Сердце скульптора

Иннидис вышел в приземистую деревянную дверь. Довольно высокий, он вынужден был пригнуться, чтоб не удариться о притолоку. Хатхиши пошла его проводить, дверь за ними с тихим стуком захлопнулась, и шаги смолкли. Вильдэрин остался сидеть один за столом в этой маленькой зале с низким тёмным потолком. Он не знал, когда снова увидит Иннидиса и вообще отважится вернуться в его дом. Наверное, только когда Хатхиши прогонит… Он уже давно мысленно называл господина по имени, но иногда опасался, что забудется и скажет так вслух. Хотя Иннидис, скорее всего, извинит его за это... Вернее, раньше извинил бы, до сегодняшней злобной выходки. Вильдэрин сам не знал, чего в ней было больше: бессильной ярости и боли или желания снова ощутить свою власть над ним. Ту власть, которую почувствовал, посмотрев на зеленоглазого скульптора тем притягательным взглядом. Вильдэрин не ожидал, что эта игра так смутит Иннидиса, что заставит спрятать глаза и окрасит скулы румянцем. Он тогда сам испугался и его реакции, и своего удовольствия от этой реакции, поэтому быстро стряхнул с себя соблазнительный образ. Однако это новое, непривычное, неизведанное чувство власти взволновало настолько, что мурашки побежали по коже. Неужели одним своим взглядом он способен так повлиять на человека, перед которым сам порою робел? Это отозвалось в душе сладостным трепетом, похожим на предвкушение чего-то чудесного и увлекательного. Он бы ещё долго смаковал упоительное ощущение, прокручивая его в памяти снова и снова, стараясь распробовать и испытать вновь... Если бы не та запись, из которой стало ясно, что вся придуманная им большая семья и любовь родителей — ложь, а он сам не только надрессирован, но и выведен специально для иллиринских вельмож. Как раз для таких, как Иннидис Киннеи. Это открытие пробудило страшные воспоминания и на время заслонило все прочие мысли и чувства, в том числе и недавнее упоение собственной властью. Вообще-то Вильдэрин уже около месяца замечал на себе жаждущие взгляды Иннидиса, и они нравились ему куда больше прежних — неприязненных и настороженных. Как нравился и сам Иннидис. Вильдэрин тоже любил смотреть на него, особенно когда тот работал над какой-нибудь скульптурой в саду и по-настоящему увлекался: в такие минуты его лицо становилось одухотворенным, зелёные глаза делались ярче, и в них словно разгорался огонь. Тёмные чуть вьющиеся волосы выбивались из обычно небрежной причёски и красивыми завитками ложились на лоб и падали на щеки, и он их иногда сдувал, чтобы не мешали. Вильдэрина это всегда завораживало. Он умел смотреть на Иннидиса незаметно, чтобы тот думал, будто прислужник Ви интересуется только статуями — любопытствует, как они рождаются. На статуи Вильдэрин, конечно, тоже смотрел. Но не только. У Иннидиса же, в отличие от него, не было ни малейшего шанса спрятать свой интерес, хотя он очень мило пытался это сделать. Просто не учёл, с кем имеет дело, и что его прислужник — бывший раб для утех, которого с детства приучали улавливать малейшие изменения в настроении господ. И вожделеющие взгляды тоже были этому рабу не в новинку. В своей прошлой, дворцовой жизни Вильдэрин не раз и не два ловил их от вельмож, но никогда не придавал им особенного значения. Потому что его мнение и желание или нежелание почти ни на что не влияли. Как и он сам ни на что не влиял. Зато любой из придворных, близких к правителям, будь то господин или госпожа, мог бы заполучить его, стоило только захотеть и сказать об этом главному надзирателю. К счастью, этого не случилось с Вильдэрином в отрочестве, как с некоторыми другими, но когда ему исполнилось шестнадцать, одному господину показалась заманчивой мысль завладеть им и Иниасом — двумя юными невольниками, похожими, как братья. И вскоре тот вельможа получил бы желаемое, но тут Вильдэрину снова повезло: его заметила царица Лиммена и сделала своим наложником. Это вовсе не выглядело так, как могло бы: она не приказала ему и даже не намекнула, что он её собственность и потому обязан подчиниться. Нет. Первую встречу в своих покоях владычица обставила с настоящим изяществом, затеяв такую любовную игру, что смущённый и взволнованный Вильдэрин до последнего сомневался, правда ли она заигрывает с ним или ему просто хочется так думать. Царица тогда чутко и с пониманием отнеслась и к его волнению, и к тому, что это был его первый любовный опыт. Вообще-то мало кому выпадала такая удача — стать возлюбленным женщины, в которую сам был влюблён ещё с мальчишества, и, казалось бы, влюблён безнадёжно. Но Вильдэрину словно боги улыбались, и он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Наверное, со стороны казалось, что тогда же он вкусил и власть, ведь у него были свои покои и личный слуга, в дворцовых коридорах ему кланялись даже некоторые из свободных людей, а повара, ювелиры, ткачи и другие мастера безропотно выполняли поручения. Но всё это принадлежало не ему — то была тень власти его возлюбленной повелительницы, и он сам тоже был только отражением её власти. И вот, пожалуй, впервые за жизнь Вильдэрин почувствовал собственную волю, направленную на другого человека. И пусть проявлением этой воли стал всего лишь один соблазняющий взгляд в ответ на насмешку, и пусть Иннидис вроде бы