёмные слуги? Так им же надо постоянно платить, никаких денег не хватит, а раба купил один раз — и он твой. Эйнан, который хорошо складывал и вычитал цифры и вообще был умным — умнее Иннидиса, — тогда ему едва ли не на пальцах объяснил, что рабы зачастую обходятся ничуть не дешевле слуг. Чтобы труд раба окупил его стоимость и содержание, иногда требуется до нескольких лет, и это при том, что невольник может умереть, потерять здоровье или сбежать, и тогда он вовсе не окупится. А дорогие рабы, вроде рабов для развлечений, служат скорее предметом роскоши и не окупаются вообще никогда, а с годами их стоимость только падает. Слуге же платят только за уже выполненную работу и отработанное время. А ещё, утверждал он, раб может оказаться недостаточно усерден, но его за это можно только наказать, а наказание, скорее всего, скажется на здоровье. Ну или продать, но наверняка дешевле. Зато ленивого слугу можно просто выгнать и нанять другого. Не говоря уже о том, что с рабом никогда нельзя быть уверенным, что он не возненавидит тебя настолько, что попытается убить. Для слуги же такой риск редко оправдан, ведь от ненавистного хозяина можно уйти, пусть это и не всегда просто сделать. А если забыть о выгоде, говорил Эйнан, то разве это правильно и справедливо, когда одни люди владеют другими такими же людьми, как домашней скотиной? Эти речи для Иннидиса звучали крайне странно, и другу не раз приходилось их повторять, развивать, пояснять. Но всё равно не доходило в полной мере, ведь прежде Иннидис ни о чём подобном не размышлял. Да что там не размышлял — даже мимолётом не задумывался. Он не думал о рабстве вообще ничего — ни хорошего, ни плохого. Этого просто-напросто не существовало в его голове, потому что было частью естественного порядка вещей. А о естественном не думают, в нём не сомневаются и его не оправдывают — его принимают как есть. Небо голубое, трава зелёная, солнце светит, одни люди принадлежат другим. Поэтому, несмотря на все старания Эйнана, Иннидис тогда так и не проникся его рассуждениями до конца: доводы не казались достаточно убедительными, хотя своих, доказывающих обратное, тоже не было. Всё изменилось, когда Эйнана забрали и продали на виноградники. Увы, о том, что именно на виноградники, Иннидис узнал куда позже, а в то время просто с ног сбился, разыскивая его, родители же ещё и мешали поискам. Тогда-то он впервые и прочувствовал несправедливость рабства, ведь эта несправедливость теперь затронула и его. Всегда подразумевалось, что рабы хуже своих господ, однако Эйнан был умнее, красивее, сильнее Иннидиса, а воля его была куда тверже. Она вообще была почти несгибаемой, и оттого с ним зачастую приходилось непросто. Но, несмотря на все свои достоинства, именно Эйнан оказался невольником семьи Киннеи, и именно его продали непонятно куда и непонятно кому, тогда как Иннидис продолжал жить своей господской жизнью. Это воспринималось как что-то ужасно неправильное, и он подумал, что если бы мир был устроен как надо, то сам Иннидис оказался бы рабом Эйнана, а не наоборот. Но только успел так подумать — и тут же вознегодовал: нет, если бы он стал собственностью кого-то лишь потому, что в чём-то не так хорош, это было бы столь же неправильно и несправедливо. От этого негодования оставалось уже не так далеко до мысли, что вообще-то ни один человек, даже самый глупый и никчёмный, не должен принадлежать другому всецело. Это именно то, что так долго пытался внушить ему Эйнан, но что стало понятным, только когда он Эйнана лишился. За дорогими, но горькими воспоминаниями Иннидис не сразу осознал, что уже довольно долго сидит и смотрит в одну точку. Перед ним на подставке по-прежнему лежал лист с густо перечёркнутым изображением юноши, похожего на Ви. Иннидис убрал его подальше и подошёл к огромным окнам. Через открытые ставни лился сумеречный свет, затапливая мастерскую, и доносились вечерние звуки и запахи. Снаружи колыхались верхушки деревьев, возле виноградных кустов возился Мори, а Ви протирал садовые скульптуры, прогонял птиц и, где надо, счищал птичий помёт. Он делал это почти каждый день, и Иннидис заметил, хотя уже не знал с прежней точностью, чем именно занимаются слуги на протяжении дня: главное, что получал результат. Во многом так вышло благодаря управителю, ведь теперь все поручения передавались через него. Особенно поручения для Ви, к которому Иннидис избегал обращаться напрямую. Ортонар вообще избавил его от многих забот, и было поразительно, как удавалось обходился без управителя прежде. Ладно ещё, пока Иннидис жил в пригороде столицы в маленьком доме и держал только двух слуг и кухарку. Но с тех пор как переехал в Лиас, а тем более когда появилась Аннаиса с её учителями и рабыней, у него уходило немало времени просто на то, чтобы организовать быт, раздать поручения, убедиться, что всё выполнено, подсчитать и выплатить жалованье… Сейчас всем этим занимался Ортонар. И хотя изначально Иннидис нанимал его только на время своего отсутствия, сейчас предложил остаться на больший срок. Благо тот согласился. Несмотря на то, что теперь Иннидис почти не разговаривал с Ви, о распорядке его дня он знал до безобразия много и не раз ловил себя на том, как провожает прислужника взглядом или просто наблюдает за ним. Не то чтобы он делал это намеренно — просто так получалось. Ви частенько попадался на глаза, когда Иннидис смотрел из окон мастерской, выходящих в сад, или из окон своих покоев, глядящих на задний двор. А когда был снаружи, то до него иногда долетали обрывки