Сердце скульптора

Между навесами сайхратских артистов трещали костры, в котле весело булькало какое-то варево, а вокруг раздавались приглушённые голоса и громкий смех. Представление только что закончилось, и немногие зрители — их набралось два-три десятка — уже разошлись. Теперь сайхратцы, их охранники — несколько хорошо вооружённых мужчин — и переводчик собирались поужинать перед сном. Раньше Вильдэрин в это время уже убегал, желая вернуться домой не перед рассветом, а в ближайшие часы после полуночи. Сейчас же, впервые с тех пор, как начал участвовать в зрелищах, задержался, чтобы подойти к Белогривке, — по-сайхратски его прозвище звучало как Наемийнен. Вроде бы он здесь был главный, к тому же во всех представлениях играл первые роли. Вильдэрин немного стеснялся, опасаясь отказа. Всё-таки одно дело, когда артисты сами предложили ему играть в вечерних представлениях, и совсем другое — просить о том, чего ему не предлагали: дважды в неделю оставаться в их лагере на ночь. К тому же он хотел узнать, можно ли ему в таком случае участвовать и в рассветном действе. Белогривка уже смыл с себя театральную краску и теперь стоял у котла, помешивая варево: в чём в чём, а в этом у артистов не было разделения — в готовке участвовали все, кто находил для этого время и желание. Наемийнен глянул на Вильдэрина с удивлением. — Текерайнен? А я думал, ты уже убежал. Там для тебя, кстати, набралось сколько-то медяков, — он кивнул на чашу для подношений. — Оставь монетку богам, а остальное можешь забрать. — Спасибо, заберу. Но сейчас я подошёл спросить о другом… — сказал Вильдэрин, всё ещё не без труда подбирая нужные слова на чужом языке. — Мой господин позволил мне оставаться здесь до утра, и раз так, то я подумал... может, для меня найдётся какая-нибудь маленькая роль в рассветном представлении? Если, разумеется, я для неё подойду... Лицедей внимательно его выслушал, затем обернулся к другим артистам: — Слышали? Черноглазик хочет участвовать в утреннем действе! Артисты начали что-то бурно обсуждать, а Вильдэрин с замиранием сердца ждал ответа. Они говорили все одновременно и так быстро, что он едва разбирал слова, когда же умолкли, Наемийнен указал на стройного молодого мужчину с кудрявыми волосами, которого здесь так и звали — Кудряшка. Эмезмизен. — Вот он, — произнёс Белогривка, — в утренней легенде играет две не такие уж мелкие роли. И одну с удовольствием уступит. Роль огненного демона. Поскольку лицедеев было всего шестеро, то многие отыгрывали по два, а то и три образа в каждом из зрелищ. Возможно, ещё и поэтому приглашали к себе кого-то из местных жителей, а не только чтоб угодить здешним богам. — Но для этой роли придётся потренироваться, — продолжил Белогривка. — И там нужно будет плясать. — О, я умею! — воскликнул обрадованный Вильдэрин. — Я красиво танцую, правда. — Там не надо красиво, — усмехнулся тот в ответ, — там нужно устрашающе. — Я и устрашающе смогу. — Увидим... Завтра просто поглядишь утреннее представление, а потом Эмезмизен с тобой позанимается. Тебе надо будет выучить слова, говорить их грозно и без сильного акцента. — Я очень постараюсь. Спасибо! — Не стоит, — подмигнул он. — Мы и сами тебе благодарны. А теперь, раз уж ты остаёшься, то сходи с Оленёнком, помоги ей принести воды на завтра. Юная девушка с большими блестящими глазами и доверчивым выражением лица действительно чем-то напоминала оленёнка. Хотя и оленей, и их детёнышей Вильдэрин видел только на картинах и никогда вживую. В одной из историй она играла жрицу, а в другой деву, которой Унхурру в своём человеческом воплощении помогал выбраться из зачарованного лабиринта. Вильдэрину показали, где взять пустые бурдюки — в стоявших в стороне повозках, на которых лицедеи приехали. Лошадей не было. Каждый раз, останавливаясь в очередном месте, они продавали их, а уезжая, покупали новых. Вильдэрин и Оленёнок — Агазенир — захватили факелы и двинулись в южную часть миртовой рощи, к бьющему там из-под земли ключу. Ручей возле амфитеатра пересох ещё несколько недель назад, а иного источника воды поблизости не оказалось, вот и пришлось идти не меньше получаса, переговариваясь лишь изредка. Эта девушка вообще была не слишком разговорчива, да и Вильдэрину было не до бесед: в голове снова и снова прокручивались предыдущая ночь и признание Иннидиса, те его слова, опалившие душу. «Влюблён», — так он сказал, его зеленоглазый скульптор. А Вильдэрин ведь тоже… Если б он только отыскал в себе смелость и признался в ответ! И он отыщет. Иначе с ума сойдёт от неизвестности. Среди деревьев плыли ночные звуки: дуновение воздуха в тёмной листве, далёкое кукование кукушки, возня мелких зверьков и шорох их с Оленёнком шагов по узкой тропинке. В памяти почему-то всплыла другая роща — священная роща возле царского дворца, озеро в лунном свете и то спокойствие, которое всегда его там охватывало… Вильдэрин мотнул головой, прогоняя непрошеное воспоминание: той рощи в его жизни всё равно уже нет и не будет. Как не будет и той, прежней любви. Когда добрались до места и бросили бурдюки на землю, Оленёнок сказала: — Вода набегает не очень быстро, лучше присесть. Она воткнула факелы между камнями, но яркая сегодня луна и без того хорошо освещала небольшую прогалину. Девушка прислонила свой бурдюк к булыжнику так, чтобы вытекавшая из-под него тонкая струйка попадала прямо в горлышко. Затем уселась прямо на землю, и Вильдэрин, последовав её примеру, опустился