Сердце скульптора

Иннидис и раньше считал Ви жизнелюбивым человеком, но настолько счастливым видел его впервые — и это оказалось невероятным и восхитительным зрелищем. Наверное, таким Вильдэрин и был раньше, до всех своих злоключений, и теперь Иннидису стало ясно вдвойне, чем он привлёк внимание царицы Лиммены. Вовсе не только красотой — вне всякого сомнения, юных красавцев во дворце и без него было в избытке. И вряд ли только умением танцевать и прочими талантами. Куда вероятнее, что владычица почувствовала неуловимо волшебный, неброский свет и душевное тепло, исходящие от счастливого Ви. Потом она, правда, предпочла своему наложнику Адданэя Кханейри. Наверное, у неё были на то причины, Иннидис не брался судить. Золотоволосый и ясноглазый, тот, бесспорно, был очень хорош собой, но, если верить многочисленным слухам, не дорожил душевной близостью и не отличался преданностью. Ко всему прочему выяснилось, что он выживший наследник престола степных варваров Отерхейна. Царица узнала об этом слишком поздно, что обернулось для неё и всего рода Аррити настоящей бедой. А ведь могла бы и дальше наслаждаться любовью искренне преданного ей Вильдэрина, пусть он и был только рабом. Даже когда Ви обращался к кому-то просто по делу, живущая в нём тихая радость едва ли не осязалась, — и люди не могли не улыбаться в ответ. Иннидис и за собой это заметил, хотя по себе неправильно было бы судить, ведь он и так сходил по Вильдэрину с ума. Зато улыбки других говорили о многом. Когда Ви позировал для статуи Лиирруна, то больше не выходил из образа, а в перерывах был так очарователен, что Иннидису хотелось смотреть и слушать его, не переставая. А иногда Ви вёл себя просто умилительно. Например, в тот раз, когда они работали над статуей почти весь день и во время очередной передышки в мастерскую на звук гонга поднялась Чисира. — Принеси нам, пожалуйста, чего-нибудь перекусить, — попросил Иннидис. — И выпить что-нибудь освежающее... щербет. А ему, — он кивнул на Ви, — можешь принести ещё и ту гадость, которую он обычно пьёт. Вильдэрин издал негромкий смешок, но стоило Чисире выйти за дверь, вскочил следом и с испуганным возгласом «Нет!» бросился к выходу. — Ты куда собрался? — Остановить её! Чисира не умеет готовить кофе! И Сетия тоже! — Ты в таком виде собрался их останавливать? Ви посмотрел на себя в одной набедренной повязке и подлетел к клинии с явным намерением одеться. — Да успокойся ты, — рассмеялся Иннидис и сам выглянул за дверь. Чисира не успела уйти далеко, так что он просто крикнул вдогонку, что ту гадость можно не приносить. — Это вовсе не гадость, господин, — мягко упрекнул его Ви и с лукавой улыбкой добавил: — Когда-нибудь ты сам распробуешь, обещаю. Иннидис в этом сомневался, но спорить не стал. Очередной этап работы над статуей подошёл к концу, можно было приступать к проработке деталей, но Иннидис прервался на пару недель ради небольшого заказа. Как раз в это время Ви начал иногда пропадать ночами: уходил вечером, а возвращался под утро. И как успевал выспаться перед утренней работой? Должно быть, не успевал. Иннидис знал об этих его отлучках, потому что сам не мог спокойно уснуть, пока Ви где-то бродит. То и дело прислушивался, не скрипнет ли засов, не хлопнет ли дверь на заднем дворе, нет-нет да выглядывал туда из окон покоев и чувствовал себя донельзя паршиво и глупо. Ни дать ни взять старый ревнивый муж, подстерегающий молодую изменницу. Тьфу! И ведь не запретишь ему эти ночные похождения! По крайней мере, до тех пор, пока они не мешают работе. Сам дал Ви свободу, теперь Ви и решать, как ею пользоваться — хоть для встреч с юной красоткой, хоть для чего угодно другого. Или он рассчитывал, что этот прелестник будет безвылазно торчать в его доме? После пятой такой отлучки Иннидис не выдержал и расспросил Ортонара, когда тот пришёл обсудить хозяйственные расходы. — Смотрю, Ви у нас повадился куда-то уходить на ночь глядя, — как бы невзначай проронил он. — Никак завёл себе подружку? — Насчёт подружки мне ничего не известно, господин, — со всей серьёзностью ответил управитель. — Хотя парень он молодой, так что всё возможно. У меня, однако, он спрашивал позволения ходить на представления каких-то чужеземных лицедеев в том амфитеатре, что за миртовой рощей. — Но это же так далеко! Пару десятилетий назад древний амфитеатр повредило землетрясением, и с тех пор он был заброшен. Однако на пиру у Роввана Саттериса Иннидис и впрямь слышал, будто совсем недавно там обосновались какие-то чужестранцы. Впрочем, представлений они тогда или ещё не давали, или почти не давали, или же о них мало кто знал. Ви наверняка наткнулся на иноземцев в те несколько дней у Хатхиши, и чем-то они его заинтересовали. — Именно что далеко, господин, — кивнул Ортонар. — Если пешком, то часа четыре на одну только дорогу туда-обратно. Поэтому я хоть и позволил ему эти отлучки, но сразу предупредил, что если это начнёт сказываться на работе, он должен будет либо прекратить их, либо нам что-то придётся решать с его обязанностями, оплатой и вообще нахождением в этом доме. Надеюсь, я всё верно сказал? — Да, пожалуй… — рассеянно протянул Иннидис, обрадованный, что дело, кажется, всё-таки не в любовных свиданиях. Хотя одно, впрочем, не исключает другое… — Ну и я подумал, что он ещё очень молод, и эти ночные прогулки пару раз в неделю не должны так уж сильно на нём сказаться. Когда мне было столько, сколько ему, я запросто мог всю ночь провести за вином и музыкой, а с утра как ни в чем не бывало трудиться в отцовской лавке. — Хорошо, Ортонар. Но если вдруг что-то изменится, скажи. Ви хоть и молод, но не стоит забывать, что часть своей молодости он провёл на рудниках, а значит, может быть не так здоров и вынослив, как ты в своей юности. «А ещё это попросту опасно, — мысленно добавил Иннидис. — Эти похождения ночью по окраинам». У