разговоров Ви и других слуг. Со всеми, даже с Аннаисой и управителем, тот общался довольно непринуждённо. Но не с Иннидисом. Когда им всё-таки доводилось обменяться скудными фразами, Ви как будто робел. После того разговора в каморке он явно чувствовал неловкость и держался до крайности почтительно. С одной стороны, это удручало Иннидиса, а с другой, он и сам вёл себя как можно более отчужденно, делал всё, чтобы так и продолжалось... но при этом невольно следил за ним. Сразу после завтрака Ви готовил для себя и Ортонара кофе — неприятный горький напиток, появившийся в стране несколько лет назад и отчего-то полюбившийся многим иллиринцам. Иннидис не понимал, как его вообще можно пить, но этим двоим, похоже, нравилось. С утра Ви обычно помогал на конюшне, и когда после такой работы в его тщательно расчёсанных волосах и аккуратных косичках застревало совершенно неизысканное сено, это выглядело забавно, нелепо — и по-своему мило. Днём он или подготавливал глину на заднем дворе, или возился с кроликами и домашней птицей, а вечером вместе с Мори поливал деревья в саду, чистил дорожки, статуи и скамейки. Если же Иннидис работал там с мрамором, Ви крутился неподалёку и посматривал с любопытством. Но теперь, в отличие от прежних дней, Иннидис не звал его подойти, а приблизиться самовольно тот не решался. Когда Ви учил Аннаису танцевать — три-четыре вечера в неделю, — то после полудня уже не прикасался к тяжёлой работе: всё-таки обучение требовало, чтобы он не был слишком уставшим. На беду Иннидиса, в такие дни он выглядел особенно привлекательно в этой своей тонкой хлопковой тунике и медных браслетах. Хотя он и в серой шерстяной одежде был хорош… Вот как сейчас, когда встал на цыпочки и коснулся отогнутой ветки молодого персикового дерева под окнами мастерской. Не очень высокий — намного ниже Мори, — он весь вытянулся, чтобы достать до деревянной распорки и поправить её. Подвёрнутые до колен штанины оставляли открытыми стройные икры и щиколотки, перехваченные тонкими ремешками сандалий, а мышцы на обнажённых руках обозначились отчётливее. Невозможно было не залюбоваться. Но тут Ви замер, словно закаменел, потом опустился обратно на пятки и сполз по стволу дерева. Зажмурившись, обхватил себя руками, уронил голову на колени и сидел так, покачиваясь на корточках и тяжело дыша. Наверное, страдал от боли в животе; Хатхиши ведь предупреждала, что иногда так будет. Иннидис уже хотел крикнуть из окна, чтобы он бросал работу и шёл отдыхать, тем более что день уже и так подходил к концу, но тут приступ миновал, и Ви встал и снова как ни в чем не бывало потянулся к распорке. Вообще-то Иннидис уже не впервые замечал за собой, что желает как-то облегчить его труд и позаботиться, чтобы Ви чаще и дольше отдыхал. Будто без того мало для него сделал. Он сознавал, чем на самом деле вызваны эти его порывы заботы, а потому не собирался потакать им. Тем более что это было бы чудовищной несправедливостью по отношению к другим слугам. Хотя порой сложно было удержаться, особенно когда Ви был один и думал, что его никто не видит. Обычно милый и улыбчивый, в такие минуты он смотрел в никуда отсутствующим взглядом и иной раз выглядел несчастно и как-то обречённо. Может быть, снова прокручивал в голове всё, что творилось с ним на шахте. А может, грустил о своём прошлом, вспоминая то утраченное, что было дорого и чего не вернуть. И, право, в чём в чём, а в этом Иннидис его понимал. Себя и своё отношение к нему он, в общем-то, понимал тоже. Хоть поначалу и пытался убедить себя в обратном, но причиной томления стало далеко не только то, что Ви «красивенький». Да, это восхищало Иннидиса как скульптора и привлекало как мужчину, но одного этого было бы мало, чтобы вот так сходить с ума. Вероятнее, тут одно наслаивалось на другое. Сначала, пока Ви был так уязвим и беспомощен, то вызывал острое сочувствие и желание помочь; потом, когда немного пришёл в себя и начала проявляться его личность, Иннидис проникся к нему симпатией. Сложно было не оценить чуткость и понимание, с которыми спасёныш отнёсся к Аннаисе, невзирая на её грубость, и невозможно не восхититься той волей, с которой он преодолел свой ужас перед собаками. Теперь же, когда вдруг выяснилось, что этот замечательный человек к тому же привлекателен, искусен, образован и мил в общении, Иннидис умудрился в него влюбиться. Это чувство усугублялось и тем, что он ощущал сопричастность к тому, что Ви из запуганного и истерзанного доходяги снова стал великолепным красавцем, каким, по всей видимости, и был до рудника. Что делать с этой своей влюблённостью, Иннидис понятия не имел. Но чтобы сделать хоть что-то, и правда думал доехать до Тиртиса и прогуляться по Лунной площади. Там день и ночь не смолкали голоса и музыка, встречались знать и купцы, музыканты и актёры, да и просто весёлые прожигатели жизни. Там люди легко знакомились друг с другом. Иннидис засобирался в Тиртис через несколько дней. Надел шёлковые одежды и золотые украшения, уже спустился в гостиную и собирался двинуться из дома к конюшне. Не дошёл. Точнее, даже не вышел из дома. Вместо этого ноги привели в танцевальную комнату Аннаисы, где сейчас как раз проходило занятие. «Нужно хотя бы мельком заглянуть, проверить, как там у неё идёт, убедиться, что всё в порядке», — подумал Иннидис той поверхностной частью своего разума, которая вечно пыталась спрятать истинные мотивы и желания от него же самого. А сейчас этим желанием, конечно, было стремление посмотреть на Ви, а вовсе не на Аннаису. Обычно