Сердце скульптора

Реммиена появилась через два дня, прислав вперёд себя посыльного, чтобы предупредить о визите. Наброски с Ви пришлось отложить, но разочарован Иннидис не был. К работе над статуей Лиирруна можно будет вернуться когда угодно, а сейчас предстояла не менее интересная работа — с юной женщиной, прекрасной, как богиня. Забавно получалось: совсем недавно он хватался за множество идей и ничего не мог выбрать, а теперь, благодаря другим людям, у него появилось два чётких замысла, которые принесут ему не только удовольствие, но и доход.. Реммиена вошла в дом и поднялась в мастерскую такой невесомой походкой, словно ступала по облакам или сама была дочерью ветра. Широкая юбка её бирюзового платья развевалась за спиной, аквамариновые серьги приятно позвякивали, браслеты из чернёного серебра подчёркивали сияющую белизну кожи, а светло-русые косы, собранные на затылке, открывали длинную тонкую шею. Взгляд зеленовато-голубых глаз был холоден и чуть насмешлив, но легко можно было представить, как в глубине её зрачков вспыхивает пламя страсти или гнева. В доме, помимо Иннидиса, её встречал Ортонар, и Реммиена любезно улыбнулась в ответ на его почтительный поклон. Ну да, это ведь именно она порекомендовала Иннидису управителя. Надо будет не забыть поблагодарить её за это. Войдя в мастерскую, она огляделась, изогнула тёмную бровь и бросила всего одно слово: — Мило. Иннидис предложил вино в кубке и место на клинии, а когда она присела, поинтересовался: — Ты подумала насчёт статуи в полный рост, досточтимая Реммиена? Или всё-таки остановимся на бюсте? — О, знаешь, я ещё не решила, — Её голос переливался, как серебряный колокольчик. — Может быть, ты сделаешь наброски и того и другого, а я посмотрю, что мне больше понравится? Иннидис не возражал: чем больше изображений Реммиены он сделает, тем лучше. Когда она допила вино и готова была начать позировать, он усадил её на бронзовый стул напротив окна, велел сидеть прямо и схватился за уголь, решив всё-таки начать с наброска для бюста. — Как я должна смотреть? — спросила она, напомнив этой фразой Ви. — Прямо перед собой. А уж каким взглядом — решать тебе, ведь мы делаем твою статую, а не богини или кого-то из героинь легенд. — А жаль. Я бы не отказалась предстать в образе богини, — мелодично рассмеялась Реммиена. — Как думаешь, из меня получилась бы Лаатулла? — Её обычно изображают с диким полубезумным взором, — улыбнулся Иннидис, не в силах представить утончённую Реммиену в виде яростно танцующей богини с распущенными и растрёпанными волосами. — Ну так почему бы и мне не попробовать смотреть таким взором? Вдруг смогу? — лукаво улыбнулась она в ответ, но тут же посерьёзнела. — Но сначала мы всё-таки сделаем набросок для бюста, верно? Иннидис кивнул, Реммиена замерла, спокойно и расслабленно глядя перед собой, и он приступил к работе. Рисовать, впрочем, довелось недолго: уже через полчаса она сказала, что утомилась сидеть в одной позе и нужна передышка. Чего-то подобного Иннидис ожидал. Господа, заказывающие свои изображения, — это не наёмные натурщики, они часто бывают капризны и нетерпеливы. — Разумеется, — кивнул Иннидис, — сделаем перерыв. Я велю принести чего-нибудь выпить? Реммиена неопределённо повела плечами, мотнула головой — не надо, мол, — подошла к арочным окнам и выглянула в сад, сейчас пустующий: прислужники были на заднем дворе, управитель и прислужницы — в доме, а Аннаиса занималась у себя с учителем математики. — Между прочим, Ортонар, которого ты мне порекомендовала, — настоящая находка, — сказал Иннидис, чтобы выразить признательность и заодно заполнить тишину. — Давно хотел поблагодарить тебя за него. — О, я всегда рада посодействовать хорошим людям, — прохладно улыбнувшись, пропела Реммиена. — А тебя и Ортонара я считаю хорошими людьми. — Я очень рад этому, хотя и удивлён, — признался Иннидис и тоже встал у окна с ней рядом. — Мне всегда казалось, что мы с тобой слишком мало знакомы, чтобы ты успела сделать такой вывод. — Так и есть, но я много о тебе слышала. Насколько Иннидис знал, в высшем обществе о нём если и говорили, то со снисходительной усмешкой — добродушной или ядовитой, в зависимости от отношения к нему говорящего. — Вот как? Любопытно, что же тебе доводилось слышать, досточтимая? Если, конечно, это не секрет. — Не секрет. И если уж честно, то в основном я слышала о тебе различного рода шутки. Чаще, впрочем, довольно беззлобные. Но только выводы из них я сделала свои… и решила, что ты, должно быть, очень добрый человек, раз время от времени помогаешь рабам получить свободу. — Занятно. У прочих вельмож это обычно вызывает насмешку и недоумение. — Но я не совсем обычная вельможа. — Реммиена изогнула брови и окинула его внимательным, оценивающим взглядом. — Я на многое смотрю иначе. И пусть сама не отличаюсь таким великодушием, чтобы отпускать рабов на свободу, но способна оценить по достоинству великодушие и доброту других. — Поверь, — усмехнулся Иннидис, — великодушие и доброта здесь ни при чем. — Не так важно, что тобою движет, — отмахнулась она. — Главное — что ты делаешь. Как раз на днях, кстати, Ровван Саттерис поведал, что ты собрался дать вольную очередному рабу? Как уж его... — Она нахмурилась, вспоминая. — Имя ещё такое неказистое… То ли Фи, то ли Ви… — Ви. Я недавно просил Роввана помочь оформить по нему кое-какие бумаги. — Да, он говорил, — рассеянно откликнулась Реммиена, как будто утратив интерес к теме. Но в следующую минуту на её лице зажглось нетерпеливое любопытство, какое иногда можно увидеть у детей, когда они сталкиваются с чем-то новым и необычным. — Занятно было бы взглянуть на этого счастливчика! Он ещё у тебя? Иннидис кивнул. — Так позови. Пусть принесёт нам чего-нибудь освежающего. А то, признаться, здесь жарковато, хотя я не сразу это почувствовала. День подступал к полудню, и воздух действительно стал душным и вязким, а ведь лето ещё даже не наступило. Солнечные лучи нагревали плоскую крышу, и тепло постепенно проникало в мастерскую. В разгар лета здесь и вовсе становилось мучительно, ведь до третьего этажа не дотягивались деревья, дающие спасительную тень, а окна, впускающие солнце, были огромны. Однако яркое освещение стоило четырёх месяцев страданий. — Должно быть, Ви сейчас трудится на заднем дворе. Я могу сказать служанке, чтобы позвала его, но это займёт время. Выйдет быстрее, если она сама принесёт нам напитки. Как насчёт лимонного щербета? — С удовольствием. — Реммиена отодвинулась от окна и расслабленно возлегла на обтянутую тёмной парчой клинию. — И я подожду, мы ведь пока никуда не торопимся? Так что пусть служанка всё-таки позовёт этого твоего Ви. Он принесёт нам щербет, а я посмотрю на редкого невольника, которому выпала такая удача. Интересно, заметно это будет по его поведению или взгляду? Или освобождённый ничем не отличается от обычного раба? — Она непринуждённо рассмеялась и подмигнула. — Вдруг вдохновлюсь и тоже решу кого-нибудь освободить? Иннидис в этом сомневался, хотя как знать, что за блажь может прийти ей в голову. Сейчас, например, Реммиене вздумалось из любопытства поглазеть на Ви. Может, из того же любопытства она и впрямь кого-то освободит, чтобы проверить, как это скажется на поведении. Хотя он не очень-то хотел показывать Ви: если она поймёт, что тот когда-то был не простым рабом, то может задаться неудобными для Иннидиса вопросами. Но ещё больше вопросов у неё возникнет, если он станет упорствовать в своём нежелании. — Хорошо, велю его позвать, — вздохнул Иннидис и выглянул в коридор. Там ударил в висящий у двери медный гонг, звука которого Чисира, должно быть, давно ожидала: раз к господину пришла гостья, значит, скоро потребуются закуски или питье. Наверняка была наготове. Он оказался прав: минуты не прошло, как Чисира поднялась к мастерской. Если и удивилась, что щербет поручили принести Ви, а не ей, то виду не подала и только сказала, что сейчас его позовёт. — Тебе понравилось в Эшмире? — спросила Реммиена, пока они ожидали напитки. — Милладорин говорит, что ты не очень много рассказывал о поездке. Но ведь это, должно быть, очень увлекательно! Ты просто обязан посетить один из ближайших пиров и там поведать все подробности! У Роввана в следующем месяце старшая дочь становится взрослой, он по этому случаю устраивает празднество. Наверняка тебя позовёт, так что не вздумай отказаться. — Она с милой улыбкой погрозила ему пальцем. — Там всё и расскажешь. Я слышала, что в Эшмире много холодных дней, но они как-то