рядом. Оленёнок задумчиво посмотрела вверх, затем перевела взгляд на него. — Мне нравится приходить сюда за водой, — протяжно сказала она. — Здесь красиво и таинственно, листвой очень вкусно пахнет, и родник так журчит… приятно. — И я рад здесь побывать... А то кроме того первого раза, когда вас встретил, всегда так спешил, что пробегал по роще слишком быстро. Не успевал насладиться. — А ты так торопился всегда… только чтобы успеть на свою… службу? Свою работу? — осторожно спросила Оленёнок, и её голос слегка дрогнул. — Или тебя там ждал… кто-нибудь… важный? — Только другие работники, — усмехнулся Вильдэрин. Он запоздало сообразил, что вопрос она задала неспроста. Это стало ясно по её смущению, особенному блеску в глазах, голосу, дрогнувшему ещё сильнее, и, конечно, по словам: — Ты очень красивый, Текерайнен… И очень милый. В следующее мгновение Оленёнок коснулась губами его щеки и, кажется, сама испугалась этого — тут же отпрянула и отвернулась. Он растерялся, не зная, как реагировать. Оленёнок была очень хорошенькой, но её признание не затронуло ни сердца, ни разума. Потому что там царил совсем другой человек, и при мысли о нём Вильдэрина охватывал жар. Вот и сейчас... Рядом сидела юная красивая девушка, хотела быть ещё ближе, а он мечтал об Иннидисе и едва мог совладать с так не вовремя разгоревшимся возбуждением. В последние месяцы его вообще сильно одолевали чувственные желания, зачастую даже без повода. А ведь ещё какой-то год назад Вильдэрин полагал, что влечения плоти больше никогда его не потревожат. После гибели Лиммены он долгое время вообще ничего не чувствовал, кроме своего горя, и тем более помыслить не мог о плотском наслаждении, даже если бы для этого не требовалось позволения господ. Потом была шахта, но и после, уже оказавшись у Иннидиса, Вильдэрин не ощущал даже тени желания, — будто всё в нём омертвело. Но теперь телесная жажда не только вернулась, но как будто стала ярче прежнего. Даже во снах, когда его не мучили кошмары, то изводили иные сновидения — тягучие, сладко-непристойные, в которых чужие горячие руки и губы скользили по телу, ласкали мужское естество, и он сам тоже целовал кого-то, и было так хорошо и до безумия приятно. А потом он просыпался и доводил себя до разрядки сам, но в какую-нибудь из следующих ночей всё повторялось. Сейчас желание снова зародилось, будто само по себе, и к Оленёнку отношения не имело. Она и сама вряд ли хотела плотских утех с ним — скорее, возвышенных любовных отношений. Если б не её возраст — а выглядела она лет на шестнадцать, — это могло бы показаться странным, ведь до того они почти не общались. Но Вильдэрин сам был немногим младше, когда до безумия влюбился в царицу, и для этого ему хватило всего-то парочки участливых прикосновений и одного взгляда. Так стоит ли удивляться, если и этой юной девушке вскружила голову красивая внешность и несколько добрых слов, оброненных им, может быть, совершенно случайно? К тому же всё вокруг — ночь и серебристая луна, тёплый свет факелов, томное журчание воды и аромат миртовых деревьев — так и навевало любовные грёзы. И конечно, она сейчас вряд ли задумывалась, что уже через два-три месяца ей вместе с остальными артистами предстоит уехать. — Ты тоже очень красивая и милая, Оленёнок, — произнёс Вильдэрин как можно мягче. — Но я… но мне… Извини, но мне нравятся мужчины! — выпалил он, надеясь, что это покажется ей не таким обидным. — Извини! До минувшей весны Вильдэрин и сам не думал, что мужчина может привлечь его как любовник. Зато его наставники, похоже, догадывались, раз в поступном листе появилась та запись: «Раб для постельных утех вельмож обоих полов». — О! Я не знала… Это ты меня извини, — в смятении забормотала девушка. — Если бы я знала… Прости… — Что ты, мне были очень приятны твои слова, — улыбнулся Вильдэрин. — И если бы я любил женщин, точно бы не устоял. Женщины ему, конечно, тоже нравились, но теперь-то он об этом ей уже не скажет. Да и зачем, если сейчас его и впрямь куда сильнее привлекают мужчины. А точнее, один вполне определённый мужчина, и больше, чем просто привлекает. Правда, до недавнего времени Вильдэрин даже мысленно избегал называть это любовью, ведь его чувства к Иннидису хоть и походили на чувства к царице, но и отличались тоже. Он забрал наполнившийся водой бурдюк и подставил следующий, а Оленёнок спросила: — И у тебя есть… друг? — Нет. — Но тебе кто-то нравится? — Он кивнул, и Оленёнок сказала: — Я думаю, что этот человек тоже не останется к тебе равнодушным. — Я очень на это надеюсь... Вообще-то Иннидис уже давно был к нему неравнодушен, но усиленно притворялся, будто видит в нём только прислужника. Это даже немного злило и, пожалуй, в этой злости и крылась разница между тем обожанием, которое Вильдэрин испытывал к царице, и чувствами к Иннидису. На неё он вообще не мог злиться по-настоящему, в его глазах она была непогрешима и неподсудна. Даже сейчас оставалась таковой, хотя он и сознавал, что владычица, как и все, тоже была несовершенна. Сегодня он едва бы смог с уверенностью ответить, чего в его душе в те дни было больше: пылкой и преданной влюблённости в эту прекрасную женщину или же преклонения перед ней, как перед богиней. Иннидису Вильдэрин не поклонялся, порой досадовал на него и сомневался в его правоте. Но ещё больше восхищался — его благородством, милосердием, терпимостью, увлечённостью и почти волшебным даром. Ведь это именно он изваял