Ви, конечно, сейчас уже был нож, подаренный Аннаисой, как и у всех свободных людей, да только вряд ли он умеет им правильно пользоваться. Это на Иннидиса с его мечом или кинжалом вряд ли рискнёт напасть кто-то из городского ворья, а вот на Ви — да. К тому же его любовь к нарядам и украшениям способна ввести преступников в заблуждение, заставив поверить, что перед ними человек с деньгами. Откуда им знать, что Ви долго и нудно откладывал медяки, чтобы позволить себе очередной браслет. Хотя если так продолжится, Иннидиса его меч тоже не защитит, он попросту разучится им владеть. Когда в последний раз тренировался? Полгода назад? Надо бы напроситься в гости к Яккидену. Кто-кто, а друг и дня не проводил без тренировки, так что мог потренировать и его. Главное, не напиться с ним после этого. Ну или напиться не слишком сильно… На следующий день Ви снова ушёл. И хотя Иннидис уже понимал куда, всё равно волновался. Пожалуй, он ещё никогда не был так рад, что окна покоев выходят на задний двор и можно время от времени посматривать на калитку. Склонившись над поэмой «Яд страстей», он пытался читать при свете жировой лампы, но не особенно вникал в смысл — ждал возвращения Ви. Теперь он ощущал себя скорее докучливой наседкой, чем ревнивым супругом, но это было не менее глупо. Иннидис в очередной раз выглянул в окно, и до ушей донёсся тихий лязг засова. Дверца отворилась, залаяли и тут же смолкли собаки, а Ви двинулся к дому по узкой дорожке, еле освещённой далёкими звёздами и мутным светом единственного фонаря, подвешенного у входа в конюшню. Из неё выглянул Хиден, махнул ему рукой и снова скрылся. В дом Ви почему-то не зашёл, а, пошатываясь, словно пьяный, тяжело опустился на длинную деревянную лавку возле огромной бочки, в которой отстаивали глину, и низко склонил голову. Затем начал медленно крениться влево, — и вот уже лежал на лавке, свесив с неё ноги, и, кажется, спал. Надо бы разбудить и отправить его в комнатёнку, чтобы хоть несколько часов, оставшихся до рассвета, поспал в кровати. Снова и с особой остротой ощущая себя наседкой, Иннидис взял со стола лампу и спустился на задний двор. Ночной мотылёк с сухим шорохом бился о пергаментный колпак светильника, затем подлетели ещё несколько, и теперь вокруг трепыхалась целая стайка. Иннидис поставил лампу на крышку бочки и приблизился к лавке. Ему следовало бы потрепать Ви по плечу, чтобы разбудить и отправить в дом, но вместо этого неудержимо захотелось коснуться шелковистых волос, упавших на щеку и наполовину скрывших лицо. Почти не соображая, что делает, Иннидис присел возле него и осторожно сдвинул густые пряди, заправил их за ухо. И на этом бы ему остановиться, но нет. Пальцы сами потянулись погладить Ви по голове — и погладили, а затем он склонился ниже, втянул ноздрями дымный аромат его волос, и снова провёл по ним рукой, по всей длине, и ещё раз. Они были мягкие, гладкие и почему-то прохладные… Он притронулся к ним вновь, но тут заметил, что глаза Ви уже открыты: прикосновение его разбудило. Иннидис отдёрнул руку и отшатнулся. — Ты проснулся только что? — Да… — сонным голосом отозвался Вильдэрин, но не успел Иннидис вздохнуть с облегчением, как тот тихонько добавил: — Мне очень приятно, когда ты вот так гладишь мои волосы… «Я бы тебя ещё и поцеловал», — хотел бы сказать Иннидис, и от одной только мысли бросило в жар, так что он с трудом взял себя в руки. Быстро поднялся с лавки, радуясь, что в полутьме хотя бы не видны пылающие щеки. — Я просто хотел тебя разбудить, — поспешно сказал он, — я не собирался трогать твои волосы. Иди к себе, тебе нужно поспать хотя бы немного, и лучше не здесь. — Да, конечно, — негромко откликнулся Ви, садясь на лавке. — Я вроде только на минутку присел, даже не заметил, как заснул. Но знаешь, я очень этому рад, — он вскинул на него свои прекрасные тёмные глаза, — у меня даже мурашки по коже, так мне понравилось… — Ступай в дом, Ви. Завтра приходи после обеда, расскажешь, как тебе понравилось представление этих… артистов? Ты же к ним ходил? — Но я имел в виду вовсе не… — начал он, но осёкся, выдохнул: — Да, господин, как скажешь. Доброй ночи, и да будут благосклонны к тебе боги. Сердце Иннидиса выпрыгивало из груди, на лбу выступила испарина. Ещё немного, и он забыл бы все обещания, данные себе же, и увлёк Ви обратно на эту скамью, прильнул к его губам, а потом… «Нет, хватит! — осёк он себя. — Иначе всем будет только хуже!» Ви поклонился и медленной, но ровной походкой — значит, всё-таки не пил — двинулся к дому. Иннидис стоял, глядя ему вслед, и сгорал от мучительного, почти необоримого желания, которому сегодня только чудом не дал воли. Но надолго ли ещё хватит этой его воли? Тем более теперь, когда Вильдэрин сказал то, что сказал. И если первую его фразу ещё можно было объяснить тем, что произнёс он её спросонья, и мало ли кто ему там привиделся во сне, то вторая, прерванная Иннидисом, не оставляла места для сомнений. «У меня даже мурашки по коже», — сказал Ви. Мурашки от его, Иннидиса, прикосновений… Мысль об этом вызвала одновременно восторг и острую тревогу. Насколько всё-таки было бы правильнее и проще, будь Вильдэрину безразличен или даже неприятен его интерес, который Иннидис уже отчаялся скрывать, хотя по-прежнему пытался. У него плохо получалось. А теперь, когда Ви готов был ответить ему взаимностью — искренне или нет, уже второй вопрос, — такие попытки станут и вовсе безнадёжными. Ничего, совершенно ничего хорошего не выйдет из любовных отношений между господином и слугой! Ви всегда будет смотреть на него немного снизу вверх, а он, должно быть, так и продолжит относиться к нему покровительственно: вот как сейчас, как если бы тот нуждался в постоянной заботе и опеке. Их ждут тщетные потуги стать друг другу ровней хотя бы в собственных глазах, а за этим неминуемо последуют боль и разочарование. Но противоречие