эти двое занимались до темноты, а сумерки уже близились, так что скоро занятие должно было закончиться. Иннидис как раз успеет поглазеть чуть-чуть и уехать. Аннаиса с собранными в тугой пучок волосами и в светлом тренировочном платье выглядела уставшей и, кажется, была рада отвлечься на внезапно вошедшего дядю. Ви поклонился, Аннаиса же, оглядев Иннидиса с ног до головы, воскликнула: — О, ты куда-то собрался?! — В Тиртис. — Так поздно? — Задержусь там на пару дней. Зашёл предупредить и заодно немного посмотреть, как ты танцуешь. Сяду возле стены, — он кивнул на скамью и груду подушек подле неё, — не обращайте на меня внимания. — Как скажешь, дядя, — весело откликнулась Аннаиса: она любила, когда он проявлял интерес к её занятиям, жаль только, что делал он это нечасто. С запозданием Иннидис подумал, что Аннаисе-то и впрямь легко не обращать на него внимания, а вот Ви может почувствовать себя неуютно. Вдруг это скажется на его поведении? Не помешал ли в таком случае Иннидис занятию? Как выяснилось, нет. Дождавшись, пока Иннидис усядется на скамью, Ви повернулся к Аннаисе и как будто перестал его замечать. — Давай ещё раз, госпожа, — сказал он и принялся постукивать ладонью и пальцами по небольшому бубну. Аннаиса скрестила над собой запястья, выбила ногами интересный ритм, провернулась три раза и застыла в мудрёной и неустойчивой на первый взгляд позе, подняв и согнув одну ногу в колене, вытянув руки в диагональ и изогнувшись в талии. Ви подошёл к ней сзади и слегка поправил руки. — Вот так. Угол больше. Аннаиса покачнулась, не удержала равновесия и поставила ногу на пол. — Ещё раз, — сказал Ви. — Да хватит уже! — возмутилась она. — Можно ведь что-нибудь другое! Что-то, что у меня лучше получается. — Ты знаешь, что нельзя, — сухо возразил Ви, глянув на неё искоса из-под полуопущенных век. — Осталось ещё пять раз, так что давай. Иннидис его не узнавал. Он выглядел и вёл себя непривычно и как-то… властно? Сейчас, глядя на Ви, можно было с лёгкостью представить его в образе надменного раба для утех и убедиться в справедливости его слов «я такой же». И пусть на Аннаису он смотрел не свысока, но взыскательно и с холодом во взгляде. Иногда с ней и нельзя было иначе, но Иннидису никогда так не удавалось. Зато её наставница Ветта могла. И Ви, как оказалось, тоже. Наверняка во время первых занятий Аннаиса пыталась руководить собственным учителем и, зная её, вряд ли вела себя при этом сдержанно и не грубила. Однако из этого столкновения воль Ви явно вышел победителем. Жаль, Иннидис не видел, как это происходило. Было бы любопытно. Ему вдруг пришло в голову, что сейчас Ви совсем перестало подходить его короткое нелепое имя, которое и раньше-то не звучало. Вильдэрин. Конечно же, он Вильдэрин, а вовсе никакой не Ви. — Ну же, — повторил тот. Аннаиса поморщилась, но выполнила упражнение снова. А потом и следующие несколько раз. Пусть неидеально, и Ви каждый раз немного её поправлял, но уже вполне уверенно. — О-ох, я никогда не сделаю этого правильно! — чуть запыхавшись, простонала она и ворчливо добавила: — У тебя, видимо, какой-то дар, раз ты это можешь! — Если только считать даром, что меня начали учить танцевать чуть ли не раньше, чем ходить, — добродушно усмехнулся Ви, враз напомнив привычного себя. — Но, госпожа, у тебя уже сейчас замечательно получается, а в следующий раз выйдет совсем без изъяна, вот увидишь. Аннаиса закатила глаза. — Я в себе не так уверена, но спасибо. — Тут она вспомнила об Иннидисе: — Дядя, тебе понравилось? — Безусловно, — с улыбкой откликнулся он, поднимаясь с места. — Теперь поеду в Тиртис довольный, что моя племянница — отличная танцовщица. Только вот ни в какой Тиртис он в итоге так и не поехал. Ему вдруг стало лень тащиться по сумеркам и темноте, а добравшись, жить на постоялом дворе и питаться в тавернах. Так что он сел на Жемчужинку, но вместо того чтобы вывести на дорогу до города, пустил её по шелковичной аллее вдоль русла Тиусы. После зимних дождей река разлилась, а летний зной, способный её иссушить, ещё не пришёл. Она поднялась по каменистому берегу, подступая почти к самой дороге, плескаясь и шурша галькой. Гаснущее закатное зарево мозаичными бликами играло на водной поверхности. Воздух был свеж и ароматен, но недолго ему оставаться таковым — скоро придут жаркие дни и душные ночи, и Тиуса превратится в грязный ручей. Пока этого не случилось, надо наслаждаться, гуляя по её побережью, а Тиртис подождёт. За это решение Иннидис неожиданно оказался вознаграждён, причём дважды. Первая награда настигла его сразу: навстречу попались градоначальник Милладорин Вирраи и его жена Реммиена. Этим вечером они тоже прохаживались вдоль реки, но в сопровождении нескольких слуг — повозка, скорее всего, ждала их дальше. Сегодня здесь вообще было людно — не только он спешил воспользоваться последними неделями перед подступающей липкой жарой. Поравнявшись с Милладорином и его женой, Иннидис учтиво их поприветствовал и думал проехать дальше, но тут его окликнула Реммиена, как всегда грациозная и неотразимая: — Иннидис Киннеи! Хорошо, что мы тебя встретили! Мы с Милладорином как раз недавно о тебе вспоминали. — Всегда рад услужить досточтимому Милладорину и великолепной Реммиене, — выдал удивленный Иннидис вежливую и ничего не значащую фразу и спешился. — Вспоминали, надеюсь, добрым словом? — Прекрасная Реммиена пожелала, чтобы ты изготовил её бюст, — ответил вместо жены градоначальник. — Она посетит тебя, скажем… недели через две. Тогда же договоритесь и об