статую того юноши, которого, оказывается, звали Эйнан. И конечно, Вильдэрин был бесконечно благодарен Иннидису за своё спасение и за ту чуткость, с которой тот отнёсся к изувеченному рабу, едва походившему на человека. Иннидис тогда не только спас его тело, но и отогрел душу. Вильдэрин не встречал таких людей раньше… Теперь он то и дело любовался Иннидисом и постоянно вспоминал его взгляды, а особенно прикосновения, утешительно теплые и будоражащие нежностью. Кажется, они так влияли на него ещё тогда, когда он был доходягой Ви и толком ничего не сознавал... Наверное, именно поэтому, когда Иннидис вернулся из той поездки в Эшмир, так горько было вдруг ощутить его неприятие… К счастью, длилось оно недолго и постепенно сменилось влечением. Сперва это смущало, Вильдэрин даже растерялся и не сразу поверил собственным ощущениям — вдруг показалось? Поверив же, испытал невообразимую смесь чувств: от тревоги и непонимания, что теперь делать и как себя вести, до ответного интереса, почти детской радости и не в меру разыгравшегося тщеславия. От последнего, впрочем, его быстро избавил тот поступной лист... И до сих пор было стыдно вспоминать, насколько вызывающе тогда, будучи в каком-то помутнении, Вильдэрин предложил себя Иннидису. Но был ли тот порыв вызван только стремлением выплеснуть злость и что-то доказать себе и ему? Или к тому времени он уже сам неосознанно хотел возлечь с ним хотя бы раз, а та выходка стала всего лишь удобным способом получить желаемое, не признавая при этом существование самого желания? На этот вопрос уже нельзя было ответить с уверенностью, зато сейчас Вильдэрин не сомневался: он хочет быть с Иннидисом не только на его ложе, но и в его сердце. Такое стремление до недавнего времени казалось пустым и чересчур самоуверенным. И только когда Иннидис погладил его, спящего, по голове, Вильдэрин робко допустил, что такое всё-таки возможно. Тот жест не был мимолётной лаской и потому дарил надежду, что Иннидис испытывал к нему не одно лишь плотское влечение. Окончательно же Вильдэрин убедился в этом вчера ночью, наткнувшись на своего зеленоглазого скульптора в саду. Теперь его «я влюблён» билось в висках, горело под кожей. О, Вильдэрин обязательно напомнит ему об этих словах. И будь что будет. Даже если Иннидис решит, что это немыслимая наглость для слуги — а это так, — и прогонит. — Кажется, всё, — сказала Оленёнок, кивнув на последний бурдюк. Вильдэрин забрал его, закрыл и перекинул через плечо, затем схватил второй. Его спутница взяла два бурдюка поменьше, и вместе они двинулись в обратный путь. Оленёнок, должно быть, всё ещё чувствовала себя неуютно, и потому он большую часть дороги непринуждённо болтал о всякой ерунде. О том, что хочет накопить денег на лиру, и что у его ученицы наконец получились движения, которые раньше не получались, а ещё что много читал о Сайхратхе и хотел бы увидеть её, но она слишком далеко и вряд ли он когда-нибудь туда доберётся. Заодно спросил, почему у артистов такие детские прозвища. — Потому что люди — дети богов, — охотно пояснила Оленёнок. — Вот как человеческие ребятишки играют и подражают взрослым, веселят их, так и служители Унхурру играют в представлениях, подражая богам и учась у них. И богов это тоже радует. — А ты не скучаешь по дому? Всё-таки вы уже второй год в пути. Оленёнок пожала плечами. — Ну, мне нравится странствовать, я с детства о таком мечтала. — И я... — пробормотал Вильдэрин, но тут же добавил: — Хотя знал, что не могу, меня бы тогда никто не отпустил. — А сейчас? Он усмехнулся. — Сейчас на это нужно столько денег, сколько мне и за много лет не заработать. Но, может, в будущем... На самом деле Вильдэрин старался не думать о будущем вовсе. Не потому, что ждал чего-то очень уж плохого, а потому, что ни одно из его прежних ожиданий, хоть ужасных, хоть прекрасных, не сбылось. Так стоило ли тратить силы на попытки что-то предугадать? Когда-то он полагал, будто вся его жизнь расписана наперёд, от рождения до смерти. Даже будучи наложником царицы, он всё равно оставался рабом, пусть и очень ценным, и догадывался, что спустя пять или десять лет уже не будет её возлюбленным, ведь он у неё был не первый такой, а значит, вряд ли стал бы последним. И всё-таки Вильдэрин хотел верить, что стал для неё особенным — особенно любимым — и потому гнал от себя горькие мысли. Неспроста Рэме называла его наивным дурнем. Пожалуй, он им и был, а может, и до сих пор оставался. Но зато каким же счастливым делала его любовь царицы! Вот только он не мог предугадать, что Великая смертельно больна, и что болезнь отнимет её вернее, чем любой соперник. Хотя соперник потом тоже был... Айн, чтоб его! Узнав о её недуге, Вильдэрин несколько дней провёл как не в себе, толком не ел, не спал и плакал ночами. Царица, конечно, заметила его состояние, и он тогда внутренним чутьём понял, что если хочет хоть как-то ей помочь, должен не слёзы лить, а дарить всё тепло, нежность и радость, на которые только способен. Он не сомневался, что останется с ней до самого конца, а потом его жизнь, пустая и горькая, продолжится такой, какой была задумана иллиринскими господами: ещё сколько-то лет он поуслаждает вельмож своими умениями, красотой, молодостью, а может, и телом, а потом, после тридцати, отправится на нижние этажи дворца или в один из невольничьих домов. Там будет обучать подходящих детей — будущих рабов для утех — тому, что знает и умеет сам: изящным искусствам, красивым