между тем, чего хочется, и тем, что говорит разум, мучило Иннидиса уже сейчас… Всё-таки надо будет отправиться к Яккидену не только чтобы потренироваться, но и чтобы напиться. На следующий день Вильдэрин действительно явился после обеда, хотя вчера Иннидис позвал его лишь для того, чтобы прервать тот опасный разговор. Хотя и нынешняя встреча была опасна — как и любая другая встреча с ним. Не говоря уже о совместной работе в мастерской. Да и вообще о проживании в этом доме. Хотя услышать от Ви лично, куда он уходит и чем занят, было нелишне. Возможно, надо будет избавить его от части обязанностей. Ортонар не знал, но у Иннидиса не было цели вечно держать освобождённых невольников в услужении. Вообще-то он всегда радовался, если они находили себе что-то по душе, покидали дом и начинали свою, новую жизнь. Жаль, что Орену это так и не удалось. Да и Чисире… Если Вильдэрин уйдёт — а однажды он, конечно, уйдёт, — то Иннидис испытает не самые приятные эмоции, но слушать-то он собирался разум, а не сердце. — Проходи, Ви, садись. — Он кивнул на чёрный кованый табурет. — Ортонар рассказал, где ты бываешь, но я хотел бы узнать подробности. Почему ты ходишь вечерами в тот заброшенный амфитеатр и что там за лицедеи такие появились? — Это напоминало какой-то допрос, и Иннидис пояснил: — Я спрашиваю, чтобы понять: ты бываешь там просто чтобы посмотреть их представления? Или, может, у них есть для тебя какая-то работа, и ты думаешь её получить? Я не возражаю ни против того, ни против другого. При условии, конечно, что ты больше не станешь лишать себя сна, — усмехнулся он, — а потом засыпать у меня во дворе на лавке. — Извини за это, господин, — сказал Ви, но виноватым не выглядел, а его взгляд из-под изумительно длинных ресниц показался Иннидису даже дразнящим. Может, и правда лишь показался. — Я больше не допущу ничего подобного. И это… эти мои посещения того амфитеатра, они временные. Хотя очень важны для меня, и я буду счастлив, если ты позволишь и дальше туда ходить. — Я ведь уже сказал, что не возражаю. В целом. Но я должен точнее понимать, что это значит для тебя и к чему ведёт. От этого зависит, как в дальнейшем будет устроена твоя работа здесь, у меня. — Да я ещё сам толком не понимаю, господин. — Ви сокрушенно покачал головой. — Я наткнулся на них, на этих лицедеев, когда гулял, в один из тех дней у Хатхиши. И тогда они сказали, что в ближайшее полнолуние у них будет зрелище и что мне можно прийти посмотреть. Я и пришёл. И то, что я увидел, так поразило меня! Это совсем не похоже на тот театр, к которому мы привыкли здесь, в Иллирине! — Его глаза заблестели, в голосе зазвучал восторг. — У них нет ни масок, ни долгих песнопений, и они всё показывают своими лицами! Знаешь, как мы с госпожой Аннаисой в танцах, только они наносят на лица ещё больше краски. И говорят словами, прямо как в жизни! Вот как мы с тобой сейчас говорим, только громче. — От переполнявших его эмоций он даже подался вперёд, а на скулах проступил матовый румянец. — Правда, из-за этого им нельзя собирать там много зрителей, а то те, кто будет сидеть наверху, почти ничего не увидят и не услышат… Но им не очень-то и нужны здесь зрители. Хотя кого-то они всё равно зовут, вот как меня, а кто-то сам приходит… — Зачем устраивать представления без зрителей? — не понял Иннидис. — Эти люди — лицедеи из Сайхратхи, — медленно проговорил Ви, — и они показывают в том старом амфитеатре зрелища… или проводят что-то вроде мистерий… я не совсем понял… не для других людей, а для Унхурру. Это их бог, покровитель искусств, создатель и разрушитель миров. Эти люди здесь ненадолго, всего на несколько месяцев, потом отправятся к востоку, на побережье, а после вернутся в Сайхратху. И на этом их священное путешествие закончится. — Что-что? Священное путешествие? Ви прищурился и приложил пальцы к подбородку, как если бы задумался о чём-то или пытался сформулировать мысль. — Так они называют свой путь по стопам Унхурру. Великий Унхурру шёл в пустоте, и от тех мест, где ступала его нога, начинал рождаться и разрастаться наш мир. Всего Унхурру сделал семь таких шагов. Последний из них, седьмой, в самой Сайхратхе. А здесь, подле Лиаса — пятый. У побережья, в провинции Нарриан, куда они отправятся после, шестой. Считается, что когда Унхурру двинется в обратную сторону — сделает шаги в обратном направлении, — мир исчезнет в пустоте так же, как возник из неё. Но жители Сайхратхи верят, что когда кто-то из людей искусства — лицедеев, поэтов, танцовщиков или музыкантов — проходит путём Унхурру и прославляет на этом пути его деяния, то этим отодвигает конец мира. Иннидис прежде мало интересовался сайхратскими представлениями о мироздании, но рассказ Вильдэрина звучал весьма любопытно. И снова вышло так, как случалось уже неоднократно: он рассчитывал с Ви на короткий разговор по делу, а получалась длинная беседа. — То есть это их действо — по сути богослужение? — Что-то вроде… И когда они вернутся в Сайхратху и этим закончат свой путь, то получат право выступать в главных храмах и во дворце правителей. Многие из них, как мне показалось, и так люди небедные. Путешествуют с охраной, не берут за свои выступления обязательную плату — только если зрители сами захотят что-то оставить. Но после священного пути они станут ещё и очень почитаемыми там, у себя на родине. — И откуда ты всё это знаешь? — удивился Иннидис. — Это они тебе рассказали? — Что-то я и в самом деле услышал от них, а что-то знал до этого, когда начинал учить сайхратский. Ещё там, во дворце. Я и историю о споре Унхурру с демоном, которую они здесь показывают, услышал ещё от наставника по сайхратскому… — А у них всё время одно и то же действо? — Не совсем... Для каждого места из семи у них разные представления, и они связаны непосредственно с тем местом. И все прославляют Унхурру, его подвиги в человеческих