оплате. Если, конечно, ты не возражаешь, — присовокупил он, благодаря чему сказанное всё-таки отдалённо напомнило просьбу, а не приказ. Впрочем, Иннидис в любом случае не отказался бы ни от такой просьбы, ни от такого приказа. Прежде он мог только мечтать, что однажды ему выпадет удача ваять эту юную красавицу или хотя бы делать с неё наброски. А тут ему ещё и заплатят за то, за что он и сам мог бы приплатить! Набравшись смелости и веря в своё везение, Иннидис сказал: — Это большая честь и радость для меня, и я с огромным удовольствием приму этот заказ. Но я думаю, что красота Реммиены настолько восхитительна, — он сделал лёгкий полупоклон в её сторону, — что заслуживает быть запечатлённой... во весь рост. Я мог бы сделать и это, если госпожа изволит пожелать. Реммиена тонко улыбнулась и, поиграв аквамариновой серёжкой в ухе, ответила: — Что ж, возможно... Я подумаю над этим и дам ответ сразу же, как посещу тебя. И я хочу скорее получить своё изваяние, так что не стану ждать две недели, приеду уже на следующей. — Буду только рад быстрее приступить к работе. Вежливо распрощавшись, они двинулись каждый в свою сторону. Заехав ещё и на городскую площадь, Иннидис вернулся домой ближе к полуночи, когда все уже спали. Он не стал никого будить и, полностью довольный, отправился к себе. С утра Аннаиса удивилась, застав дядю дома, и тут же осудила за то, что он опять предпочёл свои скучные занятия светским развлечениям в крупном городе. Может, она была права, но тогда вчерашним вечером он не встретил бы Реммиену, а сегодняшним — не пообщался бы с Хатхиши, которая наконец пришла его проведать. С тех пор как среди подопечных подруги оказался сначала один, а затем и второй вельможа, у неё стало больше денег, но куда меньше свободного времени. У первого знатного господина сын страдал от какого-то кожного зуда, отчего всё лицо и руки у него шли красными пятнами и шелушились. Помимо того, что это здорово осложняло ему повседневную жизнь, так ещё и безобразило внешне, что в такой стране, как Иллирин, могло в дальнейшем плохо сказаться на карьере. И пусть снадобья и мази Хатхиши не могли исцелить юношу полностью, но отлично снимали зуд и шелушение, отчего мальчишка был просто счастлив, а его отец с матерью смиренно терпели не самую учтивую врачевательницу и готовы были хорошо ей платить. Вторая, уже в возрасте, госпожа пользовалась её помощью, чтобы справляться с болями в спине и пояснице. Хатхиши тратила много времени, перемещаясь между этими вельможами, но продолжала заботиться и о своих подопечных попроще. Конечно, ей стало совсем не до праздных бесед в саду Иннидиса, хотя раньше они любили сидеть там на закате и говорить обо всём. Хатхиши, единственная из освобождённых им людей, знала историю Эйнана и понимала, почему теперь Иннидис делает то, что делает. А он знал, как она оказалась в рабстве, и что это было её собственное решение, принятое, чтобы спасти себя и сына от смерти. В молодости Хатхиши была любовницей богатого сайхратского вельможи, а Киуши был его бастардом, которого тот признал и даже завещал немалую часть владений. Однако других сыновей, от законного брака, это не устроило. После смерти отца они заперли Хатхиши и Киуши в доме и окружили воинами, собираясь поджечь, только бы не делиться наследством. Хатхиши еле уговорила их сохранить им жизни. В обмен на это, будучи иноземкой, предложила выдать её за рабыню, подделав соответствующие записи. В Стране песков — так переводилось на иллиринский название «Сайхратха», — дети, рождённые от невольников любого пола, не могли рассчитывать на значимое наследство, в отличие от детей свободной простолюдинки. Она взяла с сыновей почившего любовника клятву о пощаде, если она ввергнет себя в неволю, и обещание, оставить Киуши свободным и позволить ей быть подле него. Такую клятву ей дали и наполовину даже исполнили: их не убили. Однако обманули в другом: Киуши тоже обратили в рабство как сына невольницы. И провернули это так быстро, что ни он, ни Хатхиши ничего не успели понять и сделать. Их вывезли ночью, внезапно и в полной тайне. Сразу же продали на юг Иллирина, подальше от границы между двумя странами, чтобы даже в случае побега они не смогли вернуться и найти помощь среди своих влиятельных знакомых. Уже в Иллирине один из очередных перекупщиков разлучил Хатхиши с сыном, продав их в разные места. И вот, Киуши, которого она надеялась спасти, погиб рабом в шахте под Лиасом, так далеко от родины. Иннидис знал, что Хатхиши не могла себе этого простить. Так же, как и он не мог простить себе гибель Эйнана. Возможно, именно эта боль и роднила их. Хотя в беседах они уже почти не затрагивали прошлое, но обоих терзало чувство вины, а его всё-таки легче нести, когда рядом есть тот, кто может понять это и разделить. Иннидис успел соскучиться по беседам с подругой за время, проведённое в Эшмире. Она ведь и на тот праздник, устроенный Аннаисой, выбралась с трудом, и после этого он видел её лишь единожды. К тому же она переехала в маленький дом на окраине города, свой собственный, тогда как до этого снимала верхний этаж в одном из доходных владений ближе к центру, а значит, и к особняку Иннидиса. — Вот, смотри, что я для тебя раздобыла! — возгласила Хатхиши едва войдя в дверь в воротах, и протянула что-то увесистое, завёрнутое в тряпицу. — Ласслин вручил. — Так звали вельможу, у которого болел сын. — Точнее, я выпросила. Знала, что тебе пригодится. На, держи. Он взял. Развернул. То был огромный необработанный агат. Насколько Иннидис