движениям, манящим взглядам и мастерству украшать себя... Такого будущего он ожидал и боялся, а потом угодил на медную шахту, и там стало ещё страшнее. И снова Вильдэрин считал, будто его завтрашний день известен: в нём была жалкая и мучительная смерть от голода, побоев и болезней. И опять ошибся. Невозможно было предвидеть, что он попадёт в дом Иннидиса. Хотя даже там он первые полгода считал, будто знает, что ждёт его дальше — незаметная, однообразная, тусклая жизнь без ярких чувств, значимых событий и всех тех занятий, которые прежде были дороги. Он только надеялся, что господин будет милостив и не продаст его, а позволит и дальше прислуживать в своём доме. Вильдэрин был абсолютно уверен, что навсегда останется тем безобразным невольником, которого видел в зеркале гостевой комнаты, когда менял повязку на глазу. Потом уже старался и вовсе на себя не смотреть, но это плохо получалось. Зато в полуподвале, куда его переселили, зеркал не оказалось, и он не видел своего отражения ровно до тех пор, пока Мори не заставил взглянуть. Это случилось уже после отъезда Иннидиса. Во время работы они с Мори болтали, и тот, как это за ним в ту пору водилось, без конца говорил о Чисире: что она сказала, что он ответил, о чём они думают, о чём спорят и в чём соглашаются. Он мог обсуждать её часами, так что Ви в конце концов не выдержал и закатил глаза. — Слушай, ну я очень за тебя рад, но сколько ж можно! — Погоди, вот влюбишься в кого-нибудь, я тебе припомню! — рассмеялся Мори. — Если только безответно, — ответил Ви и добавил с усмешкой: — Но не обращай на меня внимания: на самом деле я просто завидую. — А почему это сразу безответно? — не понял Мори. — Ну а кто ж на меня посмотрит, с такой-то физиономией? Он указал на своё лицо пальцем, а в глазах приятеля отразилось недоумение. — А ты вообще-то давно себя видел? — осторожно спросил Мори. Узнав же, что два с лишним месяца назад, расхохотался и в перерыве потащил его к зеркалу в одной из хозяйских комнат. Там их застал управитель Ортонар, отчитал обоих и в наказание нагрузил дополнительной работой, но Ви был настолько счастлив, а Мори так рад за него, что это их ничуть не огорчило. В том зеркале Вильдэрин увидел, конечно, не прежнего безупречного себя, но человека вполне приятной наружности. Веки все ещё были немного отёчными, но глаза открылись и уже не казались такими маленькими и узкими, будто их вовсе не было. Исчезла сыпь, а мелкие шрамы на лбу, скулах и подбородке почти сгладились, а лицо больше не выглядело таким костистым и болезненным. Правда, обрубок уха и багровый рубец сбоку никуда не делись и по-прежнему смотрелись омерзительно — будто длинный жирный червь выползал из обезображенной ушной раковины и извивался на шее. Но немного отросшие волосы уже начинали прикрывать это безобразие, и Вильдэрин надеялся, что когда они станут длиннее, то спрячут его совсем. Хотя бы в этом угадал. А потом опять ошибся. Когда прежняя внешность почти вернулась, когда все узнали, что он музыкант, танцовщик и бывший раб для утех, Вильдэрин решил, что теперь-то господин его продаст, чтобы выручить хорошие деньги, в которых явно нуждался. Уже начал гадать, куда его отправят и что ожидает там. Но Иннидис не только не продал его, а освободил и разрешил остаться. И это вопреки своей тогдашней неприязни, причину которой Вильдэрин до сих пор не понимал, зато безумно радовался, что всё это теперь в прошлом. Несколько дней назад он впервые назвал своё чувство к Иннидису любовью. Он просто не знал, можно ли назвать его как-то иначе, ведь оно было больше, чем сумма восхищения, влечения и благодарности. Оно было сильнее страха быть отвергнутым или показаться нелепым, и Вильдэрин испытывал даже не желание, а потребность выразить это чувство словами. Но тогда его накрыло совсем другим страхом. В голову закралась мысль: раз он сначала влюбился в свою госпожу, а потом в своего господина, то не было ли это — даже это! — предусмотрено теми, кто его вывел, словно животное? Не создан ли он намеренно таким, чтобы любить господ: чтобы тем было приятно держать его при себе? И тогда его любовь такая же ненастоящая, как он сам? Эта мысль раздавила Вильдэрина и едва снова не ввергла в безумие. Благо он быстро вспомнил, что вообще-то другие рабы, с кем он рос, не питали к своим господам каких-то особенных чувств. А значит, его любовь всё-таки не задумывалась кем-то, а родилась в нём и принадлежала ему — и Иннидису. И пусть Вильдэрин не знал, что ждёт их в будущем, и почти не думал об этом, но в груди зрело предвкушение чего-то прекрасного. Обратно в лагерь они с Оленёнком добрались чуть за полночь, и спать оставалось недолго: летом светало рано. Вильдэрину предложили поесть — он отказался, затем показали место под навесом, где можно было выспаться. Сон, однако, пришёл только в середине ночи — заснуть мешали растревоженные мысли и никак не утихающее возбуждение. Наутро, едва только взошло солнце, артисты приготовились играть представление. Зрителей было раз-два и обчёлся: помимо Вильдэрина, пришли ещё двое мужчин и женщина, которым почему-то не спалось в столь ранний час. В этой легенде Унхурру повергал огненного демона, и глядя, как Кудряшка-Эмезмизен изображает этого демона, Вильдэрин понял, что роль действительно будет куда сложнее прежних. Придётся хорошо потренироваться, чтобы достойно её сыграть. Вернувшись от артистов, он присоединился к Мори за работой, но все ещё гонял в голове мысли об Иннидисе и, в отличие от обыкновения, почти не поддерживал разговор. После ужина из последних сил посетил купальню, а возвратившись, был так измотан сомнениями, работой, вчерашней бессонницей и ранним подъёмом, что не стал задерживаться в саду за беседой с другими слугами, а сразу ушёл к себе и проспал до самого утра.