воплощениях. Здесь, под Лиасом, зрелища устраиваются вечером, при свете заката и огней, и ранним утром, на самой заре. Тех, утренних, я ни разу не видел, а вечерние… их две истории. Они их чередуют. — И что же, тебе не наскучило? Сколько раз ты уже видел каждую из них. — По три раза… но я же не из-за этого… — Из-за чего же тогда? Ви пожал плечами и как будто слегка застеснялся. — Когда я пришёл к ним в третий раз, они дали мне сыграть один из образов. Крошечный. Даже без слов. Очень простой, но мне… но я… Я сам удивился, как это увлекло и воодушевило меня! А вот Иннидис не удивился. И правда, что ещё подошло бы Вильдэрину больше, чем это не совсем обычное лицедейство? С его-то выразительным лицом, умением передавать эмоции, красиво двигаться и говорить. Наверняка эти артисты что-то такое в нём разглядели, раз позвали чужака в своё действо. — Но они тебе за это хоть заплатили? — Представляешь! — воскликнул он. — Я об этом не просил, не думал даже, но… да. Пусть и не сразу. В тот раз зрителей толком не было, и денег никто не оставил. И в следующий раз тоже. Зато потом, когда людей стало больше, а я уже начал изображать ещё и старуху, они дали мне сразу пять аисов! — Кого-кого ты начал изображать? — не удержавшись, хохотнул Иннидис. — Старуху? Что, правда? И без маски? Ты? Даже опустим то, что ты мужчина, но… сколько тебе лет? Двадцать? — Двадцать мне было, когда ты меня спас. А сейчас уже двадцать один, скоро двадцать два. И… меня же переодели, — с лёгким недоумением пояснил Ви. — У меня были серые льняные нити вместо волос. И краску на лицо нанесли… Меня попросили изобразить старуху как раз потому, что у того артиста, который изображал её раньше, было целых три роли, он еле успевал переодеваться. — Всё равно, — Иннидис с весёлым удивлением покачал головой, — даже не представляю! — Мори понравилось, — пожал Ви плечами. — Он сказал, что хорошо получилось. — Так Мори это видел?! — спросил Иннидис, не зная, то ли опять изумляться, то ли опять хохотать, то ли всё вместе. — Мори был там со мной два раза… …Да, Мори дважды ходил с ним в амфитеатр. В первый раз Вильдэрин сам попросил об этом, опасаясь, что не найдёт дорогу, а увидеть представление очень уж хотелось. В последний раз он наслаждался зрелищами давно, ещё живя во дворце, после же видел только шахту, городские улицы и дом Иннидиса. И хотя последнее стало мило сердцу, но побывать где-то ещё, кроме сада, купален и торговых рядов, было интересно. Мори не пришлось долго уговаривать, он и сам был рад поглазеть на представление. А вот Чисира с ними не пошла. Сказала, что не потащится в такую даль, чтобы вернуться за полночь, а потом вставать на заре, она не настолько глупа. Ну а они с Мори оказались достаточно глупы. Вильдэрин особенно. Всё-таки приятель, в отличие от него, пожертвовал сном всего два раза: первый — из любопытства, а второй… вообще-то тоже из любопытства. И потом всю обратную дорогу потешался над ним в образе старухи — проводницы в мир мёртвых. Впрочем, Мори и после первой вылазки в амфитеатр посмеивался. И Вильдэрин сам на себя это навлёк: не стоило хвастать тем, что лицедеи, увидев его, сразу вспомнили. В тот вечер одна из артисток — высокая кучерявая женщина — указала на Вильдэрина со словами: — О, смотрите, тот черноглазик пожаловал! Произнесла она это на сайхратском, и Мори не понял бы, если б Вильдэрин сдуру не перевёл, довольный, что его узнали. С тех пор приятель нет-нет да подтрунивал, называя его черноглазиком, ещё и Чисире с Ореном рассказал. Вильдэрин возмущался, а точнее, разыгрывал возмущение, хотя всем было ясно, что он не в обиде и вообще всё это просто-напросто весело. Наверное, артистам его тёмно-карие глаза и правда казались чёрными, ведь у большинства из них радужки выглядели прозрачными, красивого янтарного оттенка или густо-жёлтыми, как песок, которого в Сайхратхе, если верить письменным источникам, было много. Волосы у чужеземцев были вьющимися и тёмными, но не чёрными, а скорее как кофе, а кожа — золотистой, словно мёд. Чтобы не выделяться среди местных жителей, одевались они на иллиринский манер, но в театральном действе возвращались к сайхратскому облачению. И вообще-то оно не сильно отличалось от нарядов иллиринских вельмож. Те же тонкие яркие ткани, украшения и часто открытые руки, разве что у женщин более широкие и многослойные платья, а у мужчин штаны так сильно расширяются книзу, что издалека и их можно принять за юбки. Впервые увидев представление, Вильдэрин не сдержался и по окончании зрелища вместе с Мори подошёл к лицедеям на опушку миртовой рощи, где стояли их навесы из кожи и грубого вощёного льна. Артисты уже разместились там, чтобы поесть и отдохнуть, однако Вильдэрин всё равно решил поделиться своими восторгами. Быстро понял, что его знаний сайхратского не хватает, чтобы выразить всё, но тут на помощь пришёл рыжеватый мужчина с острой бородкой — переводчик, которого лицедеи наняли на всякий случай. Он и пересказал им, что Вильдэрин от восхищения забыл о реальности, времени и даже о том, кто он такой, будто сам стал участником божественных событий. И хотя не все слова богов, героев и демонов были ему знакомы, всё равно он уловил смысл. — Так приходи снова, Черноглазик, — выслушав переводчика, сказал приятный сухощавый мужчина с полностью седыми волосами. Вильдэрин с радостью принял приглашение и явился снова, невзирая даже на то, что на представление пришлось в прямом смысле бежать, чтобы успеть туда после занятия со своей весьма способной, но капризной ученицей. Вернулся он опять сильно за полночь: ещё и потому, что и в этот раз не смог уйти, не выразив восхищения и не показав те эпизоды, которые особенно впечатлили. Наверное, его ужимки выглядели забавно: лицедеи переглянулись и вдруг предложили поучаствовать в следующем действе. Вильдэрин сначала не поверил, а потом издал какой-то неприлично