помнил, Ласслин и правда владел одним из агатовых месторождений. — Я подумала, что его одного тебе хватит на десяток этих твоих фигурок, которые ты хотел делать. — Хотел, но не делаю, — усмехнулся Иннидис. — Спасибо, Хатхиши. Теперь у меня будет меньше поводов для самооправданий, и я смогу завершить хотя бы одну из них. — А в чем же сложность? Ты, помнится, ими прямо-таки грезил. Они двинулись к беседке и, пока ждали Чисиру с вином и свежей запечённой рыбой, которую кухарка Сетия раздобыла у рыбаков, Иннидис рассказал о своих затруднениях. О том, что ему сложно сосредоточиться на какой-то одной задумке, и о надежде, что скоро станет легче, ведь вот-вот поступит заказ от самого градоначальника, и тогда, хочешь не хочешь, придётся выполнять именно его. — А я ведь не просто хочу, — пояснил он, — я уж больше года чуть ли не мечтаю её изваять! Реммиену! Правда, теперь вот опасаюсь, как бы она не передумала... — О, ну так если передумает, у меня есть для тебя ещё мысль! — воскликнула Хатхиши, отламывая кусок рыбины на большом медном блюде. — Так с мыслями у меня и у самого всё в порядке, я же говорил. Дело совсем не в этом. — Да поняла я, — отмахнулась Хатхиши. — Но я-то тебе хотела рассказать не просто о какой-то идее, которую можно воплотить, а можно и забросить. Нет, в этой есть вызов. Иннидис отхлебнул вино и заинтересованно приподнял брови, но она отвлеклась и повернулась к дому, прислушиваясь и присматриваясь. На скамье неподалёку от крыльца устроились Чисира и закончивший работу Мори, на земле подле них сидел Ви, негромко наигрывая на свирели, а рядом, опираясь рукой о спинку, стоял Орен и выразительно вёл тягучую печальную песню. У грубоватого на вид работника с заскорузлыми руками и вечно обветренным лицом вообще был очень красивый глубокий голос. Орен часто что-то напевал даже во время работы, а сейчас делал это ещё полнозвучно, с усердием. Немудрено было заслушаться, хоть сопровождаемая свирелью песня до беседки долетала слабо. Но Хатхиши всегда нравились его песни, а слуги после работы частенько пели что-то или болтали, или слушали истории Ви. Иннидис никогда не препятствовал этому и легко позволял прислужникам проводить свободное время в господском саду. Да, в приличных домах место им было бы только на заднем дворе и в подсобных помещениях, но Иннидис же вечно нарушал светские правила. Некоторых из своих людей он воспринимал чуть ли не как часть семьи, и на заднем дворе они оставались только по собственному желанию, либо в те редкие дни, когда в гости приходил кто-то знатный. Хатхиши, сама бывшая рабыня, знатной не была, так что сейчас никому не пришлось скрываться в задней части хозяйских владений. — Век бы его слушала! — с придыханием сказала она, приложив руки к груди. — Ну какой голос, а?! Ему бы в храмах петь, а не у тебя на дворе возиться. Но рожей не вышел. Жаль. А этот, глянь, — переключилась она на Ви, — пальцы по свирели так и бегают. Скотина неблагодарная. — За что это ты его так? — со смешком спросил Иннидис, ничуть не сомневаясь, что ничего серьёзного Ви не натворил. — Так вот за то самое. За то, что скотина неблагодарная он и есть. Пальцы видишь? Видишь. А раньше помнишь, как было? — Она согнула указательный и средний пальцы на правой руке, но не до конца. — Так вот, знаешь, с чем он ко мне пожаловал, стоило тебе уехать? Вопрос был риторический, но Иннидис всё равно отрицательно мотнул головой. — Только ты за порог — а он ко мне. Посоветуй, говорит, костоправа, чтобы с пальцами что-то сделал. Этот дурень где-то услышал и вбил в свою в пустую голову, что, мол, если кости не так срослись, то их запросто можно сломать и срастить заново, по-правильному чтобы. Я ему говорю: ты, бестолочь, с чего решил, что у тебя там вообще был перелом? А если снова поломать, станет только хуже. Так хоть двигаются, а можно ведь и вовсе без пальцев остаться. А он всё равно за своё: если, мол, есть хотя бы крошечный шанс, то попробую. Так и сказал. Глину, говорит, мне сейчас готовить всё равно не надо, а с другой работой я даже с двумя неподвижными пальцами справлюсь. Зато если получится, мол, то смогу делать намного больше, а иначе зачем мне эти два пальца? Я ему подзатыльник-то отвесила, конечно: затем, говорю, чтоб хоть ложку держать. А он мне: «Ложку я, случись что, в другой руке держать приучусь». И упёрся ведь, как баран, и ни в какую. Говорит: «Если не подскажешь, сам найду». Решил дурень, что музыку играть сможет, если получится. Ну и для танцев этих своих… — Она несколько раз провернула запястье и повертела пальцами в воздухе. — Хотя танцует мелкий засранец и в самом деле хорошо... Но это ж не оправдание! Зачем, говорит, ему пальцы эти, а?! И это после того, как я их, погрызенные, так долго залечивала?! И они, кстати, и так постепенно становились всё лучше и лучше, да только этот пустоголовый не замечал, всё хотел поскорее, побыстрее. — Наверное, это для него было очень важно — играть музыку, как раньше… — протянул Иннидис, прикидывая, что сам бы чувствовал, если б лишился возможности рисовать, лепить из глины или высекать из камня. — Да я разве спорю? Важно так важно. Но это ж нужно быть совершеннейшим недоумком, чтобы впрямь добиваться этого таким способом, которым можно только сильнее покалечиться! Я вот как считаю: разбираешься ты в дудочках и плясках — ну и разбирайся себе, а во врачевание не лезь, раз ума в дурной башке не хватает! — Но ведь ему, выходит, как-то удалось? — Пф-ф! Нет, конечно. Никак бы там не удалось, уж я-то знаю, о чём говорю. Но я и