***

Аннаиса и половина слуг уехали в Тиртис — смотреть на царя и годовалую царевну. Правитель, как говорили, должен был посетить только три крупных города, но в последний момент решил заехать и в Тиртис. Теперь туда съезжались, наверное, жители всех окрестных земель и уж точно добрая часть Лиаса. Иннидис не поехал. Вместо этого засел в мастерской, взявшись наконец-то высекать маленькую фигурку из подаренного Хатхиши агата. Собирался сделать кошку, играющую с мышью. Крошечный глиняный эскиз, с которого он переносил образ на камень, стоял перед ним на столе. Помимо Иннидиса, смотреть на царя не поехали ещё трое домочадцев. Ортонар признался, что не любит толпу и все эти праздничные гуляния. Сетия сообщила, что ей и без того есть чем заняться, да и стара она уже для поездок, хотя это, конечно, было не совсем так. Ви ничего не объяснял — просто сказал, что останется дома, хоть Аннаиса и уговаривала отправиться с ними. У Иннидиса его нежелание ехать вопросов не вызывало: мало кому захочется видеть в блеске славы человека, которого когда-то предпочла любимая женщина. Он низко склонился над фигуркой кошечки, выгнувшейся в спине, и тут раздался стук в дверь. — Входи! — крикнул он, уверенный, что это Ортонар явился с каким-нибудь вопросом. Но дверь открылась, и порог переступил вовсе не Ортонар, а Ви. Он казался немного взволнованным, но поздоровался спокойно и поклонился с привычной грацией. Иннидис почти не видел его после своего памятного — а скорее беспамятного — возвращения с дружеской попойки. С тех пор минуло два дня, шёл третий, и, признаться, сегодня Иннидис тоже не ждал Вильдэрина у себя в мастерской. — Ви? — удивился он, глядя, как тот проходит вглубь помещения. — Ты чего-то хотел? — Я? — Он обернулся, и на его лице читалось недоумение. — Ты сказал прийти сегодня в полдень, позировать для статуи. Сейчас полдень. Иннидис не помнил ничего подобного. Он, конечно, собирался продолжить работу над скульптурой, но не сегодня, а только через пару дней. — Не припомню, что говорил такое… — О! Наверное, мне следовало ещё раз уточнить, прежде чем явиться, — повинился его нежданный гость. — Я не подумал, господин, извини. Просто ты сказал, что я должен сегодня прийти, ещё тогда… в ту ночь, когда ты вернулся откуда-то усталый и... — Ты имеешь в виду пьяный? — в замешательстве хохотнул Иннидис. — Конечно, если я сказал тебе об этом в ту ночь, то неудивительно, что совсем забыл. — Мне уйти? Правда, я уже предупредил Ортонара, что сегодня буду тебе позировать, но могу сказать, что всё отменилось, и займусь своей обычной работой. Позволить ему уйти, когда он уже стоит здесь и от его красоты захватывает дух? Нет, Иннидис не обладал такой силой воли. — Оставайся, раз пришёл, — сказал он и, встав из-за стола, выдвинул на середину мастерской отполированную корягу и подошёл к глиняной фигуре полубога, накрытой льняным полотном. — Давай действительно поработаем над скульптурой, раз уж я сам сначала позвал тебя, а потом напрочь об этом забыл. Кстати, как раз хотел спросить: это тебя мне стоит поблагодарить за тот лимонный напиток? Он здорово выручил меня утром. — Да, — только и ответил Ви, почему-то глядя на него выжидающе, словно рассчитывал услышать что-то ещё. Так и не услышав, начал переодеваться. Уже разулся, стянул с себя тонкие хлопковые шальвары и сложил на клинии, оставшись в одной тунике, а затем вдруг снова повернулся к Иннидису. — Ты помнишь что-нибудь ещё из той ночи, господин? — спросил он напряжённым голосом. У Иннидиса сохранилась в памяти лишь малая часть событий и то какими-то вспышками: как он ехал на чужом коне в сопровождении чужого раба, как потом заплутал в собственном дворе, а Ви обещал о чём-то ему напомнить и принёс тот напиток… Так может, Иннидис должен ещё за что-то сказать спасибо? Или извиниться? А то мало ли, вдруг повёл себя грубо. — Почти всё забыл, — покачал он головой. — Надеюсь, я наговорил тебе не слишком много чуши? — Не знаю, господин, — негромко ответил Ви, следя за ним пытливым взглядом. — Зависит от того, что считать чушью. Ты сказал, что я прекрасен и ты в меня влюблён. Это чушь? Его тихие слова оглушили Иннидиса. Сердце в груди подпрыгнуло, голова закружилась, и он отвернулся якобы подготовить рабочее место. И хотя щеки вспыхнули, голос прозвучал на удивление естественно и непринуждённо. — Это не чушь, конечно. Ты ведь и сам знаешь, что красив, а меня как художника всегда восхищала и вдохновляла человеческая красота. Пожалуй, это восхищение действительно чем-то сродни влюблённости… И да, в этом смысле я склонен влюбляться в красоту людей, вещей, природы… — И ещё ты просил, чтобы я снял с тебя тунику. Заодно. Так ты выразился… О бездна! Он правда такое сказал? Оторвать бы свой длинный язык! — Я не должен был, извини! — Он вскинул руки, стараясь смотреть на Ви так, чтобы не столкнуться с ним взглядами. — Если я это сказал, то, право, не знаю, что на меня нашло. С юных лет, как только покинул родовой замок, я справлялся с одеждой сам. Мне уже долгие годы даже в голову не приходило обращаться к прислуге, чтобы переодеться. В