дикий крик радости, чем снова вызвал у артистов смех. Переводчик по имени Манадир чуть позже признался, что так сразу и подумал, что Вильдэрина позовут участвовать в представлении. — Они всегда зовут к себе на время кого-то из жителей тех мест, где останавливаются. Это чтобы местные боги благоволили. Главное, чтобы этот житель сам хотел присоединиться и чтобы не был совсем уж бездарным, иначе это оскорбит Унхурру. И вот, ты им подошёл. Они сразу думали, что подойдёшь, вот и дали тебе имя. — Имя? — Имя, прозвище… неважно, - отмахнулся он. — В Сайхратхе артисты не пользуются именами, данными при рождении, а получают новые. Часто забавные, похожие на что-то детское. Белогривка, — он указал на седовласого мужчину, затем кивнул на худенькую смешливую девушку с острыми зубками. — Тушканчик. А это, — взмах руки в сторону высокой кудрявой женщины, которая первая узнала Вильдэрина, — Вьюнок. Ну а ты теперь, похоже, Черноглазик. Если произносить по-сайхратски, то для нашего уха звучит не так уж и странно, но смысл, конечно, от этого не меняется. — А почему так? Почему они не используют настоящие имена? — В обычной жизни используют. Но в своём ремесле... в своём служении они вроде как считаются совсем другими людьми. Но я не могу объяснить это толком, и сам-то не очень понимаю. Я ведь всего лишь наёмный переводчик. — Ладно, — пожал плечами Вильдэрин. — Черноглазик вроде неплохо звучит. Даже на иллиринском. По-сайхратски же это звучало и вовсе великолепно: Текерайнен. — Они тебе потом ещё и заплатят чего-нибудь, — подмигнул Манадир. — Как только зрителей станет больше. А их всегда становится больше, как только слухи расходятся по окрестностям. Сами артисты всё равно не могут пользоваться деньгами и подношениями, вот и жертвуют их либо в храмы нашим богам, либо своему Унхурру, либо отдают местным вроде тебя, кого допустили в своё священнодействие. На оплату Вильдэрин даже не рассчитывал: поучаствовать в представлении и побыть кем-то другим само по себе было наградой. Он и танцевать так любил в том числе и поэтому — из-за возможности перевоплотиться то в бога, то в демона или злодея, то в любовника… Но всё-таки в танцах многое было условно и, помимо выражения лица, обозначалось с помощью жестов, определённых движений и символических рисунков на теле. Здесь же всё выглядело таким настоящим, и даже речь велась почти как в жизни! И тем не менее, когда он начал играть и во второй истории, ему и правда заплатили. В первой-то Вильдэрин был бессловесным призраком, сторожащим тропу к сокровищам, а вот во второй превратился в старуху: она трясущейся рукой указывала путь герою и дребезжащим голосом говорила всего одну фразу: «Эта дорога ведёт к смерти», — после чего сама умирала. Вчера ночью Вильдэрин возвращался домой, окрылённый сразу двумя событиями — новой ролью и наградой. Он летел через рощу и бежал по тёмным улицам Лиаса, не обращая внимания на редких прохожих, и огонь факела стелился над головой. Только у входа на задний двор Вильдэрин погасил его, окунув в каменную чашу с песком. Бег и упоение так утомили, что к концу пути его шатало от усталости. Он думал, что эта ночь уже не может быть счастливее, — а потом проснулся от ласковых прикосновений Иннидиса. Сердце забилось чаще, а после замерло от недоверчивой радости. От этих едва ощутимых, трепетных касаний зеленоглазого скульптора по коже побежали мурашки, а внутри разлилось чудесное тепло от догадки: «Он в меня влюбился?..» Ведь одного только плотского желания явно недостаточно, чтобы вот так бережно и нежно гладить спящего человека по голове. В ответ на это открытие Вильдэрину до безумия захотелось потянуться к Иннидису и обнять, но осмелился он лишь на то, чтобы пробормотать, как ему приятно. И зря он так рано открыл глаза и этим показал, что проснулся. Лучше бы притворялся спящим и дальше, чтобы подольше наслаждаться мягкими любовными прикосновениями. Иннидис, правда, сделал вид, будто этих касаний вовсе не было или они ничего не значили. Обычно у него плохо получалось прятать горящие желанием взгляды, зато это он умел — изображать, будто ничего не случилось и всё по-прежнему. Вот и сейчас расспрашивал Ви так, будто по-прежнему видел в нём только слугу и бывшего невольника. Несомненно, Иннидис был очень сдержан в поведении и хорошо владел голосом, — но не выражением лица: оно его и выдавало. Яркие глаза смотрели ласково, а в улыбке угадывалась нежность. Иннидис в самом деле радовался за него и действительно интересовался его рассказом! «Мой чудесный зеленоглазый скульптор», — с упоением думал Вильдэрин, мечтая назвать его так вслух, но вместо этого ответил на вопрос: — Мори был там со мной два раза… — Не могу представить тебя старухой, — повторил Иннидис, качая головой. — Покажи! Такого Вильдэрин не ожидал и застеснялся. Там, при других людях, казалось куда проще сыграть роль, чем здесь, при одном только Иннидисе. И всё-таки он поборол робость. Сгорбился, втянул голову в плечи, выставил вперёд подбородок и вытянул скрюченный подрагивающий палец. Скривив губы, прошамкал на сайхратском нужную фразу. В этом была главная сложность — произнести слова громко и разборчиво, но так, как их произнесла бы беззубая старуха. Ещё и проделать это на чужом языке и желательно без акцента. Вильдэрин долго тренировался, и сейчас у него, кажется, вышло даже лучше прежнего. Иннидис оторопел, а затем хлопнул себя по коленям и рассмеялся. — Не могу поверить, что это только что был ты! Они с тобой явно не просчитались! Вильдэрин польщенно улыбнулся его яркой реакции. — Спасибо, господин. Я был просто счастлив, когда они позвали меня в своё действо. И тем более счастлив, что ничего им не испортил. — Ты и не мог, — серьёзно ответил Иннидис. — Я думаю, тебе действительно такое подходит. Жаль, что эти лицедеи здесь ненадолго, но, может, потом появятся другие, к кому ты мог бы