умудряются выращивать замечательный виноград и делать восхитительные вина. Как им это удаётся? — Боюсь, этого я не знаю, — улыбнулся Иннидис, опускаясь на соседнюю клинию: не стоять же на протяжении всей светской беседы. — Я полгода провёл в Сагдирской школе и могу рассказать только о живописцах и ваятелях из разных стран, ну и немного о тамошней архитектуре и порядках, а вот о виноградниках — увы. — Ну так это ещё увлекательнее виноградников! — воскликнула Реммиена. — Ведь там в разные времена учились такие творцы как Црахоци-Ар-Усуи, и Ториода, и «повелительница камня» Марада… Я всегда любила её божественные горельефы на старых храмах Эртины! Да и твой наставник там обучался, не так ли? Прозвучавший из её уст перечень говорил, что эта женщина не только красива, но и образованна. Само по себе это было неудивительно для знатной госпожи, но всё-таки об именах скульпторов и о том, чем они известны, имели представление далеко не все вельможи, не говоря уже об авторстве некоторых творений. — Всё так, — кивнул Иннидис. — На пиру я с радостью поведаю тебе обо всём увиденном, хотя, боюсь, рассказчик из меня скучнейший. Мне проще управляться с камнем, чем со словами. — Уверена, ты к себе несправедлив и… Её прервал стук в дверь, и вошёл Ви с подносом, на котором стояли две низкие широкие чашки и расписной керамический кувшин. Реммиена умолкла, обратив всё своё внимание на вход. На лице Ви при взгляде на неё промелькнуло что-то вроде восторга. Конечно, красота Реммиены вряд ли могла оставить равнодушным хоть кого-то, и всё-таки Иннидис ощутил досаду. Впрочем, уже в следующий миг Ви взял себя в руки, и выражение его лица стало вежливым и безучастным. — Господин, — поклонился он Иннидису, затем, после лёгкой заминки, гостье. — Госпожа. — Поставь всё туда, возле госпожи Реммиены, — указал Иннидис на низкий круглый столик на трёх изогнутых ножках. Ви сделал, как было велено, и спросил: — Разлить щербет по чашкам, госпожа? — Да, разумеется, — откликнулась та, заинтересованно его разглядывая. Слишком уж заинтересованно. Как будто даже заворожённо. Наверное, теперь уже Реммиена впечатлилась красотой Ви так же, как до этого сама впечатлила его. И это снова не понравилось Иннидису. Как бы прекрасная юная жена седовласого Милладорина не вздумала вступить в легкомысленную любовную связь с прекрасным юным прислужником. Это было бы чревато неприятностями и для Иннидиса, и для Ви, и для самой Реммиены. Но если судьба этой женщины мало его беспокоила, то для себя он проблем не хотел. Как и для Ви. Ну и ещё, если уж быть с собой полностью честным, он попросту ревновал. Ви разлил щербет по чашкам, одну подал Иннидису, затем отступил на несколько шагов и замер, ожидая дальнейших распоряжений или же позволения уйти. Иннидис как раз собирался отправить его прочь, но Реммиена, сделав всего один глоток и поставив чашку на стол, поднялась с клинии. Пришлось встать вслед за ней. — А он красавец… — протянула она, беззастенчиво глядя на Ви. — Так значит, он уже не твой раб? — Уже нет. — Тогда, может, он твой любовник? — Она перевела на Иннидиса требовательный взгляд. — Что?.. — поморщился он, смешавшись от неожиданности, и мотнул головой. — Нет! Она говорила о Ви так, словно тот здесь не стоял и ничего не слышал. Впрочем, этим отличались многие вельможи, ведь в их представлении рабы и слуги были не совсем полноценными людьми. Удивительнее, что она вообще задала такой бестактный вопрос. С одной стороны, её любопытство было понятно — о предпочтениях Иннидиса всем известно, а тут красивый молодой прислужник под боком, — но с другой стороны, оно выглядело крайне неуместно. — Тогда кто он тебе? — спросила Реммиена и, не дожидаясь ответа, приблизилась к Ви. — Кто ты ему? Она коснулась пальцами его щеки и так замерла, а Иннидис, несмотря на всю странность и возмутительность происходящего, не мог не залюбоваться. Они стояли друг напротив друга, эти два красавца, и тонкие белые пальцы на гладкой смуглой щеке вызывали желание немедленно схватиться за краски и зарисовать это. — Слуга, — тихо откликнулся Ви. — Наёмный. — Значит, он правда дал тебе свободу? — Да, госпожа. — Это хорошо, — шепнула Реммиена, наконец отвернувшись и отходя от Ви. Теперь Иннидис хорошо видел её лицо, и оно казалось застывшим и бесстрастным, но что-то подсказывало: это лишь видимость, и здесь сейчас происходит нечто, чего он не понимает. Уже через минуту убедился, что был прав. Губы Реммиены как-то странно дёрнулись, черты исказились, она как будто даже оскалилась. — А! В бездну! — прорычала она, и во взгляде вспыхнула решимость. Яростно встряхнув головой, Реммиена развернулась, подлетела к Ви и взяла его лицо в свои ладони. — Родной мой!.. — с нежностью выдохнула она и зашептала, осыпая его щеки и лоб поцелуями: — Родной мой! Я ведь уже похоронила тебя, я оплакала тебя! А ты жив, ты здесь, ты был так близко всё это время! В её голосе звучали слезы, и глаза Ви тоже заблестели, когда он обнял Реммиену в ответ. Иннидис отказывался понимать, что здесь творится, и вообще почувствовал себя лишним в собственной мастерской. Он уже собирался вмешаться, но Реммиена, словно почуяв его настроение, отлипла наконец от Ви и всё-таки соизволила посмотреть на хозяина дома. Вот только вместо извинений он услышал от неё… угрозу? — Не говори никому, что видел, — процедила она, — иначе… Иннидис негодующе вскинул брови, и тут вмешался Ви: — Ремми… — произнёс он первую часть её имени и сделал большие глаза, выразительно качая головой. Реммиена глубоко вздохнула, расслабила и опустила плечи, провела руками от переносицы к вискам и снова посмотрела на Иннидиса. — Прости, я не должна была… Это от потрясения. Ты спас его! — в волнении проговорила она. — Я навечно тебе обязана, и ты теперь всегда можешь рассчитывать на мою помощь, если понадобится. Извини, если увиденное заставило тебя испытать неловкость. И, надеюсь, ты не станешь об этом болтать. Иннидис перевёл взгляд на Ви: тот стоял напряжённый, чуть склонив голову и прокручивая браслет на запястье. Кажется, если кто здесь и чувствовал себя неловко, так это он. И поделом. Хотя за что именно «поделом» и в чём Ви сейчас виноват, Иннидис не смог бы ответить даже себе. Уж не Реммиена ли та госпожа, о любви к которой Ви говорил? Правда, он утверждал, будто она умерла, но ведь мог и ошибиться точно так же, как ошиблась она, посчитав его мёртвым. Ну, либо он попросту солгал. Хотя тут не сходилось ещё кое-что: Реммиена точно не имела отношения к знатному роду Аррити, к которому, по словам Ви, принадлежала его хозяйка. Имя рода Реммиены было Тирри, и это был небольшой, небогатый и малоизвестный род. Когда Милладорин решил жениться на девушке из такой незначительной семьи, это многие обсуждали и осуждали, и уж точно никто из Тирри не мог позволить себе раба для развлечений. — Болтать я, конечно, не стану, но кое-какие объяснения предпочёл бы услышать, — ответил Иннидис и обратился к Ви: — Ты можешь идти. Тот поклонился, уже собираясь выйти, но Реммиена задержала его, схватив за запястье. — Нет, подожди! Иннидис сдвинул брови и поджал губы, и от неё это не ускользнуло. Она улыбнулась виноватой улыбкой и поспешно сказала: — Я понимаю, как это выглядит со стороны: жена градоначальника бросается обнимать твоего слугу у тебя в мастерской на твоих глазах. И я обещаю, что отвечу на твои вопросы чуть позже. Но сейчас… сейчас я хотела бы попросить, чтобы ты показал мне все те документы, которые связаны с его освобождением. Уверяю, это очень важно! — У меня этих бумаг уже нет, — с раздражением откликнулся Иннидис и кивнул на Ви. — Он же теперь сам собой владеет, вот у него их и спрашивай. Реммиена так и сделала: — Можешь их показать, Вильдэрин? Ви вопросительно посмотрел на Иннидиса: — Могу я сходить за ними, господин, и принести сюда? — Да что за… — негодующе начал Иннидис, затем махнул рукой и окинул его хмурым взглядом. — Иди! И не торопись возвращаться, нам с досточтимой госпожой, думаю, есть что обсудить. Ви с поклоном удалился, а Реммиена с лёгкой усмешкой обратилась к Иннидису: — На него-то ты за что сердишься? Он ведь ничего не сделал, это всё я. — Пусть так. В любом случае теперь моя очередь спрашивать, кто он тебе. Бывший любовник? Реммиена издала мелодичный смешок и опустилась на клинию, налила себе щербет в чашку. — Наверное, когда мы рядом, то смотримся великолепно. Как пара прекрасных возлюбленных. — Она снова усмехнулась, а затем сморщила нос. — Но это было бы ужасно! Всё равно что возлечь… не знаю… с