любом случае это не входило в твои обязанности, и я не должен был такого требовать. Он рассчитывал, что даже если Ви не поверит в отговорку, то хотя бы притворится, будто верит. Однако тот явно не собирался ему подыгрывать, и по мере того как Иннидис говорил, ожидание на лице Ви сменилось непониманием, затем весёлым изумлением и совсем уж непонятным восторгом. Под конец речи с его губ и вовсе сорвался нервный смешок. — Что ж, не могу не признать, — сказал Вильдэрин, всё ещё усмехаясь, — это было проделано не без изящества. — О чём ты? — О твоей попытке придать своим словам совершенно иной смысл. — Это очень странный разговор, Ви, — нахмурился Иннидис, отворачиваясь и сдёргивая с глиняной заготовки полотно. — Ты вроде пришёл позировать, так давай не будем терять время. — На самом деле ты не просил меня сегодня прийти, я это придумал, — вдруг признался Ви. — Но только это. — Вот как? Ладно, с твоим обманом разберёмся позднее, — махнул рукой Иннидис, стараясь придать этому жесту небрежность. — А пока приступим к работе, как и собирались. — Нет, не надо так! — с немного нервической весёлостью воскликнул Ви и неторопливо, не отрывая пристального взгляда, двинулся к Иннидису. Остановился в шаге от него. — Хватит прятаться от меня за работой или чем угодно ещё. Миг — и Ви сделал ещё шаг. Теперь он стоял так близко, почти вплотную, что Иннидис чувствовал жар его тела и пьянящий, тёплый аромат волос. Из глаз Ви ушла весёлость, он казался взволнованным, а на высоких скулах играл тёмный румянец. — Я люблю тебя, — шепнул он. Узкая ладонь скользнула по щеке в мимолётной ласке, легла на заднюю часть шеи. От кончиков его пальцев в том месте, где они касались шейных позвонков, вниз по спине пробежала волнующая дрожь и, словно маленькие иглы или искры, по коже заплясали мурашки. — Я тебя люблю, — повторил он, приблизив приоткрытые губы к губам Иннидиса, и его необычайно тёмные глаза сияли и влекли, а горячее дыхание обжигало. — И я знаю, что тоже тебе небезразличен, я вижу это, чувствую… Неужели я ошибаюсь? — Нет… — выдавил Иннидис, подавшись к нему и сжав запястье. — Не ошибаешься… — Он застыл где-то между блаженством, сомнениями и страхом, едва узнавая свой будто простуженный голос. Во всём теле пульсировало возбуждение. — Меня даже твой запах дурманит!.. Не было и шанса остаться равнодушным… Вильдэрин шумно втянул в себя воздух, а потом тихо и счастливо засмеялся. — Мой зеленоглазый скульптор, — шепнул он, — я влюбился в тебя до потери рассудка. Дыхание Иннидиса давно сбилось, и он не мог выговорить ни слова. Эти бесстыдно-яркие, как вино, губы находились так близко, что удержаться от поцелуя казалось совершенно немыслимо. И всё-таки он дал себе — и ему — последнюю возможность отступить. — Ви, подожди, послушай… — неловко пробормотал Иннидис, пытаясь как-то успокоить мысли. — Ты уверен, что не путаешь любовь с благодарностью или… чем-то ещё? Ви слегка отстранился и с ласковой улыбкой сказал: — Разве не всякая любовь с чего-то начинается? Со случайного взгляда, мимолётного интереса или разговора? Так что плохого, если моя и в самом деле началась с благодарности? Может, она и началась с неё, но сама ею не является. Поверь, я могу отличить одно от другого! Дыхание Иннидиса снова перехватило, и, кажется, он напрочь утратил способность говорить и даже думать. Уже готов был полностью отдаться чувствам, но Ви понял его молчание по-своему. На его лице вдруг вспыхнула как будто болезненная догадка, и он отшатнулся и отдёрнул руку. — Постой, ты что же… Ты это спросил, потому что не веришь? — голос его теперь звучал осипло и надсадно, а взгляд отравила горечь. — Ты не веришь мне? Это потому, что я был рабом для развлечений? Поэтому ты мне не веришь? Думаешь, я притворяюсь, чтобы… — О боги, конечно нет, Ви! — Вот уж чего он точно не хотел, так это обидеть его своими сомнениями и неспособностью выразить чувства. Теперь Иннидис сам шагнул к нему и сжал его лицо в ладонях. — Я верю тебе, просто… Послушай, ты и в самом деле стал мне дорог, но если между нами что-то начнётся, то это будет не просто несколько встреч на ложе и... — Так разве это плохо? — с воодушевлением перебил его Ви. — Нет, но... я всё это время пытался и, наверное, всё ещё пытаюсь не допустить разочарования в будущем. И мне до сих пор непросто отринуть некоторые опасения. — Но почему? — прошептал Вильдэрин. — Почему ты считаешь, что я тебя разочарую? — Да не ты! А всё то, что будет происходить с нами… потом... после. Нет, пока он так близко, ни одну мысль не получится выразить до конца — в голове сплошные мечтания, чувственные образы и волнующее предвкушение. Иннидис отодвинулся, отвёл взгляд, и только тогда наконец-то смог извлечь из себя что-то связное. Он честно рассказал, что может ждать их в обществе, где пропасть между вельможей и простолюдином ничуть не меньше, чем между господином и рабом. На людях Ви придётся играть роль слуги при господине, а может, и быть слугой по-настоящему. Со временем Иннидису станет от этого неловко, и он начнёт чувствовать себя виноватым. Сам же Ви ощутит себя если и не униженным, то уж точно не равным своему любовнику, что неминуемо отразится на них обоих. Иннидис будет относиться к нему покровительственно, а Ви никогда не станет по-настоящему независим. — И тебе это не понравится, поверь, — заключил он. Вильдэрин внимательно всё выслушал, не перебивая и не двигаясь с места, а потом в недоумении качнул