присоединиться… Мне всегда очень приятно, когда такие, как ты… бывшие невольники, я имею в виду, находят что-то своё, для себя. Жаль, что Орен пока не нашёл… — Почему ты так считаешь, господин? — Вильдэрину всегда казалось, что Орен вполне доволен жизнью: спокоен, весел, с удовольствием возится на заднем дворе и не выглядит человеком, которому чего-то не хватает. — Ты же слышал, как он поёт! Разве должен человек с таким голосом быть простым работником? Хатхиши и вовсе сказала, что ему бы в храмах петь. — Но ведь он сам это выбрал — остаться здесь. Иннидис только недоверчиво передёрнул плечами. Вильдэрин и прежде замечал, что тот, всячески поощряя бывших рабов принимать решения, сам их выбору зачастую не доверял, будто считал их неспособными сделать его разумно и осознанно. Может, в случае с самим Ви такие опасения и не были напрасны, ведь он сам порой не понимал, чего хочет на самом деле, должен ли чего-то хотеть — чего-то большего — и вообще запутался, чувствуя то безмятежную радость, то сосущую тревогу. Но Орен и Чисира уже давно освоились со своей жизнью и понимали, что им по душе, а что нет. Хрупкая Чисира, например, даром что робкая и пугливая, точно знала, что хочет скопить денег на маленький домишко в одном из селений, чтобы жить своим хозяйством. Теперь, вдвоём с Мори, им будет проще это сделать. — Что, если Орен не желает петь в храмах? — спросил Вильдэрин, думая, как бы осторожнее сообщить о мыслях Орена, не сболтнув при этом лишнего: тот поделился по секрету, что в юности его чуть не лишили мужского естества, чтобы он не потерял свой красивый голос. — Может, ему хорошо именно здесь и именно в роли простого работника? — Да нет же, как такое возможно… — А почему нет? Орен рассказывал мне, что в детстве уже пел и в домах у знатных господ, и в храмах. И ненавидел это. Он вообще не любит петь по обязанности и для кого-то, только когда сам того желает. Вот он и поёт — во время работы, когда кормит кроликов или что-то чинит, когда отдыхает вечерами. И ему нравится именно так. И нравится простая, хоть и не очень лёгкая работа здесь. Если ты помнишь, он ведь не пел даже на том празднике, который тогда устроила госпожа Аннаиса. Хотя она, кстати, пыталась его заставить. — Неужели? — вскинул брови Иннидис. — Как же ему удалось ей отказать? С трудом. Аннаиса преследовала Орена каждый день. Ему пришлось бы сдаться рано или поздно, если б Вильдэрин, видя его мучения, не помог. К тому времени он уже мог совладать со своей упрямой ученицей. Как и на многих неподготовленных людей, на неё тоже действовали ледяные взгляды и холодные нотки в голосе. И хотя Вильдэрин не любил к такому прибегать, порою это бывало полезно. Со знатной ученицей особенно. — Я согласился станцевать с госпожой на празднике, если она оставит Орена в покое. — Согласился? А до этого что же, отказывался? Вильдэрин мог понять его удивление: для человека, не слишком смыслящего в танцах, такой отказ и впрямь выглядел непонятно. — Разница в нашем с ней мастерстве пока ещё слишком велика, господин, — с охотой пояснил он, — и потому заметна. Такого не должно быть, когда танцуют вдвоём или группой. Желательно, чтобы все танцоры были одного уровня. Поэтому ей лучше было танцевать одной, без меня, и поэтому я сначала отказывал. Но потом согласился из-за Орена. Конечно, я убрал из своей части танца самые сложные движения, но всё же… — Ладно, я вроде понял, — протянул Иннидис и криво усмехнулся. — Удивительно, как так вышло, что меня Орен знает уже шесть лет, а тебя чуть больше года, но тебе он рассказал о своих желаниях и детстве, а мне нет. Это даже чуть-чуть обидно. Ничего странного на самом деле в этом не было: для Орена Иннидис всегда оставался господином, невзирая на всю его доброту, а с господами не откровенничают. Это только Вильдэрин такой ненормальный: он делал так в прошлой жизни, делает и сейчас. Однако огорчать Иннидиса таким объяснением не хотелось, пришлось слегка слукавить: — За работой болтать всегда проще. Слово за слово: что-то рассказал я, чем-то поделился он… Так постепенно что-то и выяснилось. Но ты можешь не сомневаться: ему действительно нравится заниматься тем, чем он здесь занят. — Если так, то я рад. Однако вернёмся к тебе… к твоему новому занятию. Иннидис ненадолго прикрыл глаза и потёр пальцами веки: наверное, тоже не выспался. Ведь была уже глубокая ночь, когда он спустился во двор... «…чтобы погладить меня по голове», — толкнулась в виски мысль, и от неё чаще забилось сердце. Вильдэрин до сих пор чувствовал эти прикосновения на своей коже. — Да, господин. — Не стоит тебе бродить среди ночи туда-сюда. Ты и не высыпаешься, и в неприятности по дороге можешь угодить. Лучше бы тебе оставаться с лицедеями с заката и до рассвета, а к полудню возвращаться. Я скажу Ортонару, чтобы освободил тебя от части обязанностей — не самой важной их части. Твоё жалованье, разумеется, тоже станет меньше, но если те артисты станут тебе платить, то ты можешь этого и не заметить. Что скажешь? Что он скажет? Что хотел бы оставаться с сайхратскими артистами до рассвета. И хотел бы возвращаться сюда посреди ночи, чтобы Иннидис снова гладил его по голове… а может, и поцеловал. — Спасибо, господин! Если они согласятся, то я буду оставаться у них до утра дважды в неделю. Я очень признателен, что ты мне это предложил. Иннидис кивнул, а потом сказал, что Ви может идти. Как обычно. *** От обмелевшей Тиусы исходил неприятный запах тины, дохлой рыбы и ещё чего-то подгнившего. Иннидис с Яккиденом оставили коней у коновязи возле тутовой аллеи. Обе лошади принадлежали другу, а свою повозку Иннидис отправил вместе с Хиденом обратно. Пешие, они пересекли реку вброд и, отойдя дальше от берега, углубились в рощу из сосен и эвкалиптов. За ними следовали два раба — несли корзины со снедью, запечатанные глиняные кувшины с вином и два лёгких складных