родным братом. Нет, Вильдэрин никогда не был мне любовником, но мы знакомы с самого детства, росли и взрослели вместе, в одном доме, и он действительно дорог мне. — Ты ведь с самого начала пришла сюда ради него, не так ли? Не ради своей скульптуры. — Это так. И я пойму, если теперь ты решишь отказаться от заказа. — Нет уж, — покачал головой Иннидис. — Лучше ты позволишь мне изваять тебя в полный рост. В том образе, который покажется нам с тобой наиболее удачным. — И тогда я буду прощена? — улыбнулась Реммиена, делая глоток из своей чашки. — Возможно. — Тогда договорились. Иннидис тоже рухнул на клинию, налил себе щербет и выпил залпом, а то в горле совсем пересохло. — Он говорил, что был рабом госпожи из рода Аррити. Как её звали? И каким образом ты могла оказаться в их доме? — А я… я была там помощницей. Личной помощницей госпожи... Риккаты. Тебе ведь известно, что моё семейство никогда не было очень уж знатным, вот меня и отправили служить в дом высокородных вельмож, ещё в раннем детстве. Там мы и познакомились с Вильдэрином. Но после всех несчастий, постигших Аррити, он исчез, и я не знала, куда его отправили. Я искала его, и так меня занесло в Лиас, где я и познакомилась с Милладорином. Потом я нашла ту шахту, куда Вильдэрина отправили, но мне сказали, что он погиб… что его погребло под отвалом. — Должно быть, они перепутали, — вздохнул Иннидис. — Ко мне он попал совершенно случайно, мне должны были привезти другого раба, сына моей подруги. Но вместо него привезли Ви… Вильдэрина. Потому что тот, другой, погиб. Как раз под отвалом. — Хвала богам, что не Вильдэрин! — Боюсь, Хатхиши бы с тобой не согласилась, — хмуро возразил Иннидис. — Погибший был её сыном. И тем не менее именно она выходила твоего друга. — Значит, и перед ней я тоже в большом долгу… и мне жаль, что её сын погиб. И всё же я не могу не радоваться, что жив Вильдэрин, пусть даже такой ценой. Когда я услышала, что Ровван помогал тебе с документами на какого-то Ви, а потом до меня дошли слухи, что у тебя появился какой-то красивый не то раб, не то слуга… Я не верила, конечно, что это может быть он, но всё равно должна была убедиться. — Ты могла просто спросить меня, а не устраивать всё это. — И о чём бы я тебя спросила? Я даже не знала, известно ли тебе его настоящее имя. И у меня не было уверенности, что ты скажешь правду. Не говоря уже о том, что я почти не сомневалась, что сюда поднимется совершенно незнакомый человек. Хотя, конечно, всё равно прикидывала: если вдруг это окажется он, то попробую выкупить его у тебя, забрать к себе. Но раз он уже свободен и несчастным вроде не выглядит, — она пожала узкими прямыми плечами, — то пусть сам решает, уходить или оставаться. А статуя… я действительно не отказалась бы иметь её, так что… — Она снова пожала плечами и поправила складки платья. — И всё-таки, когда я его увидела, то еле сдержалась, чтобы тут же не броситься с объятиями. — Вообще-то ты не сдержалась. — Точно, — усмехнулась Реммиена. — Но, возможно, и ты бы не сдержался, если б дорогой тебе человек, которого ты считал погибшим, вдруг восстал из мёртвых. Если бы выяснилось, что Эйнан выжил? Или сестра? Да, Иннидис не сдержался бы, и неважно, кто находился бы при этом вокруг. Так что Реммиена ещё долго терпела, не показывая своих истинных чувств. Кажется, Ви слишком серьёзно воспринял слова Иннидиса не торопиться с возвращением, потому что его не было довольно долго. Но наконец снова раздался стук в дверь, и снова Ви с поклоном вошёл в мастерскую. Чуть задержавшись у входа, прошёл внутрь и протянул Реммиене свёрнутые в трубку бумаги, которые та сразу же развернула. Пробежавшись по ним, она вскинула глаза на Вильдэрина, затем перевела на Иннидиса. — Но тут о нём почти ничего нет, — в растерянности пробормотала она. — В поступном листе почти ничего… Даже полного имени. — Да, мне тоже показалось это странным. Полагаю, основные сведения содержатся в другом документе. Видишь, там, внизу листа, какая-то запись. Я думаю, это ссылка на него, но понятия не имею, где его искать, и пока даже не пытался. К тому же для вольной было достаточно и того что есть. — В его случае, боюсь, недостаточно, — покачала головой Реммиена. — Если вдруг кто-то решит присмотреться, то ни за что не поверит, что неведомый Ви с шахты, указанный в этом поступном листе, и Вильдэрин — один и тот же человек. — А кто будет присматриваться? — Мало ли… всякое бывает, — вздохнула Реммиена и протянула бумаги обратно Ви. — Перепиши для меня, пожалуйста, эту запись внизу листа. Я попробую выяснить, есть ли взаимосвязь между ней и твоим настоящим поступным листом. Может быть, получится его отыскать. — Вон там должны быть обрывки бумаги, — сказал Иннидис, указывая на тяжёлый стол у противоположной стены мастерской, заваленный стеками, резцами, молоточками и всякой мелочью. — Там же найдёшь уголь или чернила. Когда Ви всё сделал и вручил записку Реммиене, она встала с клинии, посмотрела на него долгим взглядом, выдохнула: — Как же я счастлива, что ты жив! — и засобиралась уходить. Иннидису сказала, что сегодня всё равно уже не сможет нормально позировать, но придёт в следующий раз тогда, когда он скажет. Он не возражал, потому что и сам сегодня уже не смог бы сделать приличный набросок. Они договорились о встрече через два дня. Провожая её, Иннидис смотрел, с каким изяществом она забирается в повозку, как плавно взмахивает тонкой рукой, приказывая возничему трогаться, как красиво и гордо держит голову. Она двигалась так, как двигался бы Вильдэрин, будь он женщиной, и, кажется, Иннидис начинал догадываться, кто такая госпожа Реммиена, а точнее, кем она была раньше. И почему в её понимании вельможа, помогающий рабам, — хороший человек. Ви поджидал его у входа в дом с виноватым видом и тут же начал оправдываться: — Господин, пожалуйста, извини меня за всё это, я совсем не хотел доставлять тебе неудобства и обещаю, что такого больше не повторится. — Ты не можешь этого обещать, Ви, это не в твоей власти, — устало вздохнул Иннидис. — И сейчас от тебя тоже мало что зависело. Но, если хочешь, можешь рассказать мне, что тебя связывает с госпожой Реммиеной. Любопытно, как сильно его слова будут отличаться от её слов и будут ли… — Мы дружили с детства, — после краткой паузы ответил Ви. — Очень близко. Мы были почти как брат с сестрой. — Но как это возможно? Ведь ты был рабом, а она свободной госпожой, хоть и не очень знатной. — Я считался ценным рабом, — сказал Ви, пожимая плечами, — и проводил много времени рядом с вельможами. — Это понятно, однако это не ответ, — покачал головой Иннидис. — Кем была в том доме Реммиена, что стала так близка тебе, не будучи при этом твоей хозяйкой? На лице Ви отразилось сожаление. — Извини меня, господин, но об этом тебе лучше спросить её саму. Я могу ответить на все вопросы о своей жизни, какие только захочешь, но не могу говорить о её жизни, я ведь не знаю, что она сама готова была бы тебе доверить. — Что ж, Ви, ладно, это я принимаю и уважаю. Тем более и без твоего ответа, кажется, уже сообразил. Она когда-то была такой же, как ты, верно? Рабыней для радости? Поэтому вы росли и воспитывались вместе? Ви промолчал и тем самым только подтвердил его догадки. Любопытно только, как Реммиене удалось из рабыни стать госпожой, и знал ли Милладорин о прошлом своей супруги. По здравом размышлении, Иннидис решил, что градоначальник, скорее всего, не только знал, но и помог ей в этом. После того как Реммиена получила свободу, она ведь не просто так назвалась Тирри, а, вероятно, с ведома и позволения глав этого семейства. И вряд ли они дали своё согласие по доброте душевной. Сложно предположить, какую сумму или услугу они за это запросили, но расплатился с ними наверняка сам градоначальник. — Она не очень разумно себя мне выдала, — сказал Иннидис, — хотя её можно понять, раз вы действительно друг другу дороги. Надеюсь только, — он усмехнулся, — что она не решит поквитаться со мной за то, что я видел и понял. А то слышал я, будто иные вельможи от неё уже пострадали. — Что ты, господин! — воскликнул Ви. — Она бывает жестока с недругами, но и добро никогда не забывает. Она умеет быть по-настоящему признательной, и если она сказала, что теперь ты можешь на неё рассчитывать, это так и есть. — Хорошо, если так... Ладно, теперь ступай. Кажется, мы с ней отвлекли тебя от работы. — Да, господин. Вильдэрин двинулся на задний двор, а Иннидис по привычке, ставшей уже бессознательной, проследил за ним зачарованным взглядом.