уловил за этим взглядом вызов, а всё равно засмущался, и это смущение Вильдэрина взволновало. А ещё он решил, что, во-первых, может так делать, а во-вторых, ему можно так делать, не ожидая позволения. Интересно, а что ещё ему в таком случае можно? Вероятно, именно этот вопрос, едва осознаваемый им самим, вкупе с гневом, болью и желанием убедиться в собственной притягательности и надоумил его так грубо предложить себя и посмотреть, что будет. И ведь в глубине души Вильдэрин знал: это безопасно, и если он вдруг передумает, то Иннидис не станет неволить и вообще не причинит зла. Вот почему решился. До сегодняшнего дня он считал себя неплохим человеком: никому не причинил зла, во всяком случае, намеренно, не делал подлостей, не предавал доверившихся и старался им помогать. Но сейчас вера в собственную безобидность пошатнулась. Потому что так, как он сегодня, ведут себя только неблагодарные лицемеры. Тем более по отношению к людям, от которых видели только добро. Иннидис с удивительным терпением возился с ним, когда он был убогим и отвратительным Ви, полностью зависимым от милости окружающих. Он и жив-то остался только благодаря решению Иннидиса выкупить умирающего невольника, от которого не виделось никакой пользы, только убытки и трудности. Но вместо признательности за помощь получил обвинения в том, в чём виноват не был, и только из-за того, что родился иллиринским вельможей. Будто этого было мало, Вильдэрин ещё и попытался обернуть против Иннидиса свою для него привлекательность. Ради чего? Чтобы уязвить? Чтобы снова почувствовать эту пьянящую власть над ним? Над человеком, под властью которого — настоящей, а вовсе не умозрительной, — сам находился так долго, и который ни разу не воспользовался ею ради выгоды? В таком случае порыв Вильдэрина выглядел ещё более недостойно. А ведь раньше он старался бережно относиться к чувствам других, так что же с ним случилось теперь? Кажется, он разучился понимать себя и окончательно запутался. Всё-таки то ощущение слишком затмило ему разум... Из груди Вильдэрина вырвался вздох. То ли тяжёлый, то ли усталый, а скорее, в нём звучало всё сразу, да и настроение было мрачнее некуда. Вернулась Хатхиши, уселась рядом с ним на узкую скамью и с ходу же требовательно спросила: — А ну-ка, парень, признавайся, что такое с вами случилось? — Ты же слышала, — негромко ответил он, поглаживая большим пальцем опустевший керамический стакан. — Господин сказал, что я немного не в себе и мне нужно успокоиться. — Э, нет! То, что с тобой не совсем ладно, я и сама вижу. Но я спросила: что случилось между вами двумя? — Ничего... Господин просто помог мне сюда добраться. Он догадывался, что она не поверит. Она и не поверила. — Ничего не случилось, и поэтому ты полвечера вёл себя так, будто предпочёл бы провалиться сквозь землю? Вильдэрин слабо улыбнулся. — Конечно. Господин застал меня в том жутком бреду, и мне очень стыдно. — Ох, ладно, парень! — досадливо отмахнулась Хатхиши. — Поведай хоть, что такое на тебя нашло, что за бред такой? Хотя бы на этот вопрос ты можешь ответить? — Вообще-то я и на предыдущие вопросы ответил, — с лёгким упрёком сказал он. — Хм… Он предпочёл сделать вид, будто не расслышал это её «хм». — Сегодня днём господин отдал мой поступной лист, и то, что я увидел там о своём рождении, о своём прошлом… сильно меня впечатлило. А потом я вспомнил много скверного о шахте, и эти мысли… — Не нужно гонять в голове дурные мысли о прошлом, мальчик мой, хватит, — прервала его Хатхиши, и голос её прозвучал сурово, несмотря на ласковое обращение. Она поднялась со скамьи и ткнула его пальцем в грудь. — В этом нет ни твоей вины, ни твоей заслуги, но так уж вышло, что ты жив и ты здесь, потому что умер мой Киуши. Тебе повезло, а ему нет. Но если ты и дальше намерен растрачивать жизнь на страдания, значит, Иннидис зря тебя спасал, я зря тебя выхаживала, а в гибели Киуши и вовсе не было никакого смысла. — Мне очень-очень жаль, что он погиб, Хатхиши! — Я знаю, что тебе жаль! — прикрикнула она. — Ты уже не раз это говорил. Мне тоже жаль. Но речь сейчас вообще не о моем сыне, а о тебе. Порыдай, если хочешь, над своими горестями, покричи, сломай что-нибудь, только не вздумай подчинять им свою жизнь, понял? А то встречала я таких… приятного мало, уж поверь. — Да я и не подчиняю… Стараюсь, по крайней мере. Кое в чём, а может, и во многом, мне действительно повезло, и я пытаюсь это ценить, правда. — Вот и ладно, вот и молодец. А теперь ступай туда, — она указала ему на проход с левой стороны, занавешенный тяжёлым льняным полотном, — в ту комнатку, там и ляжешь. Сдвинь рядом сундуки, а на чем спать и покрывало я тебе принесу. И настой сонных трав тоже. В том настое чувствовался ненавистный с детства привкус валерианового корня, но Вильдэрин, кривясь и морщась, всё же выпил его и поставил опустевшую чашу на одну из множества полок. Эта комнатушка, похоже, была складом посуды и хозяйственной утвари. Он улёгся на два придвинутых друг к другу сундука, для мягкости в несколько слоёв накрытых шерстяным полотном и коровьей шкурой, задул свечу и принялся ждать, когда же придёт сон. Но сон не шёл, и по-прежнему донимали мысли. Вильдэрин не солгал Хатхиши, он и впрямь понимал, что по сравнению с большинством невольников