правда сводила его к своему знакомому костоправу, которому доверяю. Что-то там он недоумку сказал, мазь выдал, повязку наложил. Но никакие кости не ломал, разумеется. Да там и с самого начала никакого перелома не было, хотя повреждение сложное, это да. Но гляди-ка, — она махнула рукой на Ви, — хорошо как зажило. Как ловко теперь мой мальчик пальцами перебирает! Иннидис не удержался от смеха. — Ты бы определилась, кто он: сволочь неблагодарная или твой мальчик. — Ха! Можно подумать, одно как-то противоречит другому, — хмыкнула Хатхиши и наконец отвернулась от певца, музыканта и слушателей. — Но ты мне не ответил: как тебе та мысль? — Так ты её вообще-то не озвучила, — пожал плечами Иннидис. — Правда? Ах да, точно! — Она хлопнула себя по лбу. — Я как раз собиралась, но отвлеклась на великолепного певца и неблагодарную скотину. Так вот, та госпожа, Соггаста, которую я врачую, любит со мной поболтать. Недавно я похвалила её сад... а он просто огромный, чего в нём только нет! Даже пруд есть. И виноградник такой, что хоть вино делай. И деревья с цветами, каких я никогда раньше не видела, и… — Да, прошлым летом мне доводилось бывать в её саду. Он и правда восхищает. Но ты, кажется, опять отвлеклась. — Да-да, так вот, я похвалила её сад, а она ответила, что в нём, пожалуй, не хватает статуй, но только ей не нужны «истуканы, которые будут просто торчать посреди кустов». Она хочет статую, которая будет «словно произрастать из земли, как дерево или цветок, будто её не скульптор изваял, а создала сама природа». Так она выразилась, эта странная женщина. И все бы ничего, если бы она хотела изваяние дерева или, не знаю, какого-нибудь животного. Но нет. Она хочет скульптуру этого весеннего полубога, покровителя садов и рощ… как уж его… который умер и возродился. — Лииррун. — Да, его. И чтобы ему там можно было делать подношения. Но чтобы, напоминаю, при этом статуя выглядела частью самого сада. И Соггаста готова заплатить большие деньги, чуть ли не семь тысяч, если кто-нибудь ей такую статую сотворит. Но сама заказать её она не может, потому что не может толком объяснить, что именно хочет видеть. Говорю же: странная женщина. Но ты ведь по местным меркам тоже… странный. Вот я и подумала: вдруг да угадаешь, чего ей нужно. И может, тебя это заинтересует. — Семь тысяч аисов? Безусловно, они меня интересуют, — ухмыльнулся Иннидис. — Стоит того, чтобы хотя бы попробовать. А уж если ей не подойдёт… Что ж, тогда можно будет оставить скульптуру себе или продать кому-то другому. Спасибо, Хатхиши, — уже серьёзно сказал он и замолчал, задумавшись, как такое изваяние могло бы выглядеть. Хатхиши не отвлекала его от мыслей, молча пила вино и смотрела вдаль. Последние закатные огоньки высветили стволы деревьев и статуи со скамейками, затем побледнели и угасли, и сад посерел, у земли собрались густо-синие тени. Мори и Ви подошли и разожгли огонь в воткнутых по периметру беседки кованых светильниках, внутри развесили на крюках масляные лампы и воскурили благовония на домашнем алтаре, после чего тихо вернулись к скамейке у дома. Песня Орена уже смолкла, и теперь слуги негромко о чем-то переговаривались. Слова сюда не долетали, но можно было уловить звуки голосов. — Надо будет поискать подходящего натурщика… — пробормотал Иннидис. — Молоденького красавца? — уточнила Хатхиши. — Так возьми эту сволочь, чем он тебе не подходит? «Эта сволочь» не подходила тем, что Иннидису не хотелось лишний раз бороться с искушением при встречах, да ещё столь длительных, ведь как натурщик Ви должен будет позировать много дней и не по одному часу. И к тому же почти обнажённым... А вот это уже причина для отказа, которую можно озвучить Хатхиши. — У Ви множество шрамов на теле… А мне нужно обнажённое или полуобнажённое тело. Не могу же я изобразить прекрасного Лиирруна полностью одетым. Иначе это будет уже не Лииррун. Он же везде показывается обнажённым хотя бы по пояс, увитым тонкими веточками или молодыми виноградными побегами… На последней фразе Иннидис умолк и очень живо представил, что эти шрамы при работе над скульптурой вообще-то вполне могли бы сойти за те самые веточки, и даже не пришлось бы ничего выдумывать. Понять бы ещё, точно ли это хорошая мысль, или таким образом часть его сознания потакает неуправляемому желанию поглазеть на полуобнажённого Ви. А то, может, и не только поглазеть. — Ага! — воскликнула Хатхиши. — Вижу по твоему лицу, что ты до чего-то додумался. Так давай позовём сюда Ви, и ты скажешь, что он будет тебе позировать. — Хатхиши, не… — «надо» хотел сказать он и не успел. Она уже вовсю махала рукой и голосила: — Ви, мальчик мой, иди-ка сюда! Тот поднялся с земли и приблизился, замер в ожидании, чуть склонив голову и осторожно поглядывая то на Иннидиса, то на Хатхиши. Пока Иннидис раздумывал, какими словами предложить ему позировать и стоит ли вообще это делать, Хатхиши уже всё сказала за него: — Твой господин задумал одну статую и хочет, чтоб ты побыл для неё натурщиком. У него в мастерской, знаешь… Ви молча выслушал врачевательницу и перевёл взгляд на Иннидиса. — Если это правда, господин, то я с радостью. Ты только скажи, когда и что от меня требуется, — проговорил он этим своим приятным голосом, ещё и улыбнулся, зараза. — Завтра… — сдался Иннидис. — Завтра за час до полудня приходи в мастерскую, и всё решим. А он сам до этого времени попытается понять, как сам видит эту статую. Нужно будет чётче вспомнить сад Соггасты и представить, как могло бы выглядеть изваяние, ставшее его частью. Похоже, ночь