***

Реммиена, как и обещала, пришла через два дня, а потом ещё через два, и ещё. Теперь, когда её больше не терзало желание как можно скорее посмотреть на Ви, она уже не требовала перерывов через полчаса и даже через два часа и вообще проявила себя терпеливой натурщицей, что было неудивительно, учитывая её прошлое, о котором они, впрочем, не говорили. Не говорили они и о Вильдэрине, словно той сцены в мастерской вовсе не было. Увидеться с ним она тоже не пыталась: похоже, ей достаточно было просто знать, что он жив и благополучен. В дни, когда Реммиены не было, Иннидис возвращался к работе с Ви, но и с ним они не обсуждали случившееся. Работа над обеими статуями шла довольно быстро — вот что значит заполучить сразу двух умелых и терпеливых натурщиков. С Ви он уже приступил к выполнению скульптурного эскиза из глины, а с Реммиены сделал все необходимые наброски и для бюста, и ростовой статуи. Впервые о Вильдэрине заговорили только через две недели. Реммиена, едва войдя в мастерскую, протянула свёрнутый и потрепанный на вид пергамент. Ещё до того, как она что-то сказала, Иннидис догадался, что это и есть тот самый, настоящий поступной лист на Ви. Он даже выглядел примерным его ровесником. — Его обнаружили в доме у бывшего управителя шахты, — сказала Реммиена. — Оказывается, наследники Друкконена передали его, когда продавали шахту, вместе со всеми другими бумагами. — Так это же замечательно! — воскликнул Иннидис, собираясь развернуть лист. Но Реммиена отчего-то не разделила его радости и вообще выглядела скорее печальной. — Потом прочтёшь, — сказала она. — Там много читать. И там есть кое-что, из-за чего на его основании сложно выписать освобождение. И это кое-что тебе, скорее всего, не понравится. Но обещай, что прежде чем делать выводы, поговоришь с самим Вильдэрином. И может, ты всё-таки сумеешь придумать, как этот документ использовать. Он, конечно, подтверждает, что раб Вильдэрин и вольноотпущенник Ви — это один человек, но всё-таки лучше никому его пока не показывать. — Признаюсь, ты меня заинтриговала и встревожила. Я же теперь во время работы буду только об этом и думать. — О нет, прочтёшь сразу, как я уеду, — махнула рукой Реммиена. — То есть уже сейчас. Сегодняшнюю нашу встречу давай на этом и закончим, я приехала только отдать тебе это лично в руки. — Да что же там такое?! — воскликнул Иннидис. — Ничего очень уж страшного. Просто им затруднительно будет воспользоваться, а я рассчитывала, что он защитит Вильдэрина. Надеялась, этот документ подтвердит ту вольную, которую ты ему дал. И он, конечно, подтвердит, но… В общем, сам увидишь. Проводив Реммиену до ворот, Иннидис поднялся в свою комнату, уселся в кресло и развернул измятый пергамент. Тот был исписан весь, разными почерками и не везде разборчиво, так что его чтение заняло немало времени. Дочитав же, Иннидис сокрушённо откинулся на бронзовую спинку кресла и прикрыл глаза ладонью. Из поступного листа следовало, что Ви — преступник. Убийца. Иронично, что первые подозрения Иннидиса, которые он отмёл как пустые домыслы, в итоге оказались правдивы. Раб Вильдэрин, принадлежащий государственной казне, говорилось в записях, был рождён в невольничьем доме Эртины после успешного скрещивания целенаправленно отобранных невольников подобающей наружности, которые, в свою очередь, также являлись плодом соития подходящих рабов. Таким образом, Вильдэрин был невольником в третьем поколении и предназначался для взращивания и воспитания как раб для господских радостей. Когда ему исполнился год, его преподнесли в дар роду Аррити среди прочих даров в честь бракосочетания одной из наследниц. В два года его начали обучать основным искусствам, которыми должен владеть раб для развлечений, а в одиннадцать лет — искусству любви. Раб Вильдэрин, согласно записям, отличался добронравием, пытливостью ума и страстностью натуры, был чувствительным, тревожным и привязчивым. К побегам и явному неповиновению был не склонен, но иногда проявлял упрямство, в связи с чем не раз бывал наказан. В возрасте четырнадцати лет его рекомендовали использовать как танцовщика, музыканта и невольника для постельных утех для вельмож обоих полов. Ему было всего шестнадцать, когда он стал наложником госпожи Аррити. А в двадцать лет он убил свою госпожу, отравив смертельным ядом. За это его и передали почему-то Линнету Друкконену, чтобы тот определил ему наказание. Он и определил. Этим наказанием стала шахта, куда Вильдэрина отправили под именем «Ви». Теперь-то ясно, почему Реммиена утверждала, что этот документ сложно использовать. Да, им можно подтвердить, что бывший раб Ви — это и есть Вильдэрин. Но также из него видно, что Ви — убийца, а значит, если это попадётся на глаза законникам, его приговорят к казни или другому не менее суровому наказанию. Однако Реммиена почему-то не сожгла этот пергамент и не скрыла его от Иннидиса. Не потому ли, что считала своего друга невиновным и была уверена, что Иннидис посчитает так же? Ведь неспроста она сказала, чтобы он поговорил с Вильдэрином прежде, чем делать выводы... Так может, всему этому есть какое-то объяснение? Может, Ви оклеветали? Он же говорил, что любил эту свою госпожу, так зачем бы стал её убивать? Немного успокоив мысли, Иннидис велел Ортонару пригласить Ви. В конце концов, это лучшее, что сейчас можно сделать: поговорить с ним. Может, он убедит Иннидиса, что никого не убивал. И пусть документ от этого не сделается менее неудобным, но на душе точно станет легче. Сегодня был один из тех дней, когда Ви должен был заниматься с Аннаисой. Он уже закончил утренние работы, так что явился быстро. Войдя в комнату, остановился перед Иннидисом, склонив голову. Одетый в светлую хлопковую тунику, подчёркивающую смуглость кожи, с волосами, украшенными ярче обычного, с тёплым спокойствием во взгляде, Ви казался особенно красивым. Глядя на него, на эти мягкие черты, невозможно было поверить в написанное в поступном листе. Убийца? Нет, конечно! Этому противоречили даже более ранние записи из того же самого документа. Там было сказано, что он отличается добронравием, привязчивостью и не склонен к неповиновению. Вряд ли такой человек мог отравить свою госпожу. Пока Иннидис прокручивал в голове эти строчки из поступного листа, из глубины сознания всплывали и другие: «невольник для постельных утех», «страстность натуры», «искусство любви». Он старался не обращать на них внимания, однако они всё равно с завидным упорством толкались в мыслях. — Здравствуй, Ви, — начал Иннидис, жестом подозвал ближе и сразу же приступил к сути: — Госпожа Реммиена сегодня передала мне твой настоящий поступной лист. — Так она нашла его, господин? — обрадовался Ви, шагнул вперёд, но тут же на его лице отразилось беспокойство. — И… что же в нём? — Это самое печальное. Там сказано, что ты отравил свою госпожу смертельным ядом. Это ведь не так? Тебя кто-то подставил, оклеветал или это просто какая-то ошибка? Может, ты случайно оказался не в том месте и не в то время? Скажи, ведь это, про яд, неправда? Вильдэрин молчал невыносимо долго, смотря Иннидису прямо в глаза, а потом ответил: — Это правда, господин. Меня никто не подставлял. И я не случайно оказался в том месте и в то время, а сам хотел этого. И да, я дал ей тот яд. Иннидис потерял дар речи, не в силах поверить. Когда же смысл слов дошёл окончательно, он медленно поднялся с кресла. — И ты так просто об этом говоришь? — выдавил он, пытаясь справиться со злостью, главным образом, на собственную наивность. — Ты же клялся, что не преступник. Когда я спрашивал, ты поклялся в этом. Ты говорил, что не знаешь, за что тебя отправили на шахту. Выходит, в тот день ты лгал мне! Почему же сейчас просто не продолжил лгать? Ви