ему неслыханно везло почти всё время. Даже когда казалось, что боги окончательно от него отвернулись. Даже когда он думал, что так и умрёт унизительной смертью, сидя на цепи в собственной крови и испражнениях и страдая от неутихающей боли. К тому моменту ему уже стало неважно, какой будет эта смерть, лишь бы поскорее, — но опять повезло. Сначала его главный мучитель куда-то исчез, а «доходягу Ви» отправили в лачугу к другим рабам. Там надзиратели тоже били и почти не кормили, а работа на шахте была изнурительной, но это всё равно было лучше, чем издевательства, которым подвергал тот ужасный человек. А потом Вильдэрина продали в дом городского вельможи, и это его спасло. Сейчас он уже сознавал, что, несмотря на все муки, провёл на руднике лишь полгода, а не всю оставшуюся — и недолгую — жизнь, как многие другие. Пусть эти шесть месяцев показались вечностью, но по сравнению с уже прожитыми годами и с теми, которые ещё только предстоит прожить, это не такой уж долгий, хоть и ужасный отрезок времени. Конечно, этот период оставил после себя следы, и не только внешние, но всё-таки… Всё-таки было бы невероятным бесстыдством отрицать свою удачу. Ведь и продали-то его не просто в дом какого-то вельможи, а в дом Иннидиса — великодушного и милосердного скульптора, который говорил с перепуганным Ви спокойным голосом, а его прикосновения всегда были мягкими и осторожными. А Вильдэрину так не хватало ласковых прикосновений! Он так изголодался по ним! Ведь на шахте его касались, только чтобы ударить. Иннидис же не только был добр к нему, но и подарил свободу, о чём раньше и не мечталось — даже мысли не возникало, что такое возможно. И пусть он пока не совсем понимал, как пользоваться этой свободой, но на сердце становилось теплее от одной мысли, что он больше не раб, а такой же, как Мори, Хиден, Чисира и другие вольные иллиринцы. И всё равно, ночью, во снах, а иногда и просто в минуты сильной тревоги болезненные воспоминания и страхи возвращались и делались такими реальными, как будто бы он вновь оказывался на шахте. Возможно, порою это отражалось на лице, и именно это заметила Хатхиши, когда велела не думать о прошлом. Да он бы с радостью, но если бы это было так просто… Вот и сейчас, когда настой подействовал и уже начало клонить в сон, воспоминания встали перед внутренним взором — пугающе яркие, но спутанные, — и вплелись в сновидения. В них гремели цепи, лаяли злобные псы, а мучитель глумливо смеялся, надвигаясь с кинжалом, и обещал, что отрезанное ухо — только начало. Потом будет нос, и пальцы, и второе ухо, и, наконец, мужское естество… Вильдэрин плакал и пытался отползти, но не мог сдвинуть цепь с места, она делалась всё короче, всё тяжелее, звенья её гремели всё громче, громче, громче… Когда надзиратель занёс кинжал над лицом, Вильдэрин проснулся в ужасе и липком поту и с облегчением понял, что это был очередной кошмар и что уже рассвело. А значит, ему не придётся мучиться, чтобы уснуть снова. В доме врачевательницы Вильдэрин провёл ещё двое суток, после чего она погнала его обратно. Если, конечно, можно так сказать, ведь выразилась-то она иначе. Проводив после полудня одного из своих больных — пожилого лавочника, — она подошла к Вильдэрину и внимательно оглядела. — Ты вроде уже в порядке. Как спал этой ночью? — Как убитый. Спасибо тебе. — Значит, сегодня-завтра вернёшься к своему господину? — Не знаю… Наверное… — пробормотал Вильдэрин, все ещё не представляя, как будет смотреть Иннидису в глаза. Можно, конечно, смотреть не в глаза, а в пол, как и положено прислужнику, но… После «но» опять вспомнилось то дурманящее ощущение, и Вильдэрин не стал додумывать мысль. — Наверное? — нахмурилась Хатхиши. — Ты что, сам не знаешь? А то смотри, если сомневаешься, так оставайся здесь. Ты теперь человек свободный, а мне как раз слуга нужен. С готовкой-то мне девчонка местная помогает, а вот остальное… Видел же, какой тут беспорядок, а у меня времени ни на что нет! Спасибо, кстати, что прибрался немного. — Она засмеялась и потрепала его по щеке. — Хозяйственный мой мальчик. Я тебе тоже платить буду, а с Иннидисом договорюсь: уверена, он нас с тобой извинит. Вчера он и правда слегка у неё прибрался: и чтобы занять чем-то время, и чтобы не чувствовать себя обузой, и чтобы немного помочь. Ничего особенного: всего-то сложил кое-какие вещи, собрал со стола посуду да сгрёб и выбросил мусор. Он даже не думал, что Хатхиши это заметит, ведь домой она пришла только ночью, позже Вильдэрина, который и сам-то вернулся, когда стемнело: вечером вышел прогуляться по этой тихой окраине, забрёл в миртовую рощу, а та вывела его за город, к древнему заброшенному амфитеатру. Который вдруг оказался не таким уж заброшенным: его облюбовали лицедеи из далёкой Сайхратхи. Знаний сайхратского наречия Вильдэрину хватило только на то, чтобы понять, что они совершают какое-то обрядовое путешествие, на время останавливаясь в тех местах, где прежде останавливался их бог-покровитель, и места эти были им указаны древними свитками и звёздными картами. Встреча показалась Вильдэрину очень любопытной, как и сами чужеземцы, поэтому он даже не заметил, как пролетело время, и солнце скрылось за горизонтом. Он не настолько хорошо знал обратный путь, чтобы идти через рощу