предстоит почти бессонная. Но ради брезжущей возможности заполучить семь тысяч аисов можно немного и пострадать. — Конечно, господин. Я приду, — ответил Ви и, поклонившись, ушёл. Иннидис с упрёком уставился на Хатхиши. — Послушай, в дальнейшем я предпочёл бы решать такие вопросы сам, без чьего-либо вмешательства. Даже без твоего. — Ну извини, не злись, — развела она руками. — Постараюсь так больше не делать, хотя с тобой это бывает сложно. — Это ещё почему? Она усмехнулась. — Ну так если бы не я, ты бы ещё месяц раздумывал, предлагать это Ви или нет. А так вопрос уже решённый. Как раз успеешь сделать хотя бы пару набросков в ожидании этой своей Реммиены. А там уж либо разочаруешься — либо нет. Тогда и решишь, стоит ли работать с ним дальше. Иннидис не стал уточнять, в чём именно, по её мнению, он может разочароваться — в самой идее изваяния или же в своём негаданном натурщике.

***

Ви пришёл без привычных украшений в волосах, будто понимал, что при работе над скульптурой они могут быть лишними. А может, действительно понимал. Вполне возможно, что ему уже случалось позировать. Раздевался он совершенно не смущаясь, без той суетливости и зажатости, которая свойственна людям стыдливым, когда они вынуждены обнажаться в присутствии других. Ви снимал одежду непринуждённо, а затем аккуратно складывал её на клинию у стены. Выданную ему набедренную повязку из оливкового шёлка неспешно обернул вокруг бёдер — она должна будет ниспадать красивыми волнами, когда он сядет. В отличие от невозмутимого натурщика, Иннидису приходилось прилагать немалые усилия, чтобы не пялиться на красивое тело слишком откровенно и раньше времени. Потом, когда Иннидис приступит к работе, Ви превратится для него из человека в предмет, и вот тогда можно будет смотреть на него, не опасаясь собственных желаний: их не останется вплоть до ближайшего перерыва в работе. Сейчас же, чтобы как-то избавиться от неловкости, он попытался завести беседу: — Тебе когда-нибудь прежде доводилось позировать, Ви? Помимо того раза, когда я делал наброски с твоих ног? — Да, господин, пару раз. Правда, не для скульптуры, а для картин. — И что это были за картины? — Вторая — просто мой портрет. А для первой я позировал с моим другом, с Иниасом, нам тогда было лет по пятнадцать, кажется… Мы с ним были очень похожи внешне, вот нас и выбрали изображать божественных близнецов Таарре и Наамме. — Интересно было бы посмотреть на эту картину. — Мне тоже, господин, — улыбнулся Ви. — К сожалению, я так и не смог увидеть её окончательный вариант, даже не знаю, куда её отправили. — Жаль, правда? — спросил Иннидис и, когда Ви кивнул, задал уже следующий, более насущный вопрос: — Ты помнишь, как тебе нужно сесть? — Да, господин, конечно. Ви опустился на приготовленное место — очень низкую, короткую, но широкую скамью, призванную изображать выступающий из земли корень дерева. Потом её заменит большая изогнутая коряга, похожая на корень, которую Мори должен будет отыскать и привезти сюда. Иннидис подумал, что полубог, сидящий на выступающем из земли корне, должен гармонично смотреться возле древнего платана и виноградных лоз в саду Соггасты. Пока же Ви сидел вполоборота на скамье и сразу же верно принял позу, описанную Иннидисом. Одна нога согнута в колене и чуть заведена назад, другая, наоборот, вытянута, правая рука покоится на колене открытой ладонью вверх, подбородок смотрит прямо, но взгляд опущен и направлен на ладонь так, чтобы казалось, будто он в ней что-то держит и разглядывает. Левая рука, полусогнутая в локте, отведена в сторону и расслабленно лежит на сиденье — потом будет лежать на ответвлении корня-коряги. С бёдер лёгкими складками струится шелковая набедренная повязка — на готовой статуе она внизу будет плавно соединяться с травой, как бы переплавляясь в неё. Спину, плечи и частично грудь Ви иссекали шрамы, которые у статуи примут вид проступающих из тела ветвей и побегов. Почему-то эти следы не заботили Ви так сильно, как рубец на шее, который сейчас тоже придётся открыть. — Мне нужно, чтобы ты собрал волосы наверх, — сказал Иннидис. Ви бросил на него обеспокоенный взгляд, неуверенно приподнял чёрные пряди, но тут же опустил. На смену беспокойству в его глазах пришёл испуг. — Давай я помогу, — произнёс Иннидис, приближаясь. Он провёл руками от его лба к затылку, собирая волосы, но Ви не дал закончить движение: его пальцы легли на запястье Иннидиса, удерживая. — Ви, пожалуйста. Мне нужна линия шеи. Вот эта, — мягко, но настойчиво продолжил Иннидис, проводя пальцами другой руки по изгибу шеи сзади. Ви вздрогнул. — Доверься мне, ладно? Ви тяжело вздохнул и медленно опустил руку. Иннидис же завершил начатое — поднял и собрал чёрные пряди на затылке. Вспомнив, что шпильки сюда не принёс, достал их из собственной причёски и закрепил в волосах Ви. Отодвинувшись же, увидел, как неловко тот приподнимает левое плечо и склоняет к нему голову, словно пытается таким образом скрыть увечье. Парадоксально, что своей наготы Ви словно не замечал, но когда потребовалось оголить шрам на шее, повёл себя со стыдливостью человека, с которого внезапно и прилюдно сорвали одежду. И вряд ли всё это было осознано им самим. Иннидис слегка надавил ладонью на плечо Ви, заставляя опустить обратно, а голову поправил, взяв пальцами за подбородок. Затем достал один из заранее приготовленных виноградных побегов. Вообще-то они предназначались, чтобы обвить ноги Ви — на статуе это должно будет выглядеть так, будто лоза является продолжением стоп, или