отчаянно помотал головой. — Потому что я вовсе не лгал тебе, господин! Ни тогда, ни сейчас. Я не говорил всей правды, это так, но я никогда не лгал тебе! Никто не объяснял мне, за что я попал на шахту… И я не преступник, я по-прежнему могу поклясться в этом! — Да ты издеваешься! Ты только что признался, что отравил свою госпожу, и после этого ты не преступник? — Нет. Ему захотелось встряхнуть Ви за плечи и выбить из него настоящее признание. — Нет?! Ты же убил её! — Я только дал ей тот яд и помог его принять. Она просила, и я не отказал. «Иногда проявлял упрямство», — совсем некстати всплыла в голове ещё одна строчка. — Если ты своими руками дал ей яд вместо того, чтобы удержать от смерти, то это на твоей совести. Это почти убийство и есть. Ты этого не понимаешь? Ви вздрогнул, его лицо исказилось, как от боли, а в глазах разгорелся горячечный огонь. Скулы порозовели, и он весь подобрался. Выставил вперёд подбородок и — немыслимо! — вызывающе подступил к Иннидису. — Нет, господин, я не понимаю! И никогда не пойму! — сказал он голосом, дрожащим вовсе не от страха. — Ей было больно! Очень-очень больно! Её убивал этот проклятый недуг, она умирала в муках, она не могла дышать, не могла кричать, мне жутко даже вспомнить, как сильно, как страшно она страдала! И да, я дал ей тот яд! И сделал бы это снова. И снова. И снова. И я не считаю это преступлением. Если ты считаешь, пусть так. Пусть я преступник, я стал бы им вновь! И знаешь, господин, ты тоже им стал бы. На моем месте ты тоже дал бы ей тот яд! — Почему? — тупо спросил Иннидис. — Потому что ты… добрый. — Знаешь что, Ви, — процедил Иннидис, — хоть я и добрый и даже верю в твою искренность, это ещё не значит, что тебе позволено повышать на меня голос и вообще говорить в таком тоне. Ви как-то разом сник, а лихорадочный блеск в глазах угас. Он рухнул на колени, сел на пятки и свесил голову, но время от времени бросал взгляды снизу вверх, исподлобья. Что ж, сейчас Ви и впрямь было за что каяться и преклонять колени, так что Иннидис не стал этому препятствовать, но всё-таки вернулся в кресло, чтобы не так сильно нависать над ним. Тем более что на самом деле уже простил его — ещё до того, как тот принялся извиняться. — Молю, прости меня, господин… я совсем забылся, — негромко говорил Ви. — Эти воспоминания до сих пор грызут меня, и я забылся… Это не оправдание, я всё равно не имел права так себя вести. Но если сможешь, извини… Я только хотел сказать, что мне кажется, ты тоже не смог бы спокойно смотреть на её страдания и не исполнить просьбу. И если бы я вернулся в тот день, я всё повторил бы, я ни в чём не раскаиваюсь. Ну разве что… разве что я всё-таки избавился бы от пустого флакона, как она говорила… — А ты не избавился? — Если честно, я не знаю, господин… Наверное, нет, раз меня обвинили. Я помню, как держал его в руке — а дальше не помню. После её смерти я вообще всё воспринимал какими-то урывками, отдельными вспышками. Помню, как меня заперли в темнице, а как выпустили и почему — не помню. Помню, как потом искал тот гребень, который она подарила, и не нашёл… Но почти не помню, как меня увозили из Эртины… Да и в ту минуту, с тем ядом, я как-то совсем не думал, что будет дальше, я просто пытался сделать всё, чтобы она умерла хотя бы чуточку счастливой… — А она умерла чуточку счастливой, потому что приняла тот яд? — Думаю, что не только поэтому… — тихо ответил Вильдэрин, но больше ничего пояснять не стал. Иннидис молчал, Ви тоже молча смотрел в пол, но безмолвие всё-таки надо было нарушить. — Ты знаешь, до сих пор я старался не лезть в твоё прошлое, однако сейчас тебе всё-таки придётся всё мне рассказать. Поднимись, Ви, и сядь туда. — Иннидис указал на чёрный кованый табурет напротив. Вильдэрин встал с колен и, отвернувшись, в несколько шагов достиг табурета и опустился на круглое, покрытое серой подушкой сиденье. Иннидис же успел подумать, что ему бы по дворцовым коридорам вышагивать, а не по этой довольно скромной, как и всё остальное в этом доме, комнате. От этой мысли бросило в жар, кровь прихлынула к вискам и застучала, пальцы сами собой сжались на подлокотниках. Разрозненные обрывки всего того, что было связано с Ви, что Иннидис знал, слышал или, как сегодня, прочёл, вдруг сложились, подобно мозаике, в единую картину. Царица Лиммена, умершая почти два года назад, перед смертью, как говорят, долго болела. Лиммена из рода Аррити стала женой ныне покойного царя и царицей лет девятнадцать-двадцать назад. Как раз тогда, когда Вильдэрину исполнился год или около того. И пусть нигде в поступном листе не было указано её имени — упоминать в документах имена правителей в связке с рабами было не принято, — но под госпожой Аррити подразумевалась, вероятно, именно она. Реммиена, правда, называла какую-то Риккату, но вполне могла её выдумать. А ещё в памяти Иннидиса, как в тумане, проступил тот прошлогодний пир, на котором он высматривал тэнджийского художника и старался не прислушиваться к сплетням — к тучному Мессимоту, занятому перечислением любовников усопшей царицы. И там, среди прочих, вроде бы прозвучало это имя. Точно же оно звучало, да? Как уж там Мессимот выразился? «Прелестник Вильдэрин…» «Да уж, прелестник, и впрямь», — подумал Иннидис, глядя на него, замершего в ожидании допроса. Это что же получается, мало того, что к нему в дом попал раб для развлечений, так этот раб к тому же был наложником самой царицы? Тогда понятно, почему Реммиена сказала, что в случае с Вильдэрином недостаточно тех документов, которые Иннидис подготовил изначально. Потому что если в Ви кто-нибудь узнает любимца покойной правительницы — а такие, кто видел его ещё в царском дворце, могут рано или поздно повстречаться, — то от него уже не отстанут, пока не заполучат для себя. Если только он не станет неоспоримо свободным, что будет подтверждено всеми бумагами. А вот с этим как раз и возникают сложности… Однако нужно было окончательно убедиться в этих догадках. — Скажи мне, Ви, — осторожно начал Иннидис, — эта твоя госпожа… из рода Аррити… которую ты так любил… и которая болела… Это царица Лиммена, верно? Несколько мгновений Вильдэрин смотрел на Иннидиса настороженно, но потом опустил ресницы и кивнул. — И ты был её наложником? Он снова кивнул. — Ясно, — вздохнул Иннидис. Ви поднял на него встревоженный взгляд. — Извини, я должен был сообщить об этом раньше… — Раньше я тебя о твоей госпоже не расспрашивал, так что ты не обязан был ничего мне сообщать. Хотя мог бы, да, и жаль, что ты этого не сделал. Мне казалось, за это время ты уже начал мне доверять. — Так и есть, господин, я доверяю тебе! И всё же я немного опасался того, как ты на это посмотришь… Вот и молчал. — Чего ты опасался? Вильдэрин помедлил с ответом, отвёл глаза и потеребил цепочку из колец в волосах — Иннидис уже знал, что он так делает, если нервничает. — Когда ты понял, что я был рабом для утех, — наконец заговорил Ви, — тебе это очень не понравилось, и твоё отношение ко мне изменилось. И я боялся, что если ты узнаешь, что я был ещё и наложником повелительницы, тебе это не понравится ещё сильнее. А мне даже тогда было тягостно ощущать твоё неудовольствие, твоё… презрение. А сейчас это было бы ещё больнее... — Почему? — Не знаю, господин, — покачал головой Ви. — Просто я так чувствую. Мне важно, как ты воспринимаешь меня… Наверное, ещё и поэтому я так непозволительно разозлился, когда ты посчитал меня преступником. Извини… Его слова заставили сердце Иннидиса сжаться от нежности, и ещё он вспомнил слово «привязчивый» из поступного листа. Собственная реакция его смутила, и, чтобы хоть как-то это скрыть, он быстро сказал: — Меня вовсе не волнует, чьим уж там любовником ты был, Ви. И преступником я тебя больше