головой и спросил: — Но откуда тебе знать, что именно я буду чувствовать? Ты даже насчёт себя не можешь быть полностью уверен, а я и вовсе другой человек. Ты ведь говорил, что теперь я свободен и могу сам решать, что мне делать. Так почему вместо меня делаешь выводы, что мне понравится, а что нет? — Ну, может, насчёт тебя я и правда ошибаюсь, — вздохнул Иннидис, отходя к окну. — Но уж себя-то я знаю достаточно и могу быть уверен. — В чём? Что даже наедине станешь вести себя со мной, как добрый господин с несчастным прислужником? — Такое вероятно, — с виноватой улыбкой согласился Иннидис. — Не намеренно, конечно, и я бы этого не хотел, но надолго ли меня хватит? Ведь всё, что нас окружает, будет только подпитывать такое поведение. И мы, будучи любовниками, можем так и остаться слугой и господином. Во всяком случае, если они всё же не удержатся от соблазна — а они, скорее всего, не удержатся — не сегодня так завтра, — то Вильдэрин тоже должен понимать, что их отношения вряд ли будут безоблачными. Как только схлынет эйфория, придётся столкнуться с обществом и собственными противоречиями. — Ты так считаешь? — спросил Ви ровно, только слегка изогнув брови. — Ладно, я могу это понять. Может быть, ты и прав. Или нет. Он вернулся к клинии и, оставив Иннидиса в некоторой растерянности, встал к нему спиной. Затем стянул с себя тунику и обернул вокруг бёдер шёлковую повязку, которая теперь всегда здесь лежала. — Ви, ты что делаешь?.. — Как это что? — невинно уточнил он, обоорачиваясь. — Собираюсь позировать. Я ведь для этого пришёл. Вроде как. — Ты серьёзно? После всего сказанного, после всех касаний и вздохов, происходящее сейчас казалось таким нелепым, что Иннидис растерялся. Так и стоял в замешательстве, словно дурак, а Ви меж тем уселся на корягу, глянул на него искоса и кивнул на статую. — Я готов, можешь начинать. Иннидис как во сне подошёл к глиняной модели, а Вильдэрин, даже не повернув к нему головы, сказал: — Хотя стой! Мне требуется твоя помощь. — Что?.. — толком не соображая, переспросил Иннидис. — Волосы. Надо собрать их наверх. — Он указал на змеящиеся по плечам чёрные пряди. — Тебе же нужна линия шеи. Иннидис отстраненно отметил про себя, как быстро они растут, его волосы. Не так давно доходили до плеч, а теперь спускались заметно ниже. — Ты ведь и сам можешь это сделать, Ви, — пробормотал он. Тот даже не шелохнулся. — Могу. «Но не буду», — угадывалось продолжение. Вильдэрин как будто не сомневался, что он подчинится, и оказался прав. Взяв шпильки с одной из полок, Иннидис подошёл к нему сзади и, расставив пальцы, несколько раз провёл ими, как гребнем, по его голове, собрал волосы, а затем скрутил их в узел. — Спасибо, — бесстрастно проронил Ви, когда он закончил. Иннидис опустился возле него, чтобы, как всегда, поправить складки набедренной повязки: для изваяния они каждый раз должны были лежать одинаково. Это было привычное действие, но сейчас воспринималось иначе — ближе, двусмысленнее, чувственнее. Прежде чем встать и отойти, Иннидис поднял голову — и наткнулся на изучающий, словно оценивающий взгляд из-под опущенных ресниц. Глаза Вильдэрина обжигали, хотя были холодны, и на какое-то мгновение Иннидису почудилось, будто это вовсе не Ви на него смотрит, а сам Лииррун взирает. И тогда он ощутил себя — нет, не слугой, но — служителем, склонившимся у ног полубога. Это оказалось очень странное непривычное ощущение, но не сказать что неприятное. Пожалуй, в этом было что-то по-своему захватывающее. Пальцы Ви ласково и смело пробежались по щеке Иннидиса, по шее, а затем он склонился, одновременно приподнимая ладонью его подбородок, отчего по телу снова и неумолимо заплясали, покалывая, тонкие иглы. — А что если и вот так тоже может быть? — спросил Ви. И только тут до Иннидиса дошло наконец, что именно Вильдэрин только что сделал. Затейник, чтоб его! Он тихо рассмеялся и, не удержавшись, коснулся запястья Ви поцелуем. Тот улыбнулся плутовски и в то же время смущённо, и эта улыбка изгнала из его глаз холод. Черешневые губы приблизились к губам Иннидиса, ещё немного, и коснулись бы, но тут Ви вздрогнул всем телом, из его рта вырвалось удивлённое: — Ай! — а лицо исказилось от боли. Он сполз с коряги на каменный пол, согнулся пополам, припав головой к коленям, и обхватил себя руками. Иннидис увидел, что его пальцы мелко трясутся. С ним опять случился один из этих болезненных приступов, и будь прокляты все те, кто на протяжении полугода морил его голодом. — Ви, я могу тебе чем-то помочь? Он только чуть заметно покачал головой: нет. И тогда Иннидис приобнял его за плечи и погладил по обнажённой спине, ощутив под ладонью неровности шрамов. Прошло, наверное, около минуты, прежде чем Ви отпустило. Его тело расслабилось, и он глубоко вздохнул, но так и не разогнулся, не показал глаз. — Ну надо же так… — Он издал вымученный и совсем не весёлый смешок. — И как раз когда я вздумал изобразить из себя опытного соблазнителя. Боюсь представить, как смешно это смотрелось со стороны, — натянуто пошутил Ви и снова безрадостно усмехнулся. Иннидис приподнял его за плечи, пытаясь поймать взгляд. — Никогда твоя боль не показалась бы мне смешной. А соблазнителя тебе и не надо изображать… для меня ты и так… — Правда? — Он вскинул голову, улыбнулся вначале неуверенно, самыми уголками губ, а затем игриво, обнажив молочно-белые зубы, посмотрел чуть искоса, плутовски. — Если это правда, тогда поцелуй меня. И