в темноте, но лицедеи дали факел, и Вильдэрин добрался к дому Хатхиши хоть и поздно, но не заплутав. — Ну, так что скажешь? — прищурившись, спросила врачевательница. — Останешься здесь? Или вернёшься к Иннидису? — Я ведь там ещё госпожу Аннаису танцам учу. Помимо прочего. — Если дело только в этих уроках, то не беда: стану тебя отпускать к ней. Дело, конечно, было не только в уроках, и врачевательница, вероятно, об этом догадывалась: уж больно насмешливо щурила жёлто-карие глаза. — Извини, Хатхиши, но я не могу остаться. — Не можешь? Или не хочешь? — Не хочу… точнее, хочу, но… Но вернуться туда я хочу больше. Там мои друзья... и вообще. — Вот сразу бы так и говорил, — фыркнула Хатхиши и передразнила: — А то «не знаю, наверное». Тьфу! — Она махнула рукой. — И раз уж ты, как выяснилось, всё знаешь, так и иди себе. У меня тебе больше делать нечего. Объясню, как отсюда добраться до его дома, но пешком это часа два, так что выдвигайся уже сейчас. Чтобы успеть к друзьям и «вообще» до темноты. *** Дверь в воротах тихо отворилась, и вошёл Ви. Поклонился неуклюже, что было совершенно на него не похоже, и так и встал там, у входа, неуверенно топчась на месте и глядя куда угодно, только не на Иннидиса. Наверное, не ожидал сразу же на него наткнуться, не знал, как господин его встретит, вот и не понимал, как себя вести. Иннидис тоже не понимал, но нужно было что-то сказать и как-то отреагировать. Если б знал заранее, что Ви придёт в это время, то не вышел бы в сад, а остался в доме, дал бы ему проскользнуть как будто незамеченным и тем самым избавил от неудобной встречи их обоих. А на следующий день уже можно было бы притвориться, будто Ви никуда не исчезал и ниоткуда не возвращался. Но разве мог Иннидис предугадать? Вот и вышел тренировать собак и играть с ними. Уже почти стемнело, овчарок только что увели, а он уселся на скамью возле изваяния рогатого мальчика, как раз обращённую к воротам. В итоге неудобная встреча случилась, и лучше было как-то её сгладить. — О, Ви, ну наконец-то! — воскликнул Иннидис как можно более беспечно. — Тебя тут все заждались, особенно Мори. Всё ходил и сетовал, что теперь ему самому приходится счищать птичий помёт со статуй. Ни на что подобное Мори, правда, не сетовал, но нужно же было что-то сказать. Тем более тот действительно спрашивал, когда вернётся его приятель и всё ли с ним ладно. После этих слов лицо Ви расслабилось, напряжение из тела ушло, он ступил вперёд и снова поклонился, уже со своей обычной грацией. — Завтра же освобожу его от этой неприятной обязанности, господин, — сказал он и замялся. — И ещё… я хотел сказать… Господин, в тот день я был совсем как безумный и даже не знаю теперь, как… — Но сейчас тебе уже лучше? — прервал его Иннидис, неосознанно поднимаясь навстречу. — Выглядишь ты неплохо. Выглядел он вообще-то прекрасно. Как и всегда. Даже во время того приступа безумия. — Да, господин, спасибо. — Он улыбнулся и, кажется, собирался добавить что-то ещё, но передумал. — Что говорит Хатхиши? — Что нужно хорошо спать и чтобы я в ближайшие несколько дней заваривал себе корень валерианы. — Так возьми там, в кустах розмарина… да ты и сам знаешь. Ви помолчал, а затем забавно сморщил нос и заговорщицки понизил голос, будто врачевательница притаилась поблизости и могла подслушать. — С детства не переношу этот вкус. Прямо воротит. До тошноты. — Вот как? А Хатхиши ты об этом сказал? — Разумеется. — И что она ответила? — Что я сволочь неблагодарная, — развёл он руками. Иннидис понимающе усмехнулся, и Ви улыбнулся в ответ. — Ещё сказала, что если я не готов терпеть вкус кошачьего корня, то тогда должен работать так, чтобы к вечеру валиться от усталости. — О, Ви, боюсь, здесь не найдётся для тебя столько работы, — с напускным сожалением покачал головой Иннидис, а после сделал вид, будто ему в голову пришла хорошая мысль: — Хотя ты можешь на несколько дней взять на себя обязанности Хидена и Мори, а парни пускай отдохнут и побездельничают. Ви изобразил, будто всерьёз размышляет над его предложением, но уже в следующую минуту в притворном ужасе округлил глаза и выдавил: — Пойду, пожалуй, выкопаю себе немного кошачьего корня, господин. Он свернул вглубь сада, а Иннидис хохотнул, глядя ему вслед. Ви с улыбкой оглянулся на него через плечо. Похоже, эти незамысловатые подшучивания избавили их от неловкости, которой Иннидис опасался. И будто не было ничего. Будто ничего не менялось, и Ви не выплёскивал на него злость, не произносил те слова или ничего такого не имел в виду… Но в том-то и дело, что слова были сказаны! Их было уже не отменить и не забыть, а смысл — не исказить, слишком уж чётко тот был выражен: «Я тоже хочу… Я видел твои взгляды украдкой, хотя ты моих не замечал». Правда ли это? Или Ви только так сказал, чтобы осложнить ему выбор между правильным и желанным? Иннидис ещё долю минуты смотрел на едва видимую в сумерках дорожку, по которой ушёл Вильдэрин, но не стал дожидаться его возвращения и вскоре поднялся к себе. После ужина к нему в покои пришла взбудораженная Аннаиса, убеждённая, что нужно заранее продумать, в каком обличье её дядя предстанет в свете на этот раз. Через несколько дней Ровван Саттерис праздновал взросление дочери, так что теперь племянница сводила Иннидиса с