не считаю: я понял, что именно ты пытался мне объяснить. — Спасибо, господин, — с благодарностью кивнул Ви. И на этом бы Иннидису промолчать, но зачем-то он спросил с неприятной усмешкой: — А что, Ви, при встречах с царицей ты наверняка смотрел на неё каким-нибудь из тех особенных взглядов, которым тебя научили? На лице Ви промелькнуло изумление, а затем он косовато улыбнулся. — Дай подумать… Да, пожалуй, смотрел, — протянул он и спрятал лицо за волосами. Уже через несколько мгновений вскинул голову, распахнул глаза и напевно произнёс: — Например, таким. И он уставился прямо на Иннидиса так, что тело охватила приятная дрожь, а в паху стало тесно. Этот его взгляд одновременно обжигал и ласкал, пронзал и обволакивал, дразнил и чаровал, а приоткрытые губы и чуть запрокинутая голова словно приглашали к поцелую. Безусловно, Ви понимал, какое воздействие такой его вид может оказать на Иннидиса, и принял его намеренно. Но сложно было винить его за это. Своим бездушным вопросом Иннидис заслужил эту мелкую месть. Что бы он там себе ни думал, какой бы заурядной и пошлой ни казалась ему связь высокородной госпожи с юным невольником вдвое её моложе, но Вильдэрин-то искренне горевал из-за смерти возлюбленной. Со дня гибели Эйнана минуло почти пятнадцать лет, но вспоминать о нём Иннидису до сих пор было больно. Царица же умерла всего два года назад, и её смерть, должно быть, была свежей раной на сердце Ви. И конечно, он не заслуживал получить в ответ на свою открытость издевательскую усмешку. — Ну всё, Ви, прекрати. — Иннидис в смущении прикрыл глаза ребром ладони и издал нервический смешок. — Извини за тот дурацкий вопрос, я не должен был его задавать. Хотя теперь я, кажется, понимаю, отчего царица потеряла голову. — Но она не потеряла, — немного помолчав, с лёгкой грустью возразил Ви, сбросив с себя напускную притягательность и став привычным собой. — Это только я потерял. А её всю жизнь окружали подобные мне, она привыкла. «Подобных тебе больше нет», — хотел бы сказать Иннидис, но смолчал. А Вильдэрин продолжил: — Но я всё равно верю, что она любила меня хотя бы немного. И на самом деле я никогда не смотрел на неё никакими особенными взглядами. Я просто не мог. Пока мы с ней были вместе, я вообще не мог перед ней притворяться. Да и не хотел. — Я знаю, что такое терять любимых, Ви, и знаю, как это больно, поэтому… ещё раз извини меня за тот вопрос. Сам не понимаю, о чём я только думал, задавая его. — Ничего, господин… И спасибо за твои слова, мне было важно услышать их. Он тепло улыбнулся, а Иннидис вновь ощутил нежность и вновь постарался отвлечься от этого чувства. — Я сейчас отдам тебе поступной лист, Ви, но… честно говоря, я пока не знаю, что нам с ним делать. Я подумаю, конечно, можно ли как-то избавиться от записи о яде или переиначить её. А до тех пор держи его при себе и никому не показывай. Или же, если доверяешь, отдай обратно мне после того как прочтёшь, и я запру его в надёжном сундуке. Он достал из-за пояса свёрнутый пергамент и протянул Вильдэрину. Тот забрал его подрагивающими от волнения пальцами и поклонился. — Спасибо, господин. Позволишь идти, если я тебе больше не нужен? Я бы хотел… скорее прочесть, что в нём написано, успеть до занятия с госпожой Аннаисой. — Конечно, Ви, ступай. Но помни: никому его не показывай. Вильдэрин ещё раз поклонился и скользнул за дверь. Иннидис же остался сидеть в кресле, и сидел там долго, почти не двигаясь и тщетно пытаясь осмыслить свои противоречивые и уже ставшие довольно мучительными чувства. ***

До ужина оставалось больше трёх часов, и Иннидис сел перебирать оставленные счетоводом заметки, стараясь понять все указанные в них цифры. Он никогда этого не любил, но разбираться приходилось. Пусть Нейтимар и заслуживал доверия, но жизнь давно уже показала, что лучше всё-таки и самому иметь представление о собственных делах. Хотя бы на случай, если счетовода вдруг не окажется рядом: заболеет, уедет, умрёт. В поздней юности, когда Иннидис жил в пригороде столицы, то чуть не разорился из-за собственной беспечности и с тех пор такого больше не допускал. Он тогда вообще был небогат, так ещё и не уследил, что слуги истратили слишком много средств на содержание дома, он сам — на материалы для работы и украшения для пиров, ещё и задолжал деньги за породистого жеребца и новый меч в богато отделанных ножнах. В итоге коня пришлось продать, а с оружейником расплачиваться частями. Иннидис вгляделся в очередную запись, но тут раздался стук в дверь. Вошёл Ортонар. — Господин, — заговорил он, поклонившись, — прошу извинить за беспокойство, но, боюсь, Ви требуется лекарь. Если ты позволишь, я велю Хидену погрузить его в повозку и отвезти к Хатхиши. — Что с ним? — встревожился Иннидис. — Никто из нас не понял, господин. Он не явился на занятие с госпожой Аннаисой, а когда я спустился его позвать, то он сидел на полу и заплетал волосы… — Так он всегда их заплетает. — Не таким образом... Он будто сошёл с ума, ни на кого не реагирует и что-то шепчет. Я разобрал только слова «ненастоящий» и «вывели», он повторял это много раз. Ни мне, ни Мори так и не удалось привести его в чувство. Занятие с госпожой пришлось отменить, я сказал ей, что Ви заболел. — Я понял. Сейчас спущусь и сам попробую выяснить, что с ним. И конечно, отправим его к Хатхиши, если понадобится. В груди Иннидиса ворочалось болезненное беспокойство. Что, если на Ви так повлиял сегодняшний разговор, больше похожий на допрос? Возможно, Иннидис переоценил его душевное здоровье, возможно, оно всё ещё оставалось шатким, а он взял и набросился на Ви с обвинениями, разбередил тяжёлые воспоминания... Иннидис вошёл к нему один, оставив Ортонара за дверью: в каморке и так было тесно. Ви сидел на полу напротив входа, прижавшись спиной к стене и раскачиваясь взад-вперед, глядя мутным взглядом в никуда. Его губы что-то шептали, а пальцы судорожно и беспорядочно плели косы — начинали одну, бросали, перескакивали на другую и снова возвращались к первой. Вокруг валялись снятые украшения для волос. Ортонар был прав: Ви словно обезумел и, наверное, ему и правда требовался лекарь, раз даже Мори не смог до него достучаться. Но прежде нужно было хотя бы поднять его на ноги и довести до повозки. Можно, конечно, поручить Мори и Хидену, чтобы просто схватили и отнесли, но это если иначе не выйдет. Иннидис шагнул вглубь — несколько шагов, и вот он уже в противоположном конце комнаты, присел возле Ви, заглянул ему в глаза. Тот словно не увидел. — Ви, эй, Ви! — негромко позвал Иннидис и пару раз легонько шлёпнул его по щеке, чтобы привести в чувство. — Вильдэрин! Тот отреагировал неожиданно: шептать и раскачиваться и впрямь перестал, но лучше бы продолжал это делать. Вместо этого в ответ на шлепки Ви дёрнулся, вскрикнул и сильнее вжался в стену, подтянув колени к груди и защищая голову руками. Он будто думал, что его собрались бить. Иннидис уже и забыл о таком его поведении, которое не раз видел в первые месяцы. — Всё в порядке, Ви, это я, — осторожно произнёс Иннидис, опасаясь, что в повозку его, видимо, всё-таки придётся тащить. — Что случилось, расскажи? Ви как будто понял, опустил руки и вернулся в прежнее положение, снова что-то зашептал. Иннидис, как прежде Ортонар, разобрал слова «ненастоящий» и «вывели», но, в отличие от управителя, расслышал и кое-что другое и понял тоже чуть больше. Догадался, что Ви мог подразумевать этими словами, тем более что неподалёку увидел скомканный пергамент. — Проклятье, — пробормотал Иннидис больше для себя. — Что за небрежность, я же сказал держать при себе и никому не показывать… Он дотянулся до листа и убрал за пояс, после чего снова прислушался к шёпоту. — …как племенной скот… свели… вывели… меня