Иннидис поцеловал. Разумеется, он его поцеловал, алчно и задыхаясь от нежности, теряя голову от желания. Он даже не осознал, в какую минуту они переместились из мастерской в его покои, и впервые, уходя, не запер мастерскую на ключ, даже не подумал об этом. Ненасытные, они ласкали друг друга так исступлённо и безудержно, что на их телах не осталось, наверное, ни единого нецелованного и неласканного участка. Иннидис упивался диким, дурманным, пряным ароматом Ви и с тем же упоением смотрел в его затуманенные наслаждением глаза, зрачки которых почти заполнили радужку, и та стала чёрной, как антрацит. Он искал губами губы — и находил, и упивался ими тоже, и терял себя, сам отдаваясь его ласкам, на удивление искусным, хотя удивляться этому и не стоило. Податливый и настойчивый, совсем как в его фантазиях, Вильдэрин выгибался навстречу, тянулся к нему и прижимался так крепко, что тела их как будто сплавлялись воедино. И там, в своих покоях, между прочими ласками, Иннидис наконец сделал то, чего давно хотел: поцеловал обрубок его уха, пробежался губами по шраму и в ответ на его смущение тихо сказал: — Ты ведь не думаешь стесняться меня сейчас? Ты прекрасен весь, хоть со шрамами, хоть без них, и прекрасен не только внешне… Я люблю тебя. Вильдэрин зажмурился от удовольствия и уткнулся лицом ему в плечо. Они провели в покоях Иннидиса остаток дня и ночь: то нежились и разговаривали, то снова отдавались друг другу, то ненадолго засыпали, утомлённые, и опять просыпались. И казалось, что им подчинилось само время, растянувшись в вечность. Лишь единожды Иннидис выглянул из покоев и что-то там наплёл Ортонару, мол, они с Ви работают над эскизом и пусть Сетия принесёт чего-нибудь поесть. Хотя наверняка по его внешнему виду — взлохмаченным волосам и кое-как надетой тунике — было совершенно ясно, как именно они «работали». С утра его разбудили прикосновения влажных губ к шее и тёплое дыхание. Иннидис сразу вспомнил вчерашний день, и на него с новой силой нахлынуло пронзительно-острое счастье, приправленное изумлением: зачем он, глупец, так долго ждал и мучил своими страхами и себя, и его? Он повернулся к Ви, пригладил его взъерошенные после сна волосы и сказал: — Мое пробуждение так давно не было столь прекрасным, что теперь даже не верится. Вильдэрин улыбнулся покрасневшими зацелованными губами, и в его кошачьих глазах расцвела нежность. А потом он вдруг засобирался уходить. — Куда ты? — нахмурился Иннидис, приподнимаясь на кровати. — Так уже утро, мне пора, — одеваясь, ответил он. — Я и так проспал завтрак, а меня ждут на заднем дворе. — О, проклятье! — выдохнул Иннидис, рухнув обратно на подушку. — Этого я и опасался, когда говорил о будущем… Не надо, не ходи сегодня. Это и правда казалось странным и неправильным, если по вечерам они будут предаваться любви, а утром и днём Ви продолжит ему прислуживать. Но как этого избежать, Иннидис не знал. Полностью освободить его от работы значило бы и лишить заработка, а если платить просто так, ни за что, то получится, будто Вильдэрин его наложник. Тоже ничего хорошего. Но хотя бы сегодня, после почти бессонной ночи, полной любовных игр, Ви всё-таки следовало отдохнуть, а не работать с утра до вечера. Тот, похоже, уловил его сомнения. Присел на кровать, тихонько поцеловал в губы. — Если тебя это беспокоит, то, наверное, потом мы что-нибудь придумаем, обязательно что-то придёт в голову… Но Мори мой друг, и сейчас он меня ждёт, я не могу оставить его работать в одиночку, даже не предупредив. — Ты ведь толком не спал этой ночью, — сделал ещё одну попытку Иннидис. — Да, но я отлично себя чувствую. Просто замечательно, — рассмеялся Ви и лукаво добавил: — Тем более вечером ты сможешь обо мне позаботиться. Когда он ушёл, Иннидис думал ещё немного поспать, но не получилось. Слишком воодушевлён и разгорячён он сейчас был, чтобы мирно лежать в кровати. Поэтому вспомнив, что вчера так и не закрыл мастерскую, отправился туда и вернулся к работе над кошечкой. То и дело ловил себя на том, что губы расплываются в улыбке, и нет-нет да спускался в покои, чтобы выглянуть оттуда на задний двор и увидеть Вильдэрина. Слуги наверняка заметили, что Ви не ночевал у себя, а кто-то, может, видел, как утром он выходил из хозяйских покоев. Возможно, обратили внимание и на его распухшие от поцелуев губы и сделали выводы. Скорее всего, сплетничать о них двоих в ближайшее время будут много. Только бы не слишком досаждали Вильдэрину, а уж Иннидису и дела нет до пересудов. Разве они имеют значение, когда он так счастлив, что готов обнять весь мир? Вечером его прекрасный Ви снова пришёл и, словно ничуть не устал за день, отдавался ласкам всё с тем же исступлением, шептал нежности и непристойности и называл Иннидиса своим зеленоглазым скульптором. А чуть позже склонился к его уху с заинтересованным и немного лукавым выражением и вкрадчиво сказал: — И всё-таки мне по-прежнему не даёт покоя один вопрос... Скажи мне, Иннидис: чем же я так сильно раздражал тебя поначалу, когда ты вернулся из Эшмира? Теперь-то ты можешь мне ответить? Иннидис рассмеялся: — Ты раздражал меня тем, что очаровал сразу же, как я тебя увидел. Он очаровывал его и прямо сейчас, когда лежал, обнажённый, рядом, водил пальцами по его груди, смотрел своими жгуче-чёрными глазами и улыбался. Мягкие волосы разметались по плечам и подушке, тепло поблескивая в золотистом свете ламп, и, пьяный счастья Иннидис чуял их одуряющий аромат.