табурета. До заката оставалось часа три, и солнце всё ещё было жарким, а воздух —душным, хотя в тени деревьев дышалось куда легче, чем на открытой местности. Но Яккидена зной не останавливал, и он всё-таки уговорил Иннидиса выйти из особняка на прогулку. — Я уже месяц торчу в этих стенах, выбираюсь только на пиры. Надоело! — воскликнул он и, предупредив жену и сына, велел рабам подготовить всё для прогулки, которая, как все прекрасно понимали, выльется в пьянку. Вообще-то заядлым пьяницей Яккиден не был, но, встречаясь с друзьями, коих у него, в отличие от просто знакомых, было, к счастью, немного, считал своим долгом вместе с ними напиться. Иннидис его в том поддерживал. Благо, что встречались они не чаще пары-тройки раз в год. Сегодня утром они до одури бились на тренировочных мечах и копьях в воинской зале: особняк Яккидена был достаточно велик, чтобы выделить под это просторное помещение, что здорово выручало в летний зной. Любитель подобных забав, Яккиден упражнялся почти каждый день, и, несмотря на его субтильное телосложение, мало кто в Лиасе мог сравниться с ним в искусстве боя. Уж точно не Иннидис. Все их схватки он доблестно проиграл, но и не ожидал иного. Устав и вспотев после тренировки, они посетили купальни, затем провели пару приятных часов за поздним обедом — или ранним ужином, как посмотреть, — вместе с женой Яккидена и их сыном десяти лет. Потом проехались по Монетной улице и главной площади, а ближе к закату решили посидеть на окружённой эвкалиптами поляне на той стороне реки. Несчастные рабы всё это время тащились за ними пешком, а добравшись до поляны, поставили для господ стулья, развели костёр, принесли вино, вяленое мясо, сыр с маслинами и сладости, после чего сели у дерева вдалеке так, чтобы услышать, если их позовут, но не разобрать приглушённую речь. На двоих у этих прислужников было только немного хлеба, зелени и воды. В своём отношении к рабам Яккиден мало отличался от прочих вельмож и считал, что слегка побаловать можно разве что невольников, владеющих каким-нибудь искусством или ремеслом, а трудовых рабов нужно держать в суровых условиях, иначе обнаглеют. Друг почти не бил своих людей и не морил голодом, но их жизнь у него лёгкой не была. Они ели простую скудную еду, носили грубую одежду, работали много, а отдыхали мало. Так что этим двоим сегодня повезло: пока господа будут есть и пьянствовать, они смогут отдохнуть, сидя под деревом. Когда Иннидис только-только проникся мыслями о порочности рабства, то первое время пытался донести это до всех вокруг и наивно полагал, что его поймут. Хотя с чего бы? Раз даже он так долго не понимал своего Эйнана... Очень скоро до Иннидиса дошло, что пока человек сам не захочет об этом услышать, убеждать его не только бесполезно, но порой и вредно: иные вельможи начинают злиться и срываются на тех же рабах. Иннидис давно уже перестал навязывать свои суждения даже друзьям. Да что там друзьям! Он и Аннаисе никогда не предлагал освободить Каиту. В конце концов, племянница сама видит, как живёт её дядя, и либо захочет жить так же, либо, что вероятнее, нет. Он не может её принудить. Они пили крепкое сладкое вино, привезённое с востока страны, заедали сыром и мясом, а друг сетовал, как замучился со своим сыном. — Он только и хочет, что носиться с мечом, а до иных наук и дела нет! — жаловался Яккиден. — Наставники с ним с ума сходят, не справляются. Да мне самому приходится пороть его чуть ли не через день! Хотя что говорить, — он махнул рукой, — я и сам в его возрасте был таким. И ничего, нормальным вырос. Дальше Яккиден говорил о неминуемой войне с Отерхейном, которая пока, после затеянной царём в прошлом году авантюры, ограничивалась приграничными стычками. — Но когда война разразится по-настоящему, я не останусь в стороне, — грозно обещал Яккиден. Иннидис, как и всегда, больше слушал, чем говорил сам, но когда речь пошла о великолепии нового храма, возводимого в Тиртисе на протяжении последних семи лет, приятель едва успевал вставлять хоть слово. Вообще-то они оба уже приближались к моменту, когда вина выпито ещё не слишком много, но уже достаточно, чтобы родилось чувство удивительной душевной близости и взаимопонимания. — Я иногда думаю, — понизив голос и раскачивая пальцем, говорил Яккиден, — что тебе, может, повезло, что ты не обзавёлся детьми, а я, может, с этим поторопился… Потому что этот мой настырный отпрыск — та ещё головная боль. Да и из младшего ещё неясно, что вырастет. — У меня настырная Аннаиса вместо отпрыска, — хохотнул Иннидис. Язык уже начинал заплетаться. — Но чаще я думаю, — будто не услышал Яккиден, — что с Галлесом, может, и тяжко, но вообще-то хорошо, что он есть. Я ж его люблю, и как же я без него вообще… — Так и я Аннаису… — Она у тебя, конечно, тоже та ещё зараза! — рассмеялся Яккиден. — Мой прислужник, вот кто настоящая зараза, — простонал Иннидис, склоняя голову на руки. — Так это… выгони и найми другого. А то вечно ты… Больно добренький. Или лучше вон, раба купи! Он указал пальцем на своих невольников, чьи чёрные силуэты едва угадывались во тьме, сгустившейся за пределами света от костра. — Я же его если куплю, то не для… не потому что… а чтобы. — Да-да, я так и сказал: больно добренький. — Это вовсе не поэтому… не о том... Не потому. — Так а почему же ещё?.. Вино подходило к концу, беседа утратила и стройность, и осмысленность; даже захмелевший, Иннидис это понимал. Яккиден, кажется, тоже, потому что размашистым жестом подозвал рабов, при этом чуть не свалившись с табурета, велел им погасить костёр и собираться в обратный путь. Иннидис встал, поднял взгляд на стареющую луну, висящую над кроной эвкалипта. Голова тут же закружилась, и его повело. Обратную дорогу он запомнил смутно. С помощью рабов они с Яккиденом пересекли высохшую до ручья реку, и Иннидис вымочил в ней штаны по колено. Упал в неё, что