нет… ненастоящий… не существую… Если бы Иннидис знал, что сведения из поступного листа произведут на Вильдэрина такое губительное впечатление, ни за что не показал и не отдал бы его ему. Он-то думал, что большую часть всего Ви и так знает, но, как оказалось, тот не знал по крайней мере, что его родителей намеренно случили, чтобы… ну да, чтобы получить очередного отборного невольника. В этом смысле Вильдэрин был прав: да, его действительно вывели, как выводят породистых животных. Ну так и знатных людей зачастую женят друг на друге, не спрашивая согласия, а потом ожидают потомства. Вряд ли, конечно, можно так сравнивать, но всё же оставалось неясным, почему именно это так сильно поразило Ви. По сравнению с тем, что его всю жизнь готовили к тому, что главный и единственный смысл его жизни — ублажать господ, это казалось сущей мелочью. — …для них… вывели меня… ненастоящий… меня нет… не существую… — по кругу повторял Ви. Но теперь Иннидис хотя бы понимал, что именно ввергло его в такое состояние, а значит, можно было хотя бы попытаться помочь. Вряд ли получится, но попробовать стоило. Он положил ладони ему на плечи и слегка сжал. — Я прикасаюсь к тебе, Ви, ты чувствуешь? Потому что я тебя чувствую. Ты тёплый, ты из плоти и крови, и ты есть, я чувствую тебя прямо сейчас. И конечно же, ты существуешь. Я слышу, как ты дышишь. — Ви продолжал что-то шептать, но, кажется, шёпот стал чуть реже, а перерывы между словами чуть дольше. Возможно, до него всё-таки что-то доходило. Иннидис передвинул руку, приложив раскрытую ладонь к его груди. — Я чувствую, как ты дышишь, как вздымается твоя грудь и бьётся сердце. Я ощущаю это прямо сейчас, а значит, ты настоящий. Твоё сердце очень быстро бьётся... Тебя что-то пугает? Неважно, как ты появился на свет, Вильдэрин. Ты уже есть, ты живой и уже существуешь. Повинуясь какому-то наитию, Иннидис привлёк его к себе и обнял. И хотя тут же ощутил аромат волос и запах его тела, очень приятный, в этом объятии не было ни малейшей чувственности, только желание помочь. Точно так же он мог бы обнимать Аннаису, Хатхиши или доброго старого друга. — Сейчас я ещё отчётливее слышу твоё дыхание, Ви. Я ощущаю его даже на своей коже. Оно тёплое. И ты тоже. Живой, тёплый и настоящий. Из груди Вильдэрина вырвался судорожный полувздох-полувсхлип, а затем его пальцы вцепились Иннидису в плечо, а тело, наоборот, расслабилось. И он снова зашептал, но теперь его шёпот стал более осмысленным, и можно было проследить за цепочкой мыслей, которые привели его в такое умопомрачение. Иннидис словно стал свидетелем того, как Ви до этого накручивал себя, пытаясь осмыслить прочитанное. — Отец и мать… Я не знал их… — шептал он медленно и монотонно, — но я думал… воображал… как они любили меня. Я в детстве представлял, что они свободные, что у них большая семья, что у меня есть братья и сёстры, а меня просто украли… и я много раз представлял, как они живут… где… на каком говорят языке… И я сочинил о них столько историй! Иногда чудилось, что я издалека чувствую, как они скучают и ищут меня... А оказалось, их как племенной скот… моих родителей, и их родителей... просто спарили, чтобы получить… породистую псину… Меня. — Он умолк, но скоро зашептал снова, уже с более живой интонацией: — Вывели и выдрессировали, чтобы хорошо служил… И я хорошо служил… я старался… но это не помогло мне, ведь так? Я всё равно оказался там … и тот надзиратель всё равно убивал меня… просто потому что я такой… не как другие люди… не настоящий… Я выведен доставлять радость любым путём… а ему доставляло радость мучить меня… И он был прав, получается? Он наслаждался моей болью… но я ведь для того и есть, чтобы дарить наслаждение? — О боги, Вильдэрин! Должно быть, он был настоящей мразью! — выдохнул Иннидис, не зная, как ещё выразить сочувствие. Все слова казались неподходящими, к тому же он считал себя в ответе за то, что разум Ви затмился. Если бы между сегодняшним непростым разговором и прочтением поступного листа был перерыв хотя бы в несколько дней, может, всё сложилось бы не так печально. Но это случилось почти одновременно, и гнетущие воспоминания дополнились удручающими открытиями, а душевное здоровье Ви всё-таки было ещё хрупким. Иннидис этого не учёл. Теперь всё, что он мог сделать, — это крепче его обнять и помочь подняться на ноги. Вильдэрин стоял не совсем устойчиво, покачиваясь, но падать обратно вроде не собирался, да и взгляд стал яснее, а дыхание спокойнее. Иннидис выпустил его из объятий, хотя на всякий случай все ещё придерживал за плечо. — Ви, ты меня слышишь? Как ты? Ви медленно повернулся к нему и какое-то время молча смотрел, будто пытаясь сообразить, кого перед собой видит. Потом неуверенно выдавил: — Господин? Что ты тут… Я не в себе, господин?.. — Да, немного, — с облегчением ответил Иннидис. — Но сейчас как ты себя чувствуешь? — Я? Вроде бы хорошо... — Он склонил голову набок, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. — Вообще-то совсем нехорошо. Слишком злюсь… и ещё мне страшно и стыдно. И я не знаю, что делать. Иннидис тоже не знал, что ему делать. Что делать им обоим. Но приближался вечер, который скоро сменится ночью, и, наверное, сейчас его не стоило оставлять одного. Мори трудился в саду, но Ви ему пока не помощник, а навешивать на слугу вдобавок к работе ещё и заботу о другом слуге не слишком хорошая мысль. Да и управителю тоже есть чем заняться. — Тебе надо успокоиться. Поедем к реке, — решил Иннидис, который так и так собирался прогуляться после ужина, но почему бы не сделать это до или вместо. — Ты когда-нибудь бывал на том берегу? Там меньше людей, больше деревьев. Умиротворяет, знаешь ли. Тебе это сейчас точно не повредит. — А как же… занятие с госпожой Аннаисой? Я его пропустил? — Позанимаетесь завтра. Идём. Велю Хидену седлать лошадей. — Лошадей? Но я не умею, господин. — Мы поедем шагом. Сядешь на Жемчужинку, она спокойная и будет просто идти вслед за Арзуром. Тем более все лошади хорошо тебя знают, так что справишься, ничего сложного. Заодно отвлечёшься. Иннидис подтолкнул Ви в спину, побуждая пройти вперёд, и сам двинулся следом. Проехав по шелковичной аллее до высокого деревянного моста, они перебрались на противоположный берег уже начавшей мелеть Тиусы. Такой удобной тропы, как на том берегу, здесь не было, сосны и эвкалипты кое-где подступали к самой воде, а потому и люди тут появлялись реже. Иннидис и сам нечасто гулял в этих местах — только когда хотел побыть в одиночестве, поразмыслить о чем-нибудь, успокоиться. Сейчас он надеялся, что Ви это место тоже умиротворит. Пока отъезжали от дома и двигались по аллее, Ви был занят тем, чтобы удержаться на лошади, но приноровился довольно скоро. Когда Иннидис обернулся на него на мосту, то увидел, что его лицо снова помрачнело — брови сдвинулись к переносице, губы сжались в полоску, глаза угрюмо смотрели вниз. Похоже, Ви снова гонял в голове тягостные мысли. Проехав чуть дальше вдоль берега и уткнувшись в первую преграду из толстой поваленной сосны, лежащей кроной прямо в воде — наверное, упала во время урагана, — Иннидис спешился и придержал Жемчужинку, помогая спешиться Вильдэрину. Обоих коней привязал неподалёку, к разветвлению эвкалипта, и присел на упавший поперек тропы ствол. Ви подошёл прямо к воде и чуть заступил в неё обутыми в сандалии ногами. — Тёплая, — бросил он. — Скоро станет горячей, — откликнулся Иннидис. — Мелкой, узкой и горячей. Так что наслаждайся пока. Солнце уже начало спускаться к горизонту и проложило по реке широкую шафранную дорожку, но пара часов до сумерек ещё оставалась. Течение Тиусы никогда не было сильным, и речные волны с приятным плеском, неторопливо набегали на берег, переворачивая