стопы продолжением лозы, — но одним можно и пожертвовать, лишь бы натурщик почувствовал себя спокойнее. Иннидис укрепил молоденький побег в его волосах таким образом, чтобы тот свисал вдоль шеи, прикрывая уродливый рубец. — Спасибо, господин, — прошептал Ви. Он снова направил взгляд вниз, на свою ладонь, и сверху Иннидис видел, как подрагивают длинные чёрные ресницы, и ему очень хотелось провести по ним пальцем и ощутить, как они щекочут кожу. А ещё хотелось поцеловать этот безобразный шрам и то место, где прежде было ухо, и сказать Ви, что он прекрасен весь, любой, хоть со шрамами, хоть без, потому что прекрасен не только внешне, и какое всё-таки счастье, что он выжил и выздоровел… Последняя мысль окатила Иннидиса ледяным ужасом, потому что одновременно с этим он вспомнил, как изувеченный и истощённый Ви лежал на пороге его дома. И собственные слова: «Увозите!» И если бы Иннидис не передумал в последний момент, Ви тогда и правда увезли бы, и он погиб бы в дороге, или его убили бы надзиратели, или он умер бы чуть позже от голода, побоев и болезни. Иннидис вдруг настолько явственно представил это, что ему стало по-настоящему страшно. Ведь случись так, и он никогда бы даже не узнал, что в мире существует такое чудо, как Вильдэрин, и не узнал бы… «Угомонись, придурок! — осадил он себя. — Ты уже столько слюней напускал на этого мальчишку, что того гляди сам в них утонешь!» Иннидис встал за подставкой для бумаги и, постаравшись прогнать лишние мысли, хотел приступить к наброску углём, начав с одного ракурса. Правый профиль Ви сейчас как раз хорошо освещался из окна, а мягкие прозрачные тени удачно ложились на его тело, подчёркивая линии рук, крепкие подтянутые икры и упругий чуть впалый живот, изгиб шеи и небольшое высоко посаженное ухо. Другое, левое, наверняка было столь же красиво, пока от него не остался жалкий обрубок. Хотя, если не считать увечий, нанесённых людьми, что вообще в Ви было некрасиво? Ну разве что небольшое родимое пятно прямо под маленьким коричневатым соском выглядело не слишком привлекательно — и только. Иннидис коснулся углём бумаги, но Ви вдруг прервал его. — Господин, а как мне смотреть? — не поворачиваясь и не меняя позы, спросил он. — Каким взглядом? — Смотри сверху вниз, на ладонь, как я и говорил. — Да, но как? — переспросил Ви, подчеркнув интонацией слово «как». — Что должен выражать мой взгляд? Об этом Иннидис не думал, считая, что выражение лицу и взгляду придаст сам и уже потом, на следующих этапах работы. Но если Ви способен сразу же изобразить что нужно, то это, пожалуй, упростит задачу. — А ты что же, сможешь вот так, с ходу и без тренировки придать лицу нужное выражение и удерживать достаточно долго? — Да, господин, смогу. Только скажи, что именно ты хочешь видеть. Он хотел видеть на лице Лиирруна благожелательное спокойствие, но сейчас подумал, что возможны и другие варианты, которые прежде не приходили в голову. — А что ты можешь предложить? — Господин, так я же не знаю, что требуется… — растерялся Ви. — Я могу смотреть так. — Выражение его лица стало холодно-надменным, как… ну да, как у раба для развлечений при взгляде на постороннего. — Или могу так. — Доля минуты, и высокомерие исчезло, сменившись печалью. — Или вот. — Теперь он смотрел на свою ладонь, на то, что якобы в ней держал, с теплотой и лёгкой, едва уловимой улыбкой. То что надо! Учитывая, что по задумке на эту ладонь и будут возносить дары — обычно виноград, цветы или семена, — то светлая полуулыбка на губах полубога отлично подходит. — Да, вот так замечательно, так и смотри, — сказал Иннидис, но, не сдержавшись, покачал головой и издал смешок. — Но, Ви, у тебя это выходит так естественно, что я даже и не знаю, как в обычной жизни теперь отличать, что ты испытываешь на самом деле, а что только изображаешь. — Но это не так уж сложно, господин! — воскликнул Ви, сбросив, как маску, прежнее выражение и посмотрев на Иннидиса открытым взглядом. — Чтобы показать какую-то эмоцию, мне нужно время, чтобы настроиться. Немного, всего пара мгновений, но если знать, то это всегда можно заметить. Обычно я перед этим закрываю глаза, чтобы представить нужное чувство, немного его… ощутить, что ли? Если же я испытываю что-то на самом деле и не пытаюсь этого скрыть, то всё отражается на моем лице сразу же. — Этому тебя тоже учили, да? Показывать нужные эмоции? — Конечно, господин. Ведь большинству вельмож не захочется видеть на лице своего дорогостоящего раба для радости недовольство, раздражение или уныние, поэтому… — он пожал плечами, — вот так. Хотя на самом деле это не всегда и не со всеми получается... Да и некоторые господа всё-таки предпочитают искренность. — Что же ты, вот так запросто взял и выболтал свой секрет, — рассмеялся Иннидис. — Теперь не сможешь меня одурачить, если понадобится. — Господин, но я и не думал этого делать! — изумился и, кажется, даже возмутился Ви. — Я никогда не собирался тебя обманывать. — Ладно, я не всерьёз, — все ещё посмеиваясь, успокоил его Иннидис. — Просто дразню. А теперь замри, пожалуйста, в прежней позе, и сделай то выражение лица, которое показал мне в последний раз. Иначе мы с тобой отсюда до ночи не выйдем. — Конечно, господин, — сказал Ви и, вернув голову в прежнее положение, прикрыл глаза, а когда открыл, то его взгляд, обращённый на ладонь, сиял теплотой и нежностью. Иннидису хотелось, чтобы Ви посмотрел так и на него, но стоило вернуться к наброску, и все желания, не связанные с работой, исчезли, а Ви превратился в обычного натурщика.