ли? Потом взгромоздился на одну из лошадей, даже сам не понял, на которую, а Яккиден велел одному из своих невольников проводить Иннидиса до дома. Раб взял его лошадь под уздцы, и вместе они двинулись по тёмной аллее и улицам города. Вроде бы по дороге Иннидис что-то говорил этому рабу: как ему жаль, что доставил лишние хлопоты, и как благодарен, а то сам бы и не добрался. — Мне это не в тягость, господин, — отвечал невольник, уныло покачивая головой в ответ на его словоизлияния. Дверь в воротах Иннидис открыл сам: было уже сильно за полночь, и Орена будить не хотелось, пусть спит. Сделав несколько шагов во двор, он вдруг осознал, что находится в полной темноте, посреди деревьев, и тут ещё скамейка стоит. Иннидис выругался, не совсем понимая, куда идти и в какой стороне, собственно, дом. И где фонарь, который должен висеть у входа? Слева доносился скрип качелей, и там же, промеж листвы, мерцал слабый жёлтый огонёк. — Эй! — крикнул Иннидис. — Там! Г-где фонарь?! Сюда! В ответ на крик скрип качелей замедлился, потом раздался глухой стук, будто кто спрыгнул на землю. Размытый жёлтый огонёк сначала исчез, а потом возник снова, уже ближе. Иннидис пытался сосредоточить на нём взгляд, но безуспешно. Шуршали шаги, приближался, раскачиваясь, фонарь, постепенно выхватывая из темноты фигуру Ви и подсвечивая его лицо и растрепавшиеся волосы. — Прости меня, господин, — сказал Вильдэрин, подходя. — Я думал, ты вернёшься только утром, вот и забрал его туда. — Он кивнул на фонарь, а следом кивнул в сторону скрытых где-то во тьме качелей, которые всё ещё продолжали тихо поскрипывать. Он был в одной тунике по колено длиной, без шальвар или каких-то других штанов, и размытый мягкий свет красиво обрисовывал его обутые в сандалии стройные ноги. К ним хотелось припасть, провести рукой по икрам и скользнуть ладонями вверх, приподнимая подол... Иннидис встряхнулся, с трудом отрывая взгляд от его ног. Но свет падал и на лицо, с которого смотрели, дурманя, миндалевидные кошачьи глаза. — Ви… О, боги, Ви!.. — бормотал Иннидис, толком не понимая, что собирается сказать. — Проклятье! Чтоб тебя, Ви… До чего же ты, мать твою, прекрасен!.. У меня голова кругом! Голова вообще-то и правда кружилась, а прекрасный Ви немного раздваивался. При очередном взгляде на него к горлу подкатила мерзостная волна, Иннидиса замутило и стошнило под деревом где-то возле скамьи. — До того прекрасен, что тебя даже вывернуло, господин, — с мягкой усмешкой сказал Ви. Иннидис распрямился, вытер губы тыльной стороной ладони и сбивчиво выговорил: — С ума сводишь… меня… Я влюблён… — Правда? — Вильдэрин склонил голову набок, глядя на него с интересом, недоверием или радостью, Иннидис не понял. — Если это правда, то я не постесняюсь напомнить тебе об этих словах. Завтра. Или, — он окинул его как будто оценивающим взглядом, — немного позднее. А сейчас позволь, я помогу тебе добраться до покоев. Он попытался ухватить его под мышки, но Иннидис только замахал руками, высвободился и пробормотал заплетающимся языком: — Н-не, я сам! Всё в порядке. Я сам! Пошатываясь и еле волоча ноги, он всё же добрел до крыльца и поднялся по короткой лестнице. Ви всё это время шёл в полушаге позади, держа руки наготове, чтобы в случае чего подхватить. Но Иннидису это не требовалось, он вовсе не собирался падать. И вообще, хоть и был пьян, хоть ноги и ослабли, но тело подчинялось, мысли были ясные, а слова с языка слетали вполне разумные. И уж конечно, завтра никому не придётся ни о чём ему напоминать, он сам всё вспомнит — даже сейчас неплохо соображает. Пройдя через гостиную к входу на второй этаж, Иннидис запрокинул голову, оценил длину и высоту лестницы и, ругнувшись, повернул обратно в залу, а там повалился на тахту. Ви с растерянным видом постоял над ним, затем наклонился, развязал ремешки на его щиколотках и снял сандалии. Следом пришла очередь пояса с кинжалом — очень кстати, а то ножны неприятно впивались в бедро. Ви расстегнул пряжку и потянул пояс за хвостовик, вытаскивая из-под Иннидиса. Положил на полу возле тахты. Ещё долю минуты посомневался, а затем стянул с него и вымокшие до колен шальвары, сложил их рядом с поясом и кинжалом. — Так может, — прохрипел Иннидис, скользнув пальцами по его руке и ухватив за запястье, — и тунику заодно снимешь? Вильдэрин высвободил руку и склонился над ним, его лицо оказалось совсем близко, а волосы упали, коснувшись щёк, пощекотав кожу. От них веяло чем-то тёплым, древесным. Чем таким он их моет, что они так пахнут? — Я непременно сделаю это, господин, — со всей серьёзностью пообещал Ви. — Но только не сегодня. Он отошёл, а потом и вовсе куда-то исчез. Иннидис закрыл глаза, но уснуть не удалось — голова закружилась, его опять замутило, всё вокруг заходило ходуном, и он снова поднял веки. Как раз чтобы увидеть, как Ви вернулся с кувшином и поставил его на пол возле тахты. — Что это?.. — Лимонный напиток, господин. — Заботливый, з-зараза… — пробурчал Иннидис и больше уже ничего не видел и не слышал. Проснулся он рано, ещё только-только рассвело. Голова болела, во рту пересохло, по телу разливалась даже не слабость — немощь. Он мысленно поблагодарил неведомо кого, кто догадался поставить рядом с тахтой освежающий напиток, способный хоть немного утолить похмельную жажду. Наверное, это всё-таки сделал Ви. Иннидис смутно припоминал, что видел его, когда вернулся, и тот вроде обещал о чём-то ему напомнить. Возможно, о чём-то важном. Надо будет не забыть спросить… Сделав над собой усилие, Иннидис со стоном поднялся с тахты, подхватил пояс с кинжалом, но штаны и сандалии оставил на полу. Мимолётом задумался, кто же его раздевал: тоже Ви? Или он сам это сделал? Но мысли плыли, словно в вязком липком киселе, и думать оказалось больно и неприятно. Он прекратил это занятие. Доковыляв до своей комнаты, рухнул на кровать и тут же снова заснул.