мелкую гальку и омывая камни покрупнее. В посвежевшем к вечеру воздухе разносился птичий треск, а неподалёку плавало утиное семейство. Иннидис всегда чувствовал здесь спокойствие, но на Ви это место то ли не оказало такого воздействия, то ли он был взволнован и удручён слишком сильно: по-прежнему понуро стоял у кромки реки и раздражённым движением выбивал из-под пяты гальку. Та с тихим стуком скатывалась в воду. — Тебе уже лучше, Ви? — спросил Иннидис, хотя и подозревал, что нет. — Наверное… Вроде… Не знаю… — Он помолчал, а потом выдал: — Нет, не лучше. Во мне сейчас столько злости, господин! — сдавленно воскликнул он. — Столько гнева! Мне кажется, я готов разнести всё вокруг, но вместо этого могу только стоять здесь и пинать эти проклятые камни! — И он с новой силой ударил ногой по гальке, так что камни и камешки громко булькнули в воду. — Не стоило давать тебе его читать, — вздохнул Иннидис. — Если бы я знал заранее… — То что? — с невесёлой усмешкой спросил Вильдэрин. — Не волнуйся, господин, я переживу это. Я ведь всегда принимал, что меня выращивали и воспитывали, чтобы доставлять удовольствие другим. И это никогда не казалось мне чем-то очень уж неправильным. Но раньше я не знал, что даже рождён был для этого! Всё-таки полагал, что уж рождён-то был не для господ, а для отца с матерью и для меня самого… Но нет… Оказалось, что, если бы не господа, меня вовсе не существовало бы. Если бы вам, свободным иллиринцам, не понадобился очередной раб для утех, я бы не жил. Значит, я вроде как создан вами… выведен… и значит, я не совсем настоящий. Но ничего, я привыкну и к этой мысли тоже. Иннидис не вполне его понимал. Его самого, например, тоже рожали сугубо из соображений надобности: роду Киннеи нужен был наследник. Он всегда об этом знал, и это не казалось чем-то странным. Хотя, может, в том и разница. Иннидис с детства воспринимал это как должное, хотя предназначение в глазах родителей так и не выполнил. Вильдэрин же о своём рождении узнал только что и ещё не успел с этим свыкнуться. Ви вдруг повернулся к нему и посмотрел пристально, с неожиданной неприязнью и даже враждебностью. — До чего же вы, свободные иллиринцы, странные люди, — процедил он кривой усмешкой. Иннидис только озадаченно приподнял брови, но Ви, похоже, в его вопросе и не нуждался, чтобы ответить: — Сначала вы нас разводите, как племенных лошадей, дрессируете, а потом что? — он понизил голос до свистящего полушёпота. — Потом сами же ненавидите нас за то, что мы получились слишком удачными? Раньше я и подумать не мог, что свободные люди могут завидовать рабам! Пока не попался на глаза тому надсмотрщику. Он мне сразу сказал, что я псина, которая не заслуживала иметь то, что имела… хотя к тому времени у меня уже ничего не было, кроме моей жизни. И он сказал, что обязательно убьёт меня, но будет делать это постепенно, чтобы я прочувствовал каждый день своего умирания. И я прочувствовал… — Сложно представить, что тебе довелось пережить, — только и произнёс Иннидис. Он не стал говорить ему, что вообще-то разводят их одни иллиринцы, пользуются — другие, ненавидят — третьи, а большей части попросту нет до них никакого дела. Большинство жителей страны даже не задумывается о существовании таких рабов, каким был царский наложник Вильдэрин. Иннидис не пытался объяснить это, потому что был уверен, что сейчас он всё равно не воспримет. Ви долго молчал, но видно было, что всё ещё прокручивает в голове тяжёлые мысли, распаляя себя сильнее и сильнее. Иннидис до сегодняшнего дня и не подозревал, что этот юноша, обычно спокойный и доброжелательный, способен злиться. Точнее, злиться-то способны все, просто он не думал раньше, что Ви способен вот так проявлять свою злость, да ещё и перед человеком, от которого зависит. Но пусть выплеснет. Возможно, это пойдёт ему на пользу. — И ты, господин, — снова заговорил он, — ведь ты тоже, когда понял, кто я, сначала возненавидел меня за это! Почему?! Просто потому, что я — это я, такой, каким меня задумали и вырастили вы же, иллиринцы? Конечно, ты не как тот надзиратель, ты — хороший человек, поэтому никогда не позволял себе обращаться со мной дурно, даже когда ненавидел… — Да не ненавидел я тебя, Ви! — не выдержал Иннидис. — Так, испытывал лёгкое раздражение, и то лишь вначале. — Но почему?! — Уже сам не помню, — пожал он плечами, хотя прекрасно помнил, только не готов был делиться этим с ним. Ви снова помолчал, но на этот раз недолго. — А знаешь, что самое паршивое, господин? Что я сам себя тоже раздражаю! — Он болезненно поморщился. — Потому что… посмотри на меня. Я сейчас не могу нормально делать даже то, чему меня всю жизнь учили, то, для чего я, как выяснилось, был рождён. Да что я вообще могу?! — Вильдэрин… — Иннидис поднялся с упавшего дерева и подошёл к нему, желая успокоить, уже протянул руки. — Нет! Не трогай! Не смей меня жалеть! — отпрянул тот, бешено сверкая глазами, а потом, отдышавшись, уже спокойнее добавил: — Ты и так слишком часто меня жалеешь… Это же неправильно. Неправильно, что именно ты, кто столько для меня сделал, получаешь от меня сплошные заботы и печали и никакого удовольствия. Так ведь не должно быть, да? — Прищурившись, с нездоровым блеском в глазах, он приблизился к Иннидису почти вплотную и сначала долго на него смотрел, а потом выпалил: — Давай же, хотя бы раз воспользуйся мной для удовольствия! Ты ведь тоже это прочёл, не так ли? «Использовать как раба для постельных утех», — так там написано. — В его взгляде с новой силой разгоралось безумие. — Я же знаю, ты этого хочешь! Я тоже хочу… Я видел твои взгляды украдкой, хотя ты моих не замечал. Так возьми же меня, используй по назначению! Вот и случилось то, чего Иннидис опасался, когда только-только осознал свои чувства: Ви сам предложил ему себя. Но вопреки собственным опасениям, удержаться от соблазна оказалось вовсе не сложно, потому что соблазна даже не возникло. Потому что перед ним сейчас стоял человек несчастный, потерянный и нуждающийся в помощи, а никак не в любовной страсти. — По назначению я тебе сейчас разве что по роже могу врезать, если не угомонишься, — спокойным голосом произнёс он, отстраняя его от себя. Это подействовало на Ви, с одной стороны, отрезвляюще, а с другой, похоже, ввергло в стыд и чувство вины. Он сначала замер, недоумённо моргая, а потом закрыл лицо руками, помотал головой и приглушённо, сквозь ладони, выговорил: — Господин… не знаю, как молить тебя о прощении. Уже в который раз за сегодня я творю непозволительные вещи… «Сейчас на колени упадёт», — понял Иннидис. И точно. Ви рухнул на колени, так и не отняв ладоней от лица. — Поднимайся, Ви, и садись на лошадь. Я провожу тебя к Хатхиши, останешься у неё. Вильдэрин убрал руки и с ужасом посмотрел на Иннидиса. — Господин… это потому что… ты прогоняешь меня? Из твоего дома? — О боги, да нет же, не будь глупцом! Просто у Хатхиши точно найдётся что-нибудь, что поможет тебе успокоиться и уснуть. Не думаешь же ты, что я стану полночи петь тебе колыбельные, лишь бы угомонить? Вставай! И Ви встал, доплёлся до Жемчужинки и забрался в седло. До Хатхиши они добрались уже во мраке, зато она была дома и, хоть и удивилась, с охотой приняла в своём маленьком жилище и накормила поздним ужином. Иннидис с аппетитом уплетал куропаток в луковом соусе и пшеничную запеканку, а Ви рассеянно ковырялся в своей тарелке и так отчаянно краснел, если случайно сталкивался с ним взглядами, что это было заметно даже на смуглой коже. Да уж, теперь он, наверное, ещё долго будет чувствовать себя неловко. Иннидис понимал, что и ему тоже какое-то время будет не слишком удобно при встречах с Ви, однако, несмотря на это, вернувшись к себе, он захотел увидеть его снова и как можно скорее.