ума, заставляя примерять разные наряды, украшения и их сочетания, чтобы определить лучшие. Это торжество казалось Аннаисе особенно важным, ведь оно устраивалось в честь её повзрослевшей подруги. И пусть сама Аннаиса не могла присутствовать, поскольку всё ещё считалась ребёнком, зато собиралась сделать так, чтобы дядя там блистал. Ради этого и мучила его часами едва ли не каждый вечер, оставшийся до праздника. Иннидис покорно терпел. — Завтра придётся пропустить нашу с тобой подготовку, — вздохнула Аннаиса, заплетая ему какие-то сложные, едва ли не сложнее, чем у Ви, косы. — К сожалению. Иннидис считал, что вообще-то к счастью, но вслух, разумеется, этого не произнёс, и она продолжила: — Раз уж Ви вернулся, то завтра мы будем заниматься вместо того раза. Я с ним уже договорилась. И с Ортонаром. — И когда ты только успела… — А, ещё до ужина! — ответила она и велела не вертеться. — Жаль, что мы с Ви не сможем побывать на этом пире и танцевать там. Я для этого торжества, видите ли, слишком мала, а Ви — и не знатный, и не раб. Вот если бы он всё ещё оставался рабом… — Что ты такое говоришь, Аннаиса? — А что? В знатнейших домах столицы вельможи часто приводят с собой на пиры рабов для утех. Не на церемониальные, конечно, а на те, что для веселья, но всё же. И ты тоже мог бы взять с собой Ви, если б он всё ещё был невольником. То-то бы все позавидовали, что у тебя такой раб! — Аннаиса… — Ну что?! Это ведь правда. Я не знаю никого красивее Ви. Ну, кроме царя, само собой, — быстро добавила она, вспомнив, что вообще-то должна быть влюблена в Адданэя Кханейри, как и старшие подруги. — Но теперь что об этом говорить! Теперь Ви простолюдин, на пиршествах ему не место. Жаль. Как ни иронично, а племянница была права. Когда высокородные вельможи приводили с собой одного или нескольких невольников для радостей на приватные пиры, это не считалось чем-то предосудительным. Те сидели в тонких бронзовых ошейниках у ног своих хозяев, зачастую даже участвуя в общих беседах. Но позвать на пир кого-то из простонародья было совершенно немыслимо! Такого простолюдина вышвырнули бы прочь или сами покинули празднество, а вельможу, который его пригласил, ещё долго не принимали бы ни в одном хорошем доме. Даже Иннидису, обычно не слишком-то следовавшему правилам высшего света, никогда не приходило в голову позвать к себе в гости ту же Хатхиши одновременно со своими знатными приятелями. В юности, когда он был так счастлив с Эйнаном и мечтал дать тому свободу, то никогда не задумывался о таких приземлённых вещах, как дальнейшая жизнь с ним в обществе. Казалось, что всё разрешится само собой и наилучшим образом, что все привыкнут и смирятся, стоит только освободить возлюбленного и начать жить с ним и любить открыто. С тех пор Иннидис повзрослел, утратил былую наивность суждений и понял, что в глазах людей они с Эйнаном никогда не стали бы ровней. Иннидис превратился бы в изгоя или вынужден был бы вести двойную жизнь: у себя дома они с Эйнаном любили бы друг друга, но в обществе никогда не появлялись бы как равные — только под видом господина и слуги. И как долго они бы это выдержали — неизвестно. И вот, теперь Ви… Иннидису что, на роду написано влюбляться в своих рабов и прислужников? Какая-то напасть! Даже если слова Вильдэрина о якобы не замеченных Иннидисом взглядах — правда, это только всё усложняет. Кем этот юноша может стать для него? Наложником, которого он будет держать у себя дома и развлекаться, когда есть охота, и слугой во всё остальное время и в глазах всех остальных людей? Иннидис никогда не сможет ни пойти с ним на праздник, даже самый маленький и приватный, ни наведаться в гости к друзьям, ни посетить купальни. И прогуляться по городу бок о бок будет нельзя: Ви вынужден будет идти или ехать хотя бы в паре шагов позади. В таких отношениях он всегда будет немного унижен, никогда не станет равным своему любовнику и господину. И в чём тогда был смысл его освобождать? Чтобы держать при себе, используя в своё удовольствие? Нет, это никуда не годится. Ви не должен всегда находиться при ком-то, у него теперь есть собственная жизнь, в которой ему следует исполнять свои, а не чужие желания. А Иннидис... кажется, он вообще рассуждает о том, чего не случилось и вряд ли случится. Наверняка те слова Ви были неправдой, сказанной из горечи и злости. Лучше думать именно так и не травить себе душу. *** — Сосредоточься, пожалуйста, — попросил Иннидис сияющего Ви, который сидел на большой отполированной коряге, сохранял идеально верную позу, но так широко улыбался, что совершенно вышел из образа умиротворённого полубога. — Я очень рад, что у тебя хорошее настроение, но так мы сегодня никуда не продвинемся. Мы же договорились, что на губах Лиирруна угадывается только тень улыбки, а не сверкает улыбка до ушей. — Да, господин, конечно, извини, — откликнулся Ви, тут же принимая нужный вид. — Да что с тобой сегодня такое?.. — пробормотал Иннидис. И хотя вопрос был скорее риторический, Ви ответил: — Просто я сегодня очень счастливый, господин. Иннидис вопросительно приподнял брови, и Ви снова просиял. — Я почти всю ночь не спал и… — Странный повод для счастья, — хмыкнул Иннидис, вспомнив, что вчера и правда видел, как тот уже поздно ночью раскачивался на качелях. Он, конечно, и сам бодрствовал, но ему-то не надо было вставать в такую рань, в какую встают слуги. — Хатхиши тебя убила бы, если б знала, что после её стараний ты всё равно не спишь. — Я же не договорил, — сказал Ви с мягким укором, сглаженным очередной улыбкой. — Я не спал всю ночь, потому что много думал... обо всём. — Звучит угрожающе. — Почему это? — Ну, в прошлые два раза, когда ты много думал, то пришёл к выводу, что ты якобы ненастоящий. — Но сейчас всё иначе. — Он слегка нахмурился и мотнул головой. Несколько прядок выпали из узла волос на затылке, надо будет поправить. — Сейчас всё совсем наоборот. Это сложно объяснить, но… я вообще-то осознал, что я вовсе не для тех, для кого меня предназначали. И может, я и есть ненастоящий, но это совсем не важно. Потому что когда я вернулся, Мори и Чисира очень мне обрадовались. И Орен с Хиденом тоже. И госпожа Аннаиса. И даже Ортонар улыбнулся. А ты… ты вообще простил мне ту постыдную выходку и даже не злишься! А до этого Рэме… госпожа Реммиена была так счастлива встретить меня живым! Я хочу сказать, что даже если я сам ненастоящий, то мои друзья и все те, кто меня здесь окружает, и ты — вы все очень даже настоящие, и ваше отношение ко мне настоящее. А моё — к вам. Поэтому не имеет значения, для чего меня родили и вырастили. Ты тогда правильно отметил: главное, что я уже есть и уже живой. — Я очень рад, что ты это понял, Ви. Правда, — серьёзно сказал Иннидис, так и замерев с куском глины в руке. Затем шлёпнул её в ведро к остальному тесту и ополоснул руки. — И поэтому теперь ты счастлив? — Да, пожалуй. Я вдруг поймал себя на чувстве, будто всё страшное позади. Я понимаю, что это, может, вовсе не так, но всё равно меня не оставляет предвкушение чего-то очень хорошего. — А до этого что же? Ты ждал плохого? — Не всё время, конечно. Но поначалу да. Пожалуйста, не говори об этом Хатхиши, но сначала я только злился, что мне не дали умереть. По крайней мере до того дня, когда ты сыграл мне на лире. Я думал, ты меня ударишь, а ты сыграл мне на лире… — И сыграл ужасно, — усмехнулся Иннидис. — Да, но это неважно… — он осёкся, прикрыл рот рукой и виновато ойкнул. Это выглядело и звучало так потешно, что Иннидис рассмеялся. — Брось, я сам прекрасно знаю, что музыкант из меня никудышный, меня таким не проймёшь. — И всё-таки извини. Я хотел сказать, что для меня не имело значения, как и что ты играл. Я понимал, что ты делаешь это для меня, и впервые за долгое время ощутил себя живым человеком, а не куском израненной плоти. — Если б я знал, что это так на тебя повлияет, постарался бы играть лучше и дольше… — Как видишь, мне хватило и этого, — улыбнулся Ви. Посмотрев на его сияющее лицо, Иннидис отошёл от уже облепленного глиной каркаса: похоже, работы над статуей сегодня уже не выйдет. С одной стороны, жаль, ведь у них и без того был перерыв почти в две недели, а с другой, статуя никуда не убежит, главное, не забывать увлажнять глину. Зато до чего же приятно видеть его в таком чудесном настроении. — Ладно, Ви, — с усмешкой выдохнул Иннидис. — Не знаю, как из тебя, такого счастливого, ваять сейчас умиротворённого полубога. Если только не обращать внимания на лицо. — Я мигом сосредоточусь, господин! — в очередной раз пообещал Ви. — Не стоит, не мучайся. Тем более что теперь уже и мне не сосредоточиться. После таких-то откровений. И как тебе это удаётся? — Что именно? — Открыто говорить о своих чувствах другим. Кажется, я уже задавал тебе такой вопрос… или только думал задать. Сам не помню. — Я не всегда и не со всеми такой болтун, господин, честное слово, — будто извиняясь, произнёс Ви. — Да, это понятно. И я вовсе не считаю тебя болтуном, напротив, рад, что ты мне доверяешь. Хотя мне и удивительна такая откровенность. Наверное, я просто не привык к тебе такому... — Иннидис махнул рукой на его одежду, сложенную на клинии. — Ты можешь собираться, продолжим в другой раз. — Но я такой с детства, — сказал Вильдэрин, поднимаясь и подходя к клинии. — Хотя прежде и не задавался вопросом почему. Но теперь думаю, что это, наверное, из-за той статуи. Памятуя, что Ви замечал его взгляды, Иннидис отвернулся, сел на табурет и пододвинул к себе медный таз с чистой водой — вроде как вымыть руки. Лишь бы не смотреть, как Ви станет одеваться, а перед этим снимать набедренную повязку… — Что за статуя?.. — рассеянно спросил он. — Мне было лет десять, когда её привезли во дворец. Царевна Аззира мне её показала. — Царица? — уточнил Иннидис, по-прежнему упорно не глядя на Ви, но слыша шелест его одежды. — Ну, тогда она ещё была царевной, а царицей была владычица Лиммена. — Ну да, конечно. — Он всё никак не мог привыкнуть к мысли, что Вильдэрин чуть ли не через день виделся и говорил с людьми, ради минутной встречи с которыми Иннидису пришлось бы месяцами обивать пороги придворных вельмож и сановников. — И что же с ней было, с этой статуей? — Не сочти меня безумным, господин, но я часто с ней разговаривал. Тогда, в детстве. Не то чтобы я совсем ни с кем не мог поговорить, кроме неё… Нет, я мог. У меня был Иниас, была Рэме, а ещё Камирин… Но всё равно с ними я не всегда мог обсудить всё что хотел. Да и не больно-то нам позволяли откровенничать друг с другом. Мы, конечно, обходили этот запрет, но нельзя сказать, что он совсем нас не касался. Зато когда я садился возле него, то делился с ним всеми чувствами и мыслями. Особенно когда было грустно или не по себе. Разговоры с ним всегда мне очень помогали. И я же хотел, чтобы он точно меня понял, вот и старался выражать всё честно и доходчиво. Наверное, тогда и привык к этому. — Он? Это была статуя какого-то бога? — Нет, это был обычный, но очень красивый юноша, вовсе не бог. И я придумал для себя, что он мой старший брат. Вот ведь, — Вильдэрин тихо хохотнул, — похоже, в детстве я вообще слишком многих себе придумал. — Должно быть, это была какая-то особенная скульптура, раз ты назначил её своим братом, — улыбнулся Иннидис, всё-таки взглянув наконец на него: Ви как раз уже оделся и теперь сидел на клинии. — Она и правда была особенной. Хотя не все это замечали. — Её изваял кто-то очень известный? Во дворце, я слышал, есть множество скульптур от самых именитых мастеров со всего света. Я даже сам видел парочку. — Так и есть, господин, но кто сделал именно этого юношу, я не знаю. — Ви достал шпильки из волос, и блестящие пряди упали на плечи, снова скрыв шрам и отсутствующее ухо. — И царевна Аззира тоже не знала, как зовут того скульптора, хотя это изваяние не было древним, его изготовили уже в наши дни, а во дворец доставили по её приказу. — Он поднялся и подошёл к полке возле небольшого зеркала, положил на неё шпильки, затем повернулся к Иннидису, уже забывшему, что собирался смотреть на Ви как можно реже. — Когда я повзрослел... когда стал наложником царицы Лиммены... то попросил перенести то изваяние ближе к моим покоям. Мне тогда почти исполнилось семнадцать, и к тому времени я, конечно, уже не говорил с ним, но по-прежнему любил сидеть рядом. И уже видел, что он совсем юный. А то в детстве всегда казался мне ужасно взрослым и знающим ответы на все вопросы, — Ви засмеялся. — Хотя он, понятно, их не знал, он же был изваянием. — И что же в нём всё-таки было особенного? — напряжённо спросил Иннидис. — Ты не ответил. — Сложно так сказать, господин… Вообще-то это была статуя раба или пленника. Может, ещё и этим он меня привлёк. Хотя не только... Он, понимаешь, был словно живым или вот-вот готовым ожить. У него были связаны руки, но держал он их так, будто миг — и разорвёт верёвки. И поза тоже была такая… Вроде бы он на коленях, но кажется, что прямо сейчас встанет. Вот так это выглядело... — Ви опустился на одно колено, а вторую ногу согнул и поставил так, будто собирался оттолкнуться ею от пола. Руки свёл в запястьях, как если бы они были связаны, и воздел над головой. Иннидис больше не мог на это смотреть. И не стал. Дыхание сбилось, на лбу выступила испарина, и он быстро отвернулся к медному тазу и принялся яростно омывать и без того уже чистые руки. — А ещё, знаешь, у него было такое выражение лица… — Краем глаза Иннидис уловил, как Вильдэрин поднялся и встал у зеркала, глядя на своё отражение. — Казалось, что он не сомневается, что всё у него получится. Он был очень сильный духом, этот юноша. Это выглядело так, будто он сбросит верёвки и тут же улыбнётся: мол, я же говорил. И ещё всякие мелочи были выполнены очень искусно… хвоинки в волосах и всё такое. Уж не знаю, кто был тот скульптор, но наверняка он вложил в него душу. Думаю, тебе бы та статуя тоже понравилась, господин. Иннидис молчал и мыл руки. — Господин? — переспросил Ви, отворачиваясь от зеркала. Он же был настолько поглощён своим занятием и так старательно и тщетно пытался успокоить дыхание, что не сразу обратил внимание, что Ви тоже замолчал и молчит уже какое-то время. Потом Иннидис неловко задел рукой край таза, и тот перевернулся, вода расплескалась, медь гулко ударилась об пол. Иннидис вскочил. — Проклятье! Чтоб тебя!.. — ругнулся он на таз и потянулся поднять. В тот же миг пальцы Ви сомкнулись на его запястье, и от этого простого прикосновения по коже Иннидиса пробежала волна мурашек. Потребовалось усилие, чтобы стряхнуть с себя пьянящее чувство. — Это ты?.. — прошептал Вильдэрин с ошеломлённым видом. — Ты и есть тот скульптор?.. Я должен был догадаться… Я же слышал ту историю… Иннидис столкнулся с взглядом, в котором неверие смешивалось с радостью узнавания, а восхищение почему-то с сочувствием. — Я должен был догадаться… — повторил Вильдэрин чуть громче. — Царевна же рассказывала мне её историю, и я должен был понять… Вот почему ты… — Он прервал сам себя и высвободил запястье Иннидиса. — Как его звали? Того юношу? Как его звали? — Эйнан, — ответил Иннидис, едва узнавая свой осипший голос. — Эйнан его звали… А что за история? Какую историю тебе рассказала царевна? — Я не уверен, что она полностью правдива… или вообще правдива. — Я хочу её услышать. Вильдэрин засмущался, но сейчас Иннидису было на это плевать. — Говори, — велел он. И Ви заговорил — тихо и несмело: — Она сказала, что этот юноша был рабом и возлюбленным скульптора, но потом его втайне продали. И скульптор долго его искал и нашёл. Но когда приехал за ним, чтобы выкупить, тот юноша погиб прямо у него на глазах. И после этого… — Ви умолк. — Что после этого? — требовательно спросил Иннидис. — После этого… скульптор вроде сошёл с ума, — почти неслышно шепнул Ви и громко добавил: — Но уж это, конечно, неправда. — Разве? — усмехнулся Иннидис. — Тебе добрая половина вельмож скажет, что я помешался, раз покупаю невольников только для того, чтобы освободить. Ну, по крайней мере, теперь ты знаешь, почему я это делаю. И что делаю это для себя, а не для вас. Потому что Эйнан бы этого хотел. Он уставился вдаль, глядя сквозь Вильдэрина, вспоминая... ...Они с Эйнаном сидели на их любимом взгорке, у костра среди сосен. Точнее, Эйнан лежал, закинув руки за голову, а Иннидис сидел рядом и смотрел на любимое лицо, освещённое светом луны и огня. Хвойные лапы искрили, выбрасывая в ночное небо золотисто-красные хлопья. Иногда искры попадали на одежду, оставляя на ней крошечные подпалины, и тогда Эйнан их стряхивал, проводя рукой по бедру. — Что ты первое сделаешь, когда станешь свободным? — спросил Иннидис, поглаживая его по щеке и губам. — Если останусь в Иллирине? — А ты разве не останешься? Здесь, со мной? — Зависит от того, насколько ты будешь убедителен, — рассмеялся Эйнан. — О, я буду очень, очень убедителен! — подыграл Иннидис, склонившись к нему с поцелуем. — Ты не сможешь устоять. — Тогда… — протянул Эйнан, — тогда я первым делом разбогатею. А вторым — куплю множество рабов. От неожиданности Иннидис потерял дар речи: Эйнан же всегда утверждал, что рабства вообще не должно быть. Тот оценил его реакцию и расхохотался. — Я их куплю — и сразу же дам всем вольную. В этом вашем Иллирине это единственный способ, которым я могу хоть что-то сделать. Потому что вас, местных вельмож, мне всё равно не изменить. Даже ты, лучший из них, и то никак не поймёшь, о чём я тебе толкую… Иннидис всё-таки понял, но слишком поздно. Эйнан уже не успел этому порадоваться… — И ты не знал, где она? — вырвал его из воспоминаний мелодичный голос Ви. Иннидис глянул на него, удивляясь, как два дорогих ему человека оказались связаны друг с другом сквозь смерть и годы. Не дождавшись ответа, Ви повторил вопрос: — Ты не знал, что статуя Эйнана всё это время была в царском дворце? Иннидис только сейчас обратил внимание, что стоит в луже воды, и влага хлюпает под подошвами сандалий. Сдвинувшись на пару шагов, он опять посмотрел на Ви и наконец ответил: — Его забрали без моего ведома и против моей воли. Сказали, что это по приказу кого-то из царской династии. Теперь я знаю, что по приказу царицы Аззиры… ну, тогда ещё царевны. Я пытался вернуть его, но никто не мог или не хотел точно сказать, где он. Я предполагал, что Эйнана могли увезти во дворец, но думал, что очень скоро из дворцовых коридоров он отправился в какое-нибудь хранилище, подвал, кладовку или куда там ещё сгружают ненужный хлам. Но если бы я знал тогда, десять лет назад, что мой Эйнан станет таким хорошим собеседником для одного мальчика, — Иннидис слабо улыбнулся, — было бы куда проще смириться, что его статую у меня забрали. — Спасибо… — За что? Я и правда рад узнать, что он столько лет помогал тебе жить и выражать мысли. — Но ты не выглядишь радостным… — Просто я поражён и ещё не осознал всего до конца. Я ведь мысленно уже распрощался с тем изваянием и не думал, что когда-нибудь о нём услышу. И хотя погиб Эйнан вовсе не на моих глазах, но всё остальное в этой истории… Откуда царевна вообще могла узнать обо всём этом? — Она часто знала очень неожиданные вещи. Хотя в другие дни не могла вспомнить даже самого простого... — Ума не приложу, зачем ей вообще понадобилась моя статуя… В царском дворце столько изысканных и самых искусных скульптур от великих мастеров хоть древности, хоть наших дней. — Но теперь, когда ты точно узнал, где он, ты ведь сможешь его вернуть? Иннидис тихо покачал головой. — Я ведь уже пытался прежде. Обращался к разным вельможам — без толку. А тут сама царица. Ей даже не передадут мою просьбу, а уж о том, чтобы увидеться с ней лично, и мечтать не стоит. — И меня она уже вряд ли помнит… — пробормотал Вильдэрин и опустил голову, о чём-то задумавшись. Затем поднял на Иннидиса напряжённый взгляд и будто через силу выдавил: — Можно обратиться к царю. — Что, он отнесётся к моей просьбе с большим пониманием? — с саркастичной ухмылкой спросил Иннидис. Должно быть, говорить об Адданэе Кханейри Вильдэрину было неприятно, и он отвёл глаза, потеребил прядь волос, покрутил медный браслет на запястье. Затем ответил, чуть нахмурившись: — Я не знаю… Иннидису показалось, будто сначала тот хотел сказать что-то другое, однако допытываться у него не стал и произнёс с вымученной улыбкой: — Вдруг Эйнан поможет ещё какому-нибудь мальчику или девочке? Мне будет приятно думать об этом. Лицо Вильдэрина разгладилось, он шагнул вперёд — и тоже, как до этого Иннидис, вляпался в лужу. Посмотрел под ноги, отступил обратно и снова поднял взгляд. — Спасибо тебе, господин! За твой дар художника… И за то, что ты есть. Без тебя я до сих пор был бы несчастен или вообще мёртв. Иннидис не знал, что на это ответить, и какое-то время они просто смотрели друг на друга. Вообще-то слишком долго смотрели. Неприлично долго. — Я правда рад узнать, что тебе тоже была дорога статуя Эйнана, — наконец сказал Иннидис и повёл головой в сторону двери. — Но сейчас... ты можешь идти. Вильдэрин красноречиво глянул на лужу под ногами, но Иннидис только отмахнулся. — Потом кто-нибудь вытрет. Или